Месть Самурая

Ее лесть была шита белыми нитками. Можно подумать, она получала хоть какое-то удовольствие от этих упражнений в кабинете шефа! Или Валерий приятно удивил ее чем-то. Он поймал себя на мысли, что уже не предвкушает вечерних забав с Жасмин, как прежде. Сегодня, например, ему хотелось, чтобы она ушла поскорее и оставила его в покое.

В дверь постучали.

Валерий окинул взглядом сначала себя, потом любовницу. Подождал, пока она спрячет помаду, и крикнул:

— Войдите!

Это был Володя Голобородько, отвечавший за безопасность Русанова и его клуба. В подчинении Голобородько находилось всего три человека, но все они были опытные, умелые, бесстрашные бойцы. Валерий не раз видел своих телохранителей в деле и знал, что на них можно положиться.

— Вы заняты, шеф? — спросил Голобородько, скользнув взглядом по Жасмин.

Валерий показал ей взглядом на дверь.

— Нет, — сказал он, когда они остались одни.

Голобородько в свои неполные сорок лет обзавелся внушительной лысиной на половину черепа, но не брил голову, как следовало бы в его положении, а носил волосы длиной в полпальца и даже пытался сооружать что-то вроде прически, маскируя плешь. К тому же он зачем-то носил длинные усы, подражая каким-то рок-музыкантам, которых постоянно слушал в свободное время. Неудачный выбор. Усы делали Голобородько похожим не на рокера, а на какого-то кобзаря с большой дороги.

Против кобзарей Валерий ничего против не имел, но внешний вид руководителя службы безопасности ему не нравился. Со своей лысиной и усами Голобородько выглядел не то что не импозантно, но крайне непредставительно. Тем самым он бросал тень на своего шефа и «Night Life».

«Найт лайф» — в переводе с английского означало «ночная жизнь». Просто и без затей. А какая еще жизнь может быть в ночном клубе? Ночная, естественно. Вели ее преимущественно люди веселые, богатые, стильно одетые. На их фоне Голобородько смотрелся допотопным чучелом, но упорно отказывался сменить прическу или сбрить усы.

Впрочем, сегодня Валерию было не до нравоучений. Он указал на одно из кресел перед своим столом. Начальник службы безопасности остался стоять, сложив руки на причинном месте. Костяшки его кулаков походили на натруженные мозоли.

— Парни готовы? — спросил Валерий.

— Все на местах и знают, что кому делать, — ответил Голобородько. — Пронесем их по кочкам так, что опомниться не успеют.

— Никаких трупов.

— Я помню.

— Но чтобы эти твари сюда больше носа не смели сунуть.

— Не сунут, — уверенно произнес Голобородько. — Не они первые и не они последние. Сколько я таких повидал, Валерий Витальевич! Они борзые только до тех пор, пока им в рыло не насуешь.

— В рыло мало, — сказал Валерий. — Их нужно не только проучить и отвадить. Их нужно припугнуть как следует.

— Припугнем, Валерий Витальевич. Приползут к своему Карену в таком виде, что он сто раз подумает, прежде чем опять кого-то посылать.

— Мало! — повторил Валерий. — Он должен забыть о моем долге и вообще о моем существовании. Чтобы усвоил, с кем имеет дело.

— Усвоит.

Голобородько кивнул и переступил с ноги на ногу. Впервые усы придавали ему вид не провинциальный, а воинственный.

— Тогда я звоню, — сказал Валерий.

— Звоните, Валерий Витальевич. И пожестче с ним.

Валерий поднес мобильник к уху. Разговор он начал с того, что обвинил Карена в том, что его парни напали на беззащитную женщину.

— Это предъява? — спросил Карен.

— Оставь свой блатной жаргон, — сказал ему Валерий. — Ты повел себя так, что больше я тебе ничего не должен.

— Что ты там чирикаешь, птенчик?

— Я у тебя деньги не брал, Карен. Долг фиктивный. На самом деле ты ничего не потерял.

— То есть ты в отказе?

— Так это на твоем языке называется? — уточнил Валерий. — Тогда считай, что в отказе. Твое счастье, что я человек добрый. Не спрашиваю с тебя за твоих остолопов. Но, может, спрошу. Если хоть раз еще о себе напомнишь, Карен. Заруби себе на носу.

— Круто, — оценил Голобородько, когда разговор закончился. — Хорошо нажали, Валерий Витальевич.

— Думаешь, он проникся?

— Пока что не до конца. Но скоро проникнется. Разрешите идти, Валерий Витальевич.

— Иди… Стой! Моих привезли?

— Валерия Викторовна и Виктория в ВИП-зале, — ответил Голобородько. — Там их ни одна сволочь не достанет. Вы тоже из кабинета не выходите.

— Нет, я погляжу, — строптиво возразил Валерий. — Хочу собственными глазами увидеть, как вы с этими подонками расправитесь.

Зрелище и впрямь получилось впечатляющим. Карен прислал свою бригаду почти сразу, не дожидаясь ночи. Отморозков было семеро, то есть почти в два раза больше, чем бойцов Голобородько, включая его самого. Но численный перевес и даже наличие огнестрельного оружия не дали пришельцам никакого перевеса.

Все дело было в правильном распределении и применении силы. Семерка Карена была атакована неожиданно и жестко. Это произошло в приемной, куда их безропотно пропустил якобы перетрусивший охранник.

И началось!

Валерий наблюдал за сражением из своего кабинета посредством видеокамеры. Телохранители во главе с Голобородько выскочили из длинного стенного шкафа, где засели, как только получили сигнал. Охранник, сопровождавший семерых бандитов, перекрыл им путь к отступлению. Это была даже не драка — избиение.

Охранники Валерия орудовали бейсбольными битами, воспетыми современным кинематографом. Они действовали слаженно и беспощадно. Дубинки так и ходили по головам и рукам, пытавшимся прикрыть эти головы. Звуки ударов долетали до Валерия сквозь запертую дверь. Он весь дрожал от возбуждения, чего никогда не удавалось добиться ласками его любовницам.

— Так! — приговаривал он в самозабвенном исступлении. — Так их, так!

Семеро пришельцев были сбиты с ног, но и тогда их не оставили в покое. Двое охранников по очереди подтаскивали избитых к Голобородько, а тот завершал начатое, дробя битой пальцы, зубы или ребра.

По окончании экзекуции никто из бандитов не был в состоянии не то что идти — ползти. Их выволакивали из разгромленной приемной за ноги и выносили через черный ход на улицу. Там они были заброшены в микроавтобус и вывезены за город, где их попинали еще немного, скорее для порядка, чем из необходимости.

Все семеро были выведены из строя на недели или даже на месяцы. Кроме того, они были унижены и деморализованы, что не могло не отразиться на их бойцовских качествах.

— Больше вы их не увидите, Валерий Витальевич, — сказал Голобородько со знанием дела. — Мне не впервой бандитов на место ставить. Чем с ними жестче, тем они сильнее хвосты поджимают. Всего на Карена десятеро работают, я по полицейской базе пробил. Шушера. Никого авторитетного или с ходками за плечами. Карен думал вас на испуг взять.

— Не получилось, — мрачно усмехнулся Валерий.

— Не получилось, — подтвердил Голобородько. — И уже не получится. Так что спите спокойно, Валерий Витальевич.

Он не подозревал, что у этого вроде бы невинного пожелания имеется второй, зловещий смысл. Что очень скоро его шеф действительно уснет — тем холодным сном могилы, о котором писал поэт Лермонтов, знавший в этом толк.

Глава восьмая

Униженные и оскорбленные

Створчатые двери сомкнулись за спиной Самурая. Взревел двигатель. Автобус покатил прочь, осчастливив прощальным выхлопом. Стало тихо и безлюдно. Как раз так, как любил Самурай. Он любил и ценил одиночество. Теперь ему предстояло насладиться этим состоянием в полной мере. Осень он решил провести вдали от цивилизации. В том самом гордом одиночестве, которое было так близко его натуре.

Для этого у него имелась небольшая загородная дача, о которой мало кто знал. Именно туда Самурай направлялся, не воспользовавшись такси по той простой причине, что при поисках людей всех таксистов опрашивают в первую очередь. Ему не хотелось, чтобы его искали и тем более нашли. Он повесил на плечо увесистую сумку и зашагал в направлении дачного поселка.

Вечерние сумерки стремительно густели, вокруг не было ни души. Только он один на целом свете. И это было правильно, потому что так оно и было на самом деле. Человек всегда одинок, даже когда ему кажется, что он окружен близкими, понимающими людьми. Никто никого не понимает. Даже самих себя люди не знают, так что же тогда говорить о других.

Минувшей ночью мать рассказала Самураю историю его рождения. Он уже готовился ко сну, когда она вошла в комнату.

— Поговорим?

«С телевизором своим разговаривай», — мысленно ответил он, но вслух произнес совсем другие слова:

— Смотря о чем.

Мать села на кровать и виновато призналась:

— Ты так вырос, так изменился… Совсем другой стал. Чужой какой-то.

— Я всегда чувствовал себя чужим, — сказал Самурай.

— Я тоже, Коля. — Она вздохнула. — Знаешь, мне иногда казалось, что тебя подменили в роддоме.

Он покосился на нее. Алкоголь все еще действовал на нее и развязал ей язык. Может, лучше выпроводить мать из комнаты, пока она не наговорила откровений, о которых потом будет жалеть?

Но вырвавшаяся у матери фраза слишком больно ранила его душу, которую он считал упрятанной так глубоко, что никому не достать.

— Вот как? — жестко усмехнулся он. — А что, если и правда? Вдруг меня действительно подменили? И я не твой сын?

— Мой, — вздохнула мать. — Наш. Такого ни с кем не спутаешь.

— Я каким-то особенным родился?

Она посмотрела на Самурая и кивнула:

— Да. Мертвым.

— Что?

Он похолодел, хотя был укрыт одеялом.

— Ты родился мертвым, — повторила мать.

— Как? — собственный голос показался Самураю хриплым, как кашель.

— Очень просто, Коленька. Я никогда не рассказывала тебе об этом, потому что история страшноватая на самом деле.

— Так что случилось? — поторопил он мать.

— Ты не закричал, когда появился на свет, мой мальчик. И даже не дышал. Врач счел тебя мертвым.

— И что дальше?

— А дальше тебя хоронить взялись, — вмешался отец, неслышно появившийся в комнате. — Погоревали, конечно, но не очень сильно. Привыкнуть-то не успели как следует.

— Кто как! — запальчиво возразила мать. — Я успела. Выносила сыночка, как-никак. Это вам, мужикам, все просто. Плюнул, дунул и забыл. Мы, женщины, по-другому устроены.

— Так что там с похоронами? — нетерпеливо перебил Самурай.

— Тебя уже в гробике опускать собрались, — ответил отец. — Когда ты вдруг ожил.

— Ожил?

— Да, — подтвердила мать, кивая в такт своим воспоминаниям. — Расплакался внезапно, раскричался… Да так громко, так отчаянно!

— Там священник был, — добавил отец. — Тогда уже начали понемногу послабление церкви давать, можно было. И знаешь, что он сказал?

— Что? — спросил Самурай.

— Что ты ожил, потому что увидел ад, — тихо, почти шепотом ответила мать. — Испугался. Попросился обратно.

— Чтобы не сразу, — добавил отец. — Мол, проживу жизнь, а уж потом…

И снова Самураю стало холодно под одеялом. Он до сих пор как следует не согрелся. Вечер был теплый, а его начало морозить, как только он вспомнил родительскую историю. Чтобы больше не думать про могилу и разверзшийся ад, Самурай постарался занять мозг другими мыслями.

Интересно, а дрова на даче остались? Помнится, когда покупал, их было предостаточно — целая гора поленьев из корявых стволов выкорчеванных груш и черешен. Но дрова могли пойти на растопку чужих печей, и тогда не разведешь огонь в камине, не насладишься виски, расслабленно любуясь пламенем сквозь стакан. Там и стаканов-то может не оказаться. Впрочем, плевать.

Какая-нибудь посуда да найдется. А не найдется — так у бутылки имеется горлышко. В любом случае Самурай насладится божественным виски, приобретенным за такую цену, словно напиток был изготовлен из чистого золота, только жидкого. Помнится, в доме так же был книжный шкаф, набитый доверху. Нужно будет найти самую толстую, самую скучную книгу и читать ее подолгу, развалившись в кресле или даже не выбираясь из постели. Только теперь Самурай ощутил, как он устал. Не сменить ли профессию, к чертовой матери? Издержек и затрат столько получается, что от заработков кошкины слезы остаются. За все время удалось скопить без малого сто тысяч долларов, а этого слишком мало, чтобы приобрести недвижимость в Британии и перебраться на жительство туда, сделавшись законным гражданином. В этом заключалась изначальная цель Самурая. Бросить все и обосноваться где-нибудь в глуши, среди вересковых пустошей и торфяных болот в тех краях, где неутомимый Шерлок Холмс охотился на собаку Баскервилей.

Может быть, на даче томик Конан Дойла найдется?

Самурай прибавил шаг. Захотелось поскорее уюта, тепла и виски. Скорей, скорей!

Размашистой походкой вошел в поселок, свернул на нужную улочку, первую по счету. Приготовился лезть за ключами, но его рука замерла в воздухе. Впереди, преграждая путь к знакомой калитке, копошилась крупная мужская фигура.

Сперва Самураю показалось, что человек возится с каким-то тюком, силясь поднять его с земли. Но, когда ему это удавалось, он снова опрокидывал тюк на землю и даже пинал его ногами. Все происходило в полном молчании. Самурай сообразил, что творится у него на глазах, лишь когда сосредоточенное сопение мужчины перекрыл сдавленный женский стон.

— Эй! — крикнул он, скорее недоуменно, чем гневно.

Ему еще не верилось, что он наблюдает методичное избиение беззащитной женщины. Как будто он жил в какой-то волшебной стране, населенной ангелами с крылышками.

Мужчина оторвался от своей жертвы и по-волчьи оглянулся через плечо.

— Иди своей дорогой, — посоветовал он прерывисто. — Без тебя разберемся.

Держа сумку в левой руке, Самурай пошел на него, приговаривая: