Сорок одна хлопушка

– Поживём – увидим, – парировал я, – может, я и впрямь в монахи подамся.

Не прошло и недели, данная матери клятва ещё звучала в ушах, а во мне вновь разгорелось страстное желание свинины. Хотелось не только свинины, хотелось говядины, хотелось курятины, хотелось ослятины, хотелось мяса всех съедобных животных на земле. После обеда мать с отцом принимались за работу. Мать нарезала равными кусочками купленные заранее тушёную говядину в соевом соусе, маринованную свиную печёнку и ветчинные колбаски и складывала на фарфоровое блюдо из цзиндэчжэньского[43] сервиза, взятого на время у семьи Сунь Чаншэна. Отец влажной тряпкой старательно протирал круглый складной столик, тоже заимствованный у Суней.

Жена Сунь Чаншэна приходилась матери двоюродной сестрой, поэтому за посудой, необходимой для этого наспех приготовленного угощения, и утварью нужно было лишь сходить к ним домой. Сунь Чаншэн ничего не сказал, хотя на лице его особой радости не было, а вот лицо двоюродной сестры аж вытянулось, чтобы выказать недовольство пришедшим за вещами отцу с матерью. Ей было около сорока, волосы уже поредели, но она самонадеянно заплетала две косички, которые болтались у неё за спиной, как длинные стручки сушёных бобов, вызывая отвращение. Вынимая из шкафа посуду по составленному матерью списку, она бормотала всё громче и громче:

– Слушай, Юйчжэнь, никто не живёт, как вы, у вас ничего нет в хозяйстве, хотя бы крупногабаритные вещи частично приобрели. Неужто и пары палочек для еды у вас не имеется?

– Ты знаешь нашу ситуацию, – с улыбкой отвечала мать. – Только на дом и старались накопить…

Та царапнула взглядом отца:

– Коли живёшь семьёй, вещами надо обзаводиться, брать в долг вообще неудобно.

– Такая возникла вот необходимость, – объясняла мать. – Хотим наладить отношения, как-никак староста, начальство…

– Не знаю, что уж там думает Лао Лань, стоило ли тратить полдня на то, чтобы потом всё приготовленное съесть самим? – продолжала двоюродная сестра матери. – На месте Лао Ланя я бы к вам домой не пошла. Время-то сейчас какое? Кому нужна твоя стряпня? Хочешь поддержать отношения, возьми да «красный конверт» поднеси.

– Я уж и так трижды Сяотуна посылала, в конце концов, он согласился, так и сказал.

– Это ж надо, совсем стыд потеряла! Что называется, на оконной бумаге носики рисовать, Сяотун – экая величина! – взвилась двоюродная сестра. – Коли зовёшь кого, надо делать чин по чину, не на пустую похлёбку, чтобы курам на смех. Боишься потратиться, так и не зови, а уж ежели зовёшь, денег не жалей. Я ведь твой норов знаю, ходишь и мелочью трясёшь, это называется скупердяйство!

– Люди не горы, сестра, чтобы никогда не меняться… – Лицо матери вспыхнуло, похоже, она уже подрассердилась.

– Боюсь только, что легче сдвинуть горы и реки, чем изменить характер человека! – напирала двоюродная сестра, загоняя мать в угол. Тут даже Сунь Чаншэн не выдержал и рявкнул на жену:

– Будет уже! Ежели язык чешется, об стену поди почеши. Всё равно, что земной поклон отбить и при этом три раза воздух испортить – в тебе больше зла, чем доброго дела получается! Таким, как ты, нужно и посуду одолжить, и родню обидеть.

– Так я им добра желаю! – взвилась та.

– Да я и не в обиде, зятюшка, – поспешила вставить мать. – Я характер сестры знаю. Не будь мы близкие родственники, я бы и не пришла за одолжением; не будь сестра близкой роднёй, тоже бы так не говорила.

Сунь Чаншэн вынул сигарету и протянул отцу.

– Что верно, то верно, – дружелюбно согласился он. – Когда под стрехой стоишь, разве голову не пригнёшь?

Отец не сказал ни да, ни нет, а лишь кивнул.

Я так подробно описал то, как мать одалживала вещи у своей двоюродной сестры, чтобы убить невыносимо тянувшееся время. На цунь меньше стало керосина в лампе с абажуром, большой нагар образовался на свече из бараньего сала, которая осталась с прошлого Нового года, а Лао Лань так и не появился. Отец глянул на мать и осторожно спросил:

– Может, задуем свечу?

– Пусть горит, – равнодушно бросила мать и, согнув средний палец правой руки, прицелилась и щёлкнула по нагару, отлетевшему куда-то в сторону. Свеча на время разгорелась ярче, прибавив света в помещении и заставив сверкать ещё более соблазнительным блеском расставленные на столе блюда из мяса, а больше всего – румяную кожу жареной курицы.

Когда мать разделывала эту жареную курицу, мы с сестрёнкой подбежали к плите и принялись заворожённо следить, как ловко она отрывает кусок за куском. Вот одна ножка очутилась на тарелке, потом другая. Я спросил:

– Мам, а трёхногие куры бывают?

– Кто знает, может, и бывают, – усмехнулась она. – Правда, я таких никогда не видела. Хотя, надеюсь, бывают и четырёхногие, тогда можно было бы дать каждому по ножке, чтобы заморить голодного червячка в ваших животах.

Это была жареная курица от семьи Дун, они использовали местных кур, не тех глупых синтетических (мясо слезает лохмотьями, кости хрупкие, как трухлявое дерево), выращенных на специальном корме, а тех, что нагуляли мясо в поле на травках и насекомых, с крепкими костями, умных и сообразительных. При таком богатстве питательных веществ значительно улучшался и вкус мяса.

– А я вот слышал от Пинду, сына Пин Шаньчуаня, что в семье Дун кур выращивают дома, нелегально, их и при жизни кормят гормонами, и после забоя формальдегидом обрабатывают, – сказал я.

– Какой формальдегид с гормонами? Крестьянские желудки не такие нежные, – сказала мать и, взяв бесформенный ком нащипанного мяса, сунула его в рот Цзяоцзяо.

Цзяоцзяо уже вновь ожила, и её отношения с матерью тоже значительно улучшились. Как только мясо попало в маленький ротик, она принялась жевать с громким чавканьем, не сводя глаз с рук матери. Мать содрала пласт мяса с кожей с куриной спинки и запихнула в рот мне. Я даже не успел прожевать его как следует, а тут же проглотил. Будто не я его проглотил, а оно само проникло ко мне в горло. Цзяоцзяо высунула красный язычок и облизала губы. Мать оторвала ещё одну полоску белой курятины и отправила ей в рот со словами:

– Милые дети, потерпите немного: когда гость поест, всё оставшееся будет ваше.

Цзяоцзяо по-прежнему не сводила глаз с её рук. Тут подал голос отец:

– Ну, хватит, не надо баловать её, маленькие дети должны вести себя прилично, баловство ни к чему.

Отец сделал круг по двору и вернулся:

– Может, и не придёт. Видать, обиду на меня затаил лютую.

– Ну нет, – возразила мать, – раз уж дал согласие, не может не прийти. У Лао Ланя слово с делом не расходится. – Мать повернулась ко мне. – Сяотун, как он сказал?

– Так я же рассказывал сам сто раз, – раздражённо проговорил я. – Он сказал, хорошо, согласен, чтобы вас уважить, согласен.

– Пошлём Сяотуна позвать ещё раз? – предложил отец. – Может, забыл.

– Не стоит, – отрезала мать. – Забыть он вряд ли забудет.

– Но ведь уже остыло всё! – вспылил я. – Подумаешь, какой-то деревенский староста!

Переглянувшись, отец с матерью тихонько рассмеялись.

Нынче этот ублюдок был далеко не простым деревенским старостой. Ходили слухи, что город уже включил нашу деревню мясников в новую зону экономического развития, привлечены большие иностранные инвестиции. Построено немало промышленных предприятий и высотных домов, выкопано огромное искусственное озеро. По озеру курсировали прогулочные кораблики в форме гусей и утят. Берега озера застраивались дачами оригинальной формы и продуманного дизайна, прямо как из сказки. Жившие там мужчины разъезжали на шикарных лимузинах – «Мерседесах», «БМВ», «Бьюиках», «Лексусах» или на худой конец на «Хунци».[44] Тамошние обитательницы разгуливали с дорогущими собаками – пекинскими болонками, пуделями, шарпеями, карликовыми папильонами, а также с огромными и свирепыми, как тигры, псами, что больше смахивали на овцу, а не на собаку. По берегу озера прогуливается белокожая, изящная красавица с двумя тибетскими мастифами на поводке, эта милая «вторая жена» идёт, отклонившись назад, словно скользит на водных лыжах или пашет землю в поле. В этом обществе, мудрейший, те, кто трудится не покладая рук, могут заработать очень немного, а другим и того не заработать, только и могут, что прокормиться, а разбогатеть, стать «денежными мешками» способны лишь наглые и бессовестные люди с чёрной душонкой. Для таких ублюдков, как Лао Лань, и деньги есть, если пожелаешь, и слава, и влияние – скажи, есть ли ещё справедливость в этом мире? – Мудрейший молча усмехнулся. – Я понимаю, такой гнев ничего не стоит, это всё равно что «нищему выражать ненависть бедняка, скрипя зубами», но я на таком уровне и пребываю. Возможно, после того, как я постригусь в монахи и буду три года совершенствоваться в вере, я смогу прийти к покою и миру. Я человек простой, мудрейший, говорю то, что есть, за одно это меня можно взять в ученики. Если мне не удастся достичь прозрения, можешь прогнать меня своим посохом. Ну сам посуди, мудрейший, этот бандит Лао Лань взаправду обзавёлся ружьём производства местных умельцев – так он из него и палить начнёт или храм Утуна, возведённый его предками, превратит в скотобойню, где кровь льётся рекой. Я знаю, на что способен этот человек, ясное дело. Он принял это ружьё с толстым стволом из рук одного из своих приспешников, вечно потного и тяжело дышащего. Это даже не ружьё, а, можно сказать, целая пушка, хоть и выглядит не очень, но оружие грозное. В своё время у моего отца тоже было такое. Изрыгая брань, Лао Лань вращал жёлтыми, как позолоченные шарики, глазами: одет и обут по-европейски, но изъяснялся как натуральный бандит. Прицелившись в сбившихся в кучу страусов, которые, наклонив головы, с любопытством посматривали на него, он яростно нажал на спусковой крючок. Но как раз в этот момент на нос ему упал птичий помёт. Он втянул голову, ствол задрался, из него вылетел сноп пламени – и россыпь дроби ударила по плиткам навеса над воротами храма. Под жуткий грохот за внешней стороной порожка всего в паре шагов от нас посыпались осколки черепицы. Я задрожал от ужаса, изо рта невольно вырвался какой-то нечленораздельный звук. Народ же, мудрейший, по-прежнему и ухом не повёл. Что-то громко тараторивший Лао Лань отшвырнул свою «пушку» на землю, вытер помёт с лица поданным кем-то из подчинённых полотенцем и, задрав голову, уставился в небо, где плыли стаи чёрных туч. В просветах между ними небо казалось тёмно-синим, как чернила. Шумно галдя, с севера на юг пролетела стая сорок с белыми брюшками. Именно они уронили помёт Лао Ланю на нос. Слышно было, как один из его подчинённых сказал:

– Это сорочий помёт, почтенный, сорочий – большое счастье.[45]

– Вот подхалим, мать его, несёт всякую чушь! – взъярился Лао Лань. – Дерьмо это, хоть и сорочье! Заряжай давай, сейчас я всю эту шайку посбиваю! – Один его работник, встав на правое колено и устроив ружьё на поднятом левом, принялся насыпать в ствол порох из лоснящейся пороховницы, сделанной из тыквы-горлянки. – Больше насыпай, полную, мать его! – орал Лао Лань. – У меня нынче день не очень удачный, грохну пару раз, чтобы отогнать невезение.

Прикусив нижнюю губу, работник стальным шомполом утрамбовывал порох. Подошла Фань Чжаося с ребёнком на руках и принялась ругать Лао Ланя:

– Чем ты, чёрт возьми, занимаешься! Цзяоцзяо уже измучилась и всё понапрасну.

Моё сердце затрепетало, сознание исполнилось замысловатым смешением гнева и горечи. Оказывается, они тоже назвали дочку Цзяоцзяо, именем моей сестрёнки. Не знаю, намеренно или нет, с добрым умыслом или худым, передо мной предстало милое личико сестрёнки, искажённое болью перед кончиной. К ним подошёл сотрудник Лао Ланя, миловидный молодой человек, который учтиво, но решительно заявил:

– Управляющий Лань и вы, госпожа, вам не стоит больше тратить здесь время. Нам нужно проследовать туда, где все собрались, чтобы провести представление со страусами. Если мы сможем успешно провести его, то, возможно, получим благоприятные отзывы и даже подготовим эту программу на следующий год.

– Да он, как бандит, разошёлся, – недовольно бросила Фань Чжаося, восхищённо поглядывая на этого молодого человека. Лао Лань вытаращил глаза:

– А что значит, как бандит? Как нынче без этого? Если сюцай[46] восстаёт против установлений, ему и десять лет не преуспеть на экзаменах; а если бандита что-то не устраивает, он пальнёт из пушки – и готово! Ты чего ещё возишься? – рыкнул он на заряжавшего ружьё. – Зарядил, так давай сюда! – Работник, держа оружие обеими руками, осторожно поднёс его Лао Ланю. Тот повернулся к Фань Чжаося: – А ты отойди с Цзяоцзяо подальше и уши ей закрой, не хочу, чтобы ей барабанные перепонки повредило.

– Мать твою, ну ровно пёс, что никак не отучится жрать дерьмо, – пробурчала Фань Чжаося, отступая с Цзяоцзяо в сторону. Эта прелестная девчушка протянула ручонку и звонко выкрикнула:

– Папа, я тоже хочу стрелять из пушки!

Лао Лань поднял ружьё и прицелился в страусов, бормоча:

– Твари пернатые, гады неблагодарные! Раз танцевать не танцуете, отправляйтесь-ка к почтенному Янь-вану!

На уровне его груди вдруг разорвался тёмно-жёлтый огненный шар, раздался жуткий грохот, и поднялось облако чёрного дыма. Куски разорвавшегося ружья разметало во все стороны, долговязый Лао Лань на какой-то миг застыл, потом рухнул навзничь. Фань Чжаося взвизгнула и уронила Цзяоцзяо на землю. Стоявшие вокруг замерли, растерянно переглянулись, а потом ринулись вперёд, словно позабыв другие слова и крича на все лады лишь одно:

– Управляющий Лань! Управляющий Лань!..

Хлопушка восемнадцатая

Подчинённые подняли Лао Ланя под руки. Весь в крови, лицо чёрное от копоти, он вырывался и раздражённо вопил:

– Мои глаза! Мои глаза! Мои глаза не видят… Эх, третий дядюшка, не видит тебя твой племянник…

Вот уж поистине глубокие чувства питает к своему третьему дядюшке этот ублюдок. И неудивительно, большая половина его предков из рода Лань расстреляна, несколько умерли в последовавшие тяжёлые времена, один лишь третий дядюшка, которого он и в глаза не видел, сиял у него в голове как настоящее божество. Работники засунули его на заднее сиденье «Бьюика». Фань Чжаося с ребёнком на руках села вперёд рядом с водителем. Лимузин, накренившись, выполз на шоссе и под вой сирены рванулся на запад, расстроив ряды группы на ходулях. Один шагавший на ходулях мужчина отпрыгнул на обочину, ходули провалились в жидкую грязь у дороги, и он на глазах у всех повалился на землю. Его вытащили другие артисты на ходулях, которые прыгали по твёрдой поверхности шоссе и протянули ему руку помощи. При этом я вспомнил праздник Середины осени десять лет назад, как мы с сестрёнкой вытаскивали саранчу, вонзавшую хвосты в твёрдую поверхность дороги, чтобы отложить яйца. Мать к тому времени умерла, отца арестовали, и мы с сестрёнкой остались одни. Мы пошли в Наньшань за минами, и, когда в сумерках брели по дороге, на востоке поднималась серебристая луна, а на западе садилось большое красное солнце. Животы подводило от голода, на душе – уныние. Задувал осенний ветерок, по обочинам скорбно шелестели листья посевов на крестьянских полях. Мы с сестрёнкой выкапывали на дороге саранчу, брюшко которой при этом сильно растягивалось. Поджигали немного сухой травы и бросали эту саранчу с растянутым брюшком в огонь. Она выгибалась на огне, и очень скоро чувствовался особый аромат. Тяжки прегрешения мои, мудрейший, я понимаю, что съесть самку саранчи в период кладки яиц – это всё равно что проглотить сотни маленьких саранчат. Но если бы мы не ели саранчу, мы могли бы умереть с голоду. Этот вопрос я не прояснил для себя до сих пор.

Мудрейший глянул на меня одним глазом – взгляд острый, а что он значит, неясно.

Артисты на ходулях из колонны, пришедшей с запада, относились к ресторану Сянманьлоу – на белой униформе и высоких поварских колпаках красовалось название этого ресторана. Ресторан этот, мудрейший, очень старый, может предложить полный набор блюд китайской и маньчжурской кухни. Предок шеф-повара этого ресторана служил старшим поваром во дворце императоров династии Цин, сам он искусен необычайно, но и характерец будь здоров. Одному гонконгскому гранд-отелю не удалось переманить его даже за ежемесячную зарплату в двадцать тысяч гонконгских долларов. Каждый год сюда приезжают группы японцев и тайваньцев, чтобы насладиться всеми блюдами маньчжурской и китайской кухни. Только в этих случаях он сам появляется на кухне, а обычно сидит в зале, попивая улун[47] из чайника красной исинской глины, от чего зубы у него почернели и стали словно лаковые. Артистам на ходулях не повезло, на лужайке ходули вязли в земле, и порядка в колонне совсем не стало. Этой команде из западной части города соответствовала колонна фабрики Лэкоуфу по производству ветчинной колбасы из восточной, человек тридцать, которые держали за красные шнуры огромные красные воздушные шары в виде колбасы. Эти шары обладали немалой подъёмной силой, и казалось, что эти люди ступают на цыпочках и могут в любой момент взлететь в небесную синеву.

* * *

Когда мать первый раз послала меня в дом Лао Ланя, чтобы пригласить его к нам, стоял погожий полдень. Снег на улице таял, на недавно, лишь прошлой осенью положенном асфальте стояли лужи, и чёрные полоски виднелись только там, где явно недавно проехал автомобиль. Дорогу у нас в деревне заасфальтировали не за счёт местного бюджета, деньги обеспечил один Лао Лань. Деревенским стало гораздо удобнее добираться по асфальтированной дороге и ещё более широкому шоссе, ведущему в город, соответственно возросла и репутация Лао Ланя.

Я шагал по дороге, названной Лао Ланем улицей Ханьлинь, и смотрел, как капли воды, подобно жемчужинам, стекают по черепице, освещённой солнцем. От этой пронизывающей сознание торопливой капели, от врывающегося в ноздри свежего запаха тающего снега с примесью духа земли на душе было особенно ясно. На снегу в тенистых местах рядом с домами или на покрытых снегом кучах мусора возились и расхаживали куры и собаки, уж не знаю, чем они там занимались. Люди входили и выходили из салона красоты «Мэйли». Из торчащей из-под стрехи дымовой трубы вырывался густой тёмный дым, и стекающая с края трубы сажа пачкала белый снег под крышей. На ступенях своего дома стоял в привычной позе Яо Седьмой, покуривая с печатью глубокой задумчивости на лице. Завидев меня, он махнул рукой, я не хотел обращать на него внимание, но, поколебавшись, когда очутился перед ним, поднял на него глаза, припомнив его оскорбления. Когда отец сбежал, он, бывало, говорил в присутствии каких-то зевак: «Сяотун, вернёшься, скажи матери, пусть сегодня вечером для меня дверь не запирает!» Зеваки загоготали, а я рассерженно бросил в ответ: «Так и эдак восемь поколений твоих предков, Яо Седьмой!» У меня было заготовлено немало грязных ругательств, чтобы в нужное время ответить на его провокации, но я не ожидал, что он приветливо поинтересуется:

– Племяш Сяотун, батюшка твой дома чем занят?

– Так я тебе и сказал, чем мой батюшка дома занят, – холодно проговорил я.

– Ишь, норов какой у паршивца, – крякнул он. – Вернёшься домой, передай отцу, пусть зайдёт ко мне, нужно дело одно обсудить.

– Извини, – отрезал я, – передавать твои слова я не обязан, и отец прийти к тебе не сможет.

– Ну и характерец, – сплюнул тот. – Тоже упрямый, гадёныш.

Оставив позади Яо Седьмого, я свернул в широкий проулок семьи Лань. Этот проулок выходил на мост Ханьлинь через реку Улунхэ, перевалив через который, оказываешься на шоссе, ведущем в уездный город. У ворот дома Лао Ланя стояли два лимузина «Сантана», водители слушали музыку, а собравшиеся вокруг ребятишки то и дело тыкали пальцами в сверкающие детали корпуса. Низ машин был полностью заляпан чёрной грязью. Я понял, что наверняка у Лао Ланя кто-то из чиновных, в такое время, когда едят и пьют, стоя в проулке, можно учуять тянущуюся из дома плотную дымку ароматов. Среди них я чётко различал ароматы различных видов мяса, словно видел каждый из них собственными глазами. Вспомнились наставления матери: «Никогда не заходи, когда в чужом доме едят, иначе людям будет неловко или можно поставить их в неудобное положение». Но я вспомнил также, что пришёл совсем не за тем, чтобы попрошайничать, а чтобы пригласить его на угощение в наш дом. Поэтому я решил всё же ввалиться и выполнить поручение матери.

Я впервые заходил в ворота дома Лао Ланя. Как я и говорил раньше, снаружи его дом не шёл ни в какое сравнение с нашим, но стоило войти во двор, как тут же чувствовались основные отличия. Наш дом смахивал на пирожок из белой муки с начинкой из гнилой кочерыжки, а дом Лао Ланя походил на пирожок из низкосортной муки с начинкой из трёх видов.[48] Эта чёрная корочка делается из низкосортной муки с добавлением различных малых хлебов,[49] питательных и насыщенных, подвергнутых очистке; наша белая корочка только с виду белая, а на самом деле она из дрянной муки с добавлением осветлителя, вредного для здоровья. Такую муку получают из пшеницы, запасённой на случай войны, из-за многолетнего хранения она теряет все питательные качества. Конечно, сравнение наших домов с пирожками хромает, я это понимаю и прошу прощения, мудрейший, но мой культурный уровень невысок, лучшего сравнения не придумал. Стоило мне ступить за ворота, как меня встретили грозным лаем две немецкие овчарки. У каждой красивая конура, на шее позвякивает никелированная цепь. Я инстинктивно прижался к стене, приготовившись отразить нападение. Но эти два надменных пса и глазом не повели в мою сторону, лишь гавкнули пару раз для порядка. Я заметил перед каждым миску с превосходной едой, а также косточку с куском свежего мяса. Хищные звери должны есть сырое мясо, только тогда они могут сохранять свою свирепую натуру, если даже грозного тигра кормить каждый день бататом, пройдёт время, и он превратится в свинью. Эти слова Лао Ланя гуляют по всей деревне. Он сказал также, что «во всём мире собаки жрут дерьмо, а волки едят мясо», данное природой – вещь упрямая, её так просто не изменишь. Эти слова Лао Ланя в деревне тоже все знают.

Из восточной пристройки дома Лао Ланя вышел человек в белой шапочке с коробкой для еды в руках, мы с ним чуть не столкнулись. Я узнал Лао Бая, шеф-повара ресторана собачьего мяса Хуаси, знатного мастера по собачатине, он приходился дальним родственником невестке собакозаводчика Хуан Бяо. Раз Лао Бай вышел из восточной пристройки, значит, там и проходило пиршество; и Лао Лань не мог не присутствовать на банкете в своём доме. Набравшись храбрости, я открыл дверь в пристройку.

Нос вёл меня на сногсшибательный аромат собачатины, и первым, что бросилось в глаза, был большой вращающийся круглый стол и окутанный паром котёл из красной меди. Вокруг стола несколько человек, среди них и Лао Лань, ели и пили от души. Лица блестели, наполовину от пота, наполовину от масла. Кусок за куском они подцепляли палочками из котла истекающую соком собачатину и отправляли в рот, хлюпая от слишком горячего мяса, и тут же заливали его холодным пивом. Первосортное пиво «Циндао» в высоких прозрачных стаканах, золотистое, с янтарным отблеском и вереницей поднимающихся красивых пузырьков. Какая-то толстая тётка с багровым, как аметист, лицом сначала глянула на меня, но ничего не сказала, лишь перестала жевать и стала рассматривать меня, надув щёки.

Лао Лань повернулся ко мне, на миг замер, а потом с сияющим лицом заговорил:

– Ло Сяотун, ты чего явился? – и не дожидаясь ответа, обратился к толстухе: – Пришёл самый голодный ребёнок на свете. – Потом снова перевёл взгляд на меня: – Ло Сяотун, ты вроде говорил, что того, кто накормит тебя досыта мясом, ты можешь назвать родным отцом?

– Да, – подтвердил я, – я действительно так говорил.

– Тогда, сынок, садись за стол, сегодня ты у меня наешься, это целый котёл собачатины от Хуаси, туда добавлено свыше тридцати видов приправ, уверен, что никогда в жизни ты такого не едал.

– Давай, мальчик, – скривила рот толстуха: по произношению явно не из наших мест. Её сосед, по всей видимости, рангом пониже, повторил, как автомат:

– Давай, мальчик.

Я проглотил слюну:

– Это я когда-то давно сказал. Теперь, когда отец вернулся, мне нет нужды называть кого-то другого отцом.

– С чего бы это твой ублюдочный отец вернулся? – удивился Лао Лань.

– Мой отец здесь родился, тут могилы бабки и деда, так почему бы ему не вернуться, – уверенно и смело заступился я за отца.

– Молодец, маленький, а за отца вступаешься, как и положено сыну. Ло Тун – трус порядочный, а его сын – нет. – Лао Лань кивнул и отхлебнул пива. – Ну, говори, зачем пришёл.

– Это не я пришёл, мать прислала. Поручила пригласить тебя, пригласить сегодня вечером к нам на вино.

– Вот так чудеса! – рассмеялся Лао Лань. – Твоя мать – скряга, каких поискать: она и кость, собакой обглоданную, подберёт и домой на суп притащит. И чтобы такая кого-то в дом на вино приглашала?

– Тогда тебе тем более следует пойти, – сказал я.

– Как зовут мальца? – с набитым ртом промямлила толстуха. – A-а, Ло Сяотун. Сколько тебе лет, Ло Сяотун?

– Не знаю, – сказал я.

– Вот как, не знаешь, сколько тебе лет? – продолжала она. – Или нам говорить не хочешь? Ишь, гордец какой, смеет перед старостой деревни и нами так разговаривать! В школу ходишь? В начальную или среднюю?

– Очень надо мне в школу ходить, – с презрением бросил я. – Мы со школой не в ладах.

Толстуха, непонятно почему, расхохоталась аж до слёз. Что мне дело до этой тётки с отвратительными манерами, будь она жена мэра города, или начальника провинции, да будь она сама мэром или начальством покрупнее. И я со всей серьёзностью сказал Лао Ланю:

– Сегодня вечером пожалуйте к нам в дом на вино, не забудьте.

– Хорошо, согласен, вот, в глаза тебе говорю, согласен, – сказал Лао Лань.

На шоссе встретились последние две колонны. С запада двигалась колонна известной кожевенной компании «Мадонна», которая производила разнообразные образцы одежды из кожи. О высококачественной куртке «Мадонна» мечтало немало юношей и девушек, молодых тогда, но стеснённых в средствах. Колонна этой компании со стояла из двадцати юношей и двадцати девушек-моделей. Лето было в самом разгаре, а модели вышагивали в самых разных образцах кожаной одежды этой фирмы. Когда они приблизились к основному месту сбора, старший у них махнул рукой, и модели с обычной человеческой перешли на походку, какой они двигаются на подиуме. У всех мужчин короткая стрижка «ёжиком», лишённые эмоций лица. У женщин волосы окрашены в самые разные оттенки, ничего не выражающие красивые лица, они шли, покачивая бёдрами, в разноцветных мехах, и из-за отсутствия человеческих чувств на лице походили на сборище диковинных зверюшек. Удивительно, как среди этой жары и влажности они, одетые не по сезону, умудрялись не пролить ни капли пота. Я слыхал, мудрейший, есть такая пилюля, «Огненный дракон» называется, съешь – и можно во время студёной третьей «девятки»[50] устраивать прорубь и окунаться в воду, так и сейчас, похоже, имеется некая пилюля «лёд и снег», приняв которую человек может в самую сильную жару «футянь» расхаживать под солнцем в мехах.

С востока подъехала разукрашенная машина фармацевтической группы «Благоденствие». Машина имела форму огромной таблетки с высеченными на ней тремя большими иероглифами в сунском стиле: «Хуажоудань» («Растворитель мяса»). Странно, но у этой знаменитой компании не было почётного эскорта, лишь один разукрашенный автомобиль, издалека он казался большой таблеткой, которая катилась по шоссе сама по себе. Об этом «растворителе мяса» я узнал пять лет назад. В то время я бродяжничал в одном известном городе и на главной улице этого города на столбах фонарей с обеих сторон увидел развевающиеся на ветру рекламные флажки с этим названием. Рекламу «Хуажоудань» я видел также на большой ЖК-панели на самой большой площади города. Креативная идея этой рекламы была чуднóй: если у вас вздулся живот после обильной мясной пищи, примите таблетку «Хуажоудань», и мясо тут же обратится в белый дымок, который выйдет изо рта. А текст рекламы вполне заурядный: съешьте хоть целого быка – одна чудесная таблетка развеет ваши печали. Вот уж точно: писавший эту рекламу – болван, ничего не понимающий в мясе. Ведь связь человека с мясом так непроста, есть ли кто-то, кроме меня в этом мире, кто действительно разбирается во всей её сложности? По мне, так изобретателя этого «Хуажоудань» нужно бы отволочь на лужок, что за мостом Утунцяо – это место расстрелов в восточной части города, и привести приговор в исполнение. Когда наешься мяса, нужно спокойно посидеть, ощутить, как желудок переваривает еду, это должно быть ощущение счастья, а эти деятели придумали какой-то «Хуажоудань». На этом примере можно получить некоторое представление о деградации человечества. Верно я говорю, мудрейший?

Хлопушка девятнадцатая

Все колонны наконец собрались в назначенном месте на пустыре. На шоссе перед храмом установилось временное затишье. С запада примчался пикап белого цвета, свернул с шоссе перед храмом и остановился под гинкго. Из него выскочили трое рослых мужчин, один из которых в застиранной добела старой армейской форме, по виду уже средних лет, но по-прежнему быстрый, в движениях рук и ног чувствовалось незаурядное владение телом. Я сразу узнал в нём Хуан Бао, телохранителя Лао Ланя, он много общался с нашей семьёй, но так и остался для меня загадочной фигурой. Они вытащили из машины сеть, развернули её, двое натянули и стали приближаться к страусам. Я понял, что для страусов это добром не кончится. Хуан Бао, конечно, прислал Лао Лань, теперь он у него, наверное, главный среди телохранителей. Страусы, не понимая, что к чему, бросились на эту развёрнутую сеть. Головы троих застряли в ячейках. Остальные увидели, что дело плохо, повернулись и бросились бежать. Попавшие в сеть барахтались, издавая хриплые крики. Хуан Бао принёс из машины огромные ножницы, какими пользуются садовники, и отсёк всем троим головы в самом узком месте шеи. Щёлк, щёлк, щёлк – и головы трёх страусов упали на землю за сетью. Безголовые тушки, покачиваясь, пробежали несколько шагов и свалились, удавы длинных шей конвульсивно дёргались и орошали всё вокруг чёрной кровью. Запах крови ворвался в храм. Тут злой рок и настиг Хуан Бао; воистину, как говорится, «на злодея другой злыдень найдётся». Из-за храма появились пятеро в чёрном с суровыми лицами. Один из них, здоровяк в чёрных очках и с сигарой в зубах, был таинственный Старшой Лань. Его подчинённые подскочили к Хуан Бао. молниеносно вытащили из-за пазухи чёрные резиновые дубинки и без лишних слов пустили их в ход. Дубинки опускались на головы, как во что-то вязкое, брызгала кровь, и от всего этого сердце охватила печаль. Ведь этот Хуан Бао в прошлом всё же мой односельчанин.

– Вы кто такие? – кричал Хуан Бао, обхватив голову руками. – С чего людей бьёте? – Между пальцами у него текла кровь. Не говоря ни слова, люди, знай, замахивались и опускали дубинки на головы Хуан Бао и его подручных. Не желая уронить себя на глазах у всех, Хуан Бао кричал: – Ну погодите, паршивцы…

Люди, пошатываясь, выбегали на шоссе – происходящее не соответствовало здравому смыслу, но я видел всё это собственными глазами. Старшóй Лань присел на корточки перед головой одного из страусов и ткнул пальцем в ещё чуть подрагивающие ворсинки. Потом встал, вытер запачканный палец шёлковым платком и подбросил его вверх. Под порывом ветерка платок взмыл в небо, словно огромная белая бабочка, и исчез из моего поля зрения. Старшóй Лань подошёл к воротам храма, постоял немного, снял тёмные очки, словно специально для того, чтобы я смог увидеть его лицо. Я увидел следы прожитых лет, увидел мрачный взгляд глаз. Со стороны площадки донёсся пронзительный рёв, этот звук исторгла большая труба, а потом мужской голос торжественно провозгласил: