Разные люди

«Что за чертовщина?! — про себя возмутился Тихий. — Значит, Барухины заперлись на крючок?! С чего бы это? Должно быть, неспроста! Барухин как ни в чем не бывало сводит баланс в похоронной конторе, а тем временем жена с дочкой по его поручению проводят самочинный обыск у меня в комнате? Ах подлецы!»

Он нажал на кнопку звонка и в тот же миг что есть силы забарабанил ногой в дверь. У него на языке вертелись едкие, как кислота, слова, которые он собирался бросить в лицо Веронике Францевне без каких-либо скидок на пол и возраст. Нет, всякому терпению рано или поздно приходит конец!

За дверью послышался топот грузных ног, и вместо Вероники Францевны перед Тихим предстал сам бухгалтер Барухин в измытаренном виде: распахнутая на груди сорочка была кое-как заправлена в брюки, довоенного фасона помочи свисали ниже колен, руки тряслись, а набрякшие от слез глаза покраснели и превратились в узкие щелочки.

— В чем дело? — неприязненно спросил Тихий.

— Извините, Георгий Александрович! — рыдающим голосом проревел Барухин, раскачиваясь из стороны в сторону, словно в ритуальном танце. — Ради всего святого! Эы, эы, эы! Бес меня попутал, подтолкнул на черное дело, а теперь я — эы, эы, эы! — расплачиваюсь за него! Готов денно и нощно биться головой об стену, только бы вы извинили меня, мерзавца! Эы, эы!

Тихому стало не по себе. Если злобно-настороженный Барухин вызывал у него гадливое презрение, то юродствующий Барухин был беспредельно омерзителен. В характере Барухина необоримая тяга к подлости удивительным образом уживалась с мнительностью, и приступы слезливого раскаяния в содеянном против Тихого свидетельствовали не об угрызениях совести, а лишь о гипертрофированной приверженности к суеверию. Когда в семье Барухиных случались неприятности, он истолковывал их как следствие заклятий Тихого и униженно молил его о прощении, а как только все приходило в норму — с удвоенной энергией строчил анонимки во всевозможные адреса.

— В чем дело? — Тихий повторил свой вопрос, но уже с другим подтекстом, и протянул руку, чтобы отстранить Барухина, загораживавшего вход в квартиру.

— Горе! — возопил Барухин, пятясь назад. — Эы, эы! Беда к нам пришла!

— Какая беда?

— Верунчик! Эы, эы! — Барухин уткнулся в угол и заголосил по-бабьи, с воем и причитаниями. — Лебедушка моя белая! Эы, эы! Что с нами будет?! Эы, эы! Как я наказан! Почему это произошло с ней, а не со мной?! Эы, эы!

Тихий буквально остолбенел от барухинского подвывания.

— Ночью Верунчик вдруг зашлась от крика, а под утро… Эы, эы! Ненаглядная моя! — Барухин вздрогнул всем телом и в самом деле с треском стукнулся головой о стену. — Эы, эы!

— Приказала долго жить? — уточнил Тихий, с трудом выговаривая горькие слова.

— Почечные колики — это ужасно! Она кидалась на стеньги кричала как резаная! — продолжал Барухин, утирая слезы рукавом сорочки. — Я чуть не умер от кровоизлияния в мозг! Мы трижды вызывали «скорую». Эы, эы! Верунчику делали уколы, и она, кажется, задремала. Дочка не отходит от нее, а я — эы, эы, эы! — боюсь войти в комнату! Эы, эы!

— Значит, Вероника Францевна жива? — с облегчением спросил Тихий.

— Да-да, а как же! — оторопело ответил Барухин, до которого только сейчас дошел смысл слов Тихого. — Но состояние угрожающее! Эы, эы! Ненаглядная моя!

— Почему же вы не отправили ее в больницу?

— Она не захотела! — Барухин обернулся к Тихому. — А спорить с Верунчиком… Эы, эы! Георгий Александрович, так вы извините меня, мерзавца?

— Э, бросьте! — отмахнулся Тихий. — Нашли время выяснять отношения.

— Ради всего святого! — Барухин закряхтел и с натугой согнул спину в низком поклоне. — Чтобы я был спокоен за лебедушку!

— Может, надо сбегать в аптеку на Неглинку? — предложил Тихий, пытаясь отвязаться от Барухина. — Если что, давайте рецепт, я мигом. А?

— Нет-нет, только снимите заклятие!

— Ладно, так и быть, сниму! Но предупреждаю — в последний раз! — Тихий усмехнулся и прошел к себе в комнату.

Там он в пожарном порядке протер пол и подоконники мокрой тряпкой, убрал со стола грязную посуду, скатал постель и спрятал ее в шкаф, а затем побрился и еще раз умылся. Покончив с уборкой, он по привычке подошел к окну и прислонился лбом к прохладному стеклу. Чай с вареньем сделал свое доброе дело, головная боль прошла, но теперь его мучило другое. Покамест все складывалось так хорошо, что даже страшно задуматься о будущем. Ну, допустим, сегодня он пойдет в «Славянский базар» за Зоин счет, потому что не хочет омрачать их общий праздник, завтра она же заплатит, скажем, за билеты в театр, а дальше? Что будет дальше?.. Вот ведь в чем корень! Вряд ли Зоя согласится изо дня в день сидеть с ним наедине и слушать одни и те же песни. Пройдет неделя, две, три, и все это ей надоест. Что же делать? Что?

Тихий посмотрел вниз и увидел, что к Зое подошла маленькая девочка в малиновой куртке. Девочка о чем-то попросила Зою, а та усадила ее рядом с собой и завязала шнурок на ботинке.

У Тихого потеплело на сердце. Уж кому-кому, а ему-то давным-давно известно, что дети безошибочно чувствуют, кто по-настоящему добр и отзывчив, и обращаются за помощью только к душевным людям. Он распахнул окно и энергично помахал рукой, но Зоя продолжала разговаривать с девочкой и не заметила его.

«Итак, что же мне делать? — размышлял Тихий, нервно покусывая кожу на указательном пальце. — Похоже, придется в самом деле подрядиться в почтальоны, как рекомендовал участковый уполномоченный Новосельцев. Или, может быть, списаться с тем председателем поселкового Совета и, если у них не отпала надобность, оформиться на работу в клуб? Словом, взять и одним махом переиначить все, что называется, от «а» до «я»! А что, в этом есть свой резон. Новую жизнь лучше начинать на новом месте, это аксиома. И на Москве, черт побери, свет клином тоже не сошелся! Интересно знать, как отнесется к этому Зоя? И что посоветуют Яша и мудрый старик Аптекарев?

Тихий выскочил из комнаты, промчался мимо уныло маячившего в коридоре Барухина и вприпрыжку припустил по лестнице, на ходу прикидывая, как они с Зоей устроятся в деревне и как заживут там душа в душу. С работой в сельском клубе он справится, здесь нет сомнений. Библиотека у них, что греха таить, неважнецкая, но стоит ему присовокупить к ней свои собственные книги, как, говоря словами соседа Сережи, все будет тип-топ! А наладить самодеятельность и того проще: энтузиастов можно отыскать повсюду, было бы желание! И с Зоиной работой наверняка не возникнет проблемы: специальность у нее дефицитная, повара нынче нарасхват! На первый случай им выделят комнату в семейном общежитии, а впоследствии — чем черт не шутит! — предоставят отдельный дом с приусадебным участком! Чем не жизнь?! И если повезет, то…

При мысли о том, что у них могут появиться дети, у Тихого закружилась голова, в ушах зазвенело, и, выйдя на улицу, он тотчас прислонился к стене.

А Зоя по-прежнему сидела в скверике и развлекала девочку в малиновой куртке.

«Сейчас я переведу дух и сосчитаю до десяти, — загадал Тихий. — Если за это время она обернется ко мне, то все будет хорошо. А если нет…»

Зоя обернулась при счете «семь».

БЕЗРАЗЛИЧИЕ

— Вы оба как хотите, а я больше не стану потворствовать таким вопиющим безобразиям! — возмущенно выкрикнула полноватая рыжеволосая женщина с явными признаками базедовой болезни. На вид ей прилично за сорок, она взволнована и слегка задыхается. — Мое терпение иссякло! Скоро полтора года, как Николаев регулярно плюет мне в душу! Я ему что, Лев Толстой?!

В небольшом кабинете с панелями из декоративного пластика жарко и к тому же основательно накурено. За массивным письменным столом с папиросой в зубах восседал хозяин кабинета — главный инженер монтажного треста Ярополк Семенович Громобоев, тоже массивный, чрезвычайно представительный мужчина предпенсионного возраста с львиной гривой желтоватых, вьющихся крупными кольцами волос. Перед ним в креслах у приставного столика расположились заместитель секретаря партийного бюро Иван Тихонович Горошкин и председатель постройкома Луиза Васильевна Канаева.

— Луиза Васильевна, с чего это ты разоралась? — строго осведомился Громобоев. — Нормальным тоном говорить разучилась? Ты, это самое, не забывайся!

— Извините, Ярополк Семенович, погорячилась. Нервы железные надобно иметь, чтобы с нашим народом работать. Кажется, люди как люди, а что ни неделя, то история, одна другой хлеще. Так недолго и самой превратиться в психопатку, — постепенно утихая, закончила Канаева и озабоченно посмотрелась в зеркальце, только что вынутое из сумки.

Она изрядно вспотела, и это пагубным образом отразилось на внушительном слое пудры, неравномерно покрывавшем ее лоб, нос и щеки. «Хорошо хоть, что тушь не расплылась, — утешила себя Канаева. — Молодцы эти поляки, отличную тушь выпустили. Надо было купить побольше, коробок пять или шесть, а я взяла только две, денег вдруг жалко стало. Дура, и все!»

— Что же мы все-таки будем делать? — елейным голоском произнес лысоватый и остроносый Горошкин, доставая очередную сигарету из мятой пачки «Пегаса».

— А чего ты нас спрашиваешь? — Громобоев недовольно сощурился и хрустнул пальцами. — Ты сам-то как считаешь? Изложи-ка нам свою точку зрения.

Горошкин окутался плотным облаком дыма и недоуменно пожал плечами. Ситуация непростая, и он вовсе не расположен брать на себя инициативу. Чтобы потом сказали, что Горошкин, мол, предложил, а мы только поддержали? Нет уж, поглупее кого пусть поищут, а он, Иван Тихонович Горошкин, лучше до поры помолчит. Как это называется у велосипедистов, когда они на месте выдрючиваются после старта, желая перехитрить друг дружку? Сюрпляс вроде бы? Ага, именно так и называется. Между прочим, очень дальновидная тактика, всем ответственным лицам стоит позаимствовать.

— Хватит церемониться с Николаевым! — безапелляционно заявила Канаева, пуская облако пудры в сторону от собеседников и энергично проводя пуховкой по носу. — Увольняйте его, и делу конец. Если он безнаказанно набил морду Фесенке, то завтра любому из нас запросто влепит затрещину. Что, не так?

— И глазом не моргнет! — поддакнул Горошкин.

— Видели, как он сегодня с нами разговаривал? Не знаю, как вам, а мне моментами боязно было, — призналась Канаева. — Особенно когда он руками замахал, истошно крича, что мы слепые. А сам белками так и сверкает. Жуть! Заметил, Иван Тихонович?

Тем временем Горошкин догрызал ноготь на указательном пальце. С перерывами он занимался этим делом уже часа полтора, однако ноготь упорно не давался.

— Как такое не заметить, — ворчливо отозвался он, с недовольством косясь на палец. — Николаев много о себе мнит, зрячим только себя числит да еще самого Воронина. А мы для него — второй сорт.

— Вот ты говоришь — выгнать, — вмешался Громобоев, обращаясь к Канаевой. — А как? Ведь он всего-навсего старший инженер. Мы, администрация, не вправе увольнять Николаева без санкции профсоюза. Это, надо полагать, тебе известно?

Канаева молча кивнула.

— Чего же тогда чепуху мелешь? — в упор спросил Громобоев.

Канаева вновь начала задыхаться, и ее грудь заходила ходуном.

— Будет много больше толку, если вы меня спокойно дослушаете, — с обидой сказала она. — Я хочу…

— Прежде чем хотеть, ты, Луиза Васильевна, созови у себя комиссию по трудовым спорам, а затем постройком и вынеси-ка решение об увольнении Николаева по статье, — оборвал ее Громобоев. — А уж потом можешь поведать о своих желаниях.

— Так не пойдет! — Канаева щелкнула пудреницей и убрала ее в сумку. — Постройком не даст согласия на увольнение инвалида.

— Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд, — издевательски пропел Громобоев и дважды подернул носом.

— Дослушайте меня, Ярополк Семенович, — требовательно сказала Канаева. — Еще раз вызовите к себе Николаева и с глазу на глаз заявите, что, дескать, хулиганские выходки вам поперек горла и что наши люди больше не желают работать с ним. И вы в том числе. Долго, дескать, терпели, а сейчас терпенье лопнуло. И чистый листок бумажки протяните, чтобы заявление об уходе по собственному желанию он написал тут же, при вас. Он такой себялюбивый, что как заведется, так и не остановится.

— А что, задумка со всех сторон подходящая! — разом оживился Горошкин. — Ты, однако, молодец, Луиза Васильевна.

— Эх вы, стратеги! — Громобоев снова подернул носом и насупился. — Разработали план операции, а самого главного и не учли. Ну напишет Николаев заявление об уходе, а толку-то? Посудите сами, как я могу его уволить? Вернется Дмитрий Константинович, что я ему скажу? Его характер вы не хуже меня знаете, а он не раз говорил, что, покамест он в этом тресте управляющий, ни один волос с головы Николаева не упадет. Что, не слыхали? Молчите? То-то же.

— Говорить-то говорил, спора нет, да сам, должно, о словах об этих давно уже жалеет, — задумчиво произнес Горошкин.

— Да ну?! — Громобоев саркастически усмехнулся. — Ты что, его мысли читаешь, что ли?

— Читать не читаю, но кое в чем кумекаю. Замечал я многократно, как Воронин морщился, на Николаеву дурость глядя, — вкрадчиво возразил Горошкин. — Ему, видно, с Николаевым нынче, как крепкому мужику со старой женой: тяжело нести и жалко бросить. Наш Дмитрий Константинович хотя гордый и ни в жизнь не признается, что тогда с Николаевым маху дал, когда после больницы посулил ему должность у нас в техотделе, но о работе он прежде чего другого печется. А Николаев после вчерашнего работе во вред.

— Ну и что из этого вытекает? — нетерпеливо перебил Громобоев. — Что-то не пойму, куда ты клонишь?

— А то, что можно увольнять Николаева без опаски, — уверенно сказал Горошкин. — Управляющий, вернувшись, покричит разок-другой, облегчит душу и скоро остынет. Поймет он головой своей умной, что сняли вы с него тяжкий груз, и сам же потом благодарность к вам в сердце поимеет. Я, к примеру, так мыслю.

— Эх ты, мыслитель! — Громобоев наградил Горошкина презрительным взглядом. — Кричать на меня Дмитрий Константинович как раз не станет. Он первым делом тихонько спросит у меня, почему я ему не доложил и без согласования с ним принял такое решение. Что в тресте, вдруг все телефоны разом испортились и телетайп тоже вышел из строя? У него есть право спрашивать, потому что за кадры отвечает он лично. Понял?

— А зачем же он вас заместо себя исполнять обязанности оставляет? — не без ехидства спросил Горошкин.

Хотя Громобоев был прямым начальником Горошкина, тот нисколько не боялся дерзить ему, так как мало-помалу пришел к выводу, что в богатырском теле главного инженера жила заячья душа.

— Обожди ты, Иван Тихонович, так мы живо собьемся на обочину! — с жаром воскликнула Канаева. — Дмитрий Константинович раньше как через десять дней в трест не вернется. А отвлекать его от работы не годится, у него и без нас забот полон рот.

— Верно говоришь, — поддакнул Горошкин.

— У нас имеется заявление Фесенки на имя треугольника, и мы волей-неволей должны принять по нему решение. С обеда заседаем, Фесенку, Николаева, Пронина и всех очевидцев порознь опросили, поэтому валандаться дальше нельзя. Страсти накалились, народ бурлит вовсю.

— Ну и что из того, что бурлит? — зло спросил Громобоев. — Побурлит и остынет. По закону мы имеем право рассматривать любое заявление в срок до одного месяца.

— Если бы гоношились один-два человека, я бы на вас нажимать не стала, — с тревогой в голосе сказала Канаева. — А тут в горком идти грозятся. Кто за Николаева биться, а кто за Фесенкино человеческое достоинство заступаться… Нам же с вами нагорит, что надлежащих мер не приняли и пустили все на самотек. О себе подумайте, Ярополк Семенович, и о нас с Горошкиным. Скажут ведь, что мы потворствуем безобразиям.

— Я никаким безобразиям в тресте не потворствовал и рукоприкладству Николаева попустительствовать тоже не намерен, — ответил Громобоев. — Но убей меня бог, если я знаю, как здесь следует поступить справедливо, по совести. Ударь Николаев не Фесенко, а любого другого сотрудника, у меня бы, это самое, рука бы не дрогнула подписать приказ об его увольнении. А Фесенко… Он настолько пакостная личность, что дальше ехать некуда. Да и роль у него в этом конфликте подленькая.

— Может, мне сейчас сбегать к Николаеву и попросить извинения? — крикнула потерявшая всякое терпение Канаева. — Вы к этому ведете?

— Чего ты в бутылку лезешь? — Громобоев осадил Канаеву и как ни в чем не бывало продолжал рассуждать вслух: — Вообще-то я не понимаю поведения работников милиции. На каком основании они отказались принять у Фесенко заявление о нанесении ему побоев? Я не юрист и не знаю в деталях, что и как там квалифицируют, но одно не вызывает сомнений: это материал для рассмотрения в народном суде. Коль скоро имело место хулиганское действие, сопровождавшееся причинением телесных повреждений в легкой форме…

— Не нам милицию учить, — вновь вступил в разговор Горошкин. — Утречком приходил капитан оттудова и без долгих слов положил Фесенкино заявление Луизе Васильевне на стол. Мы, говорит, у себя его рассматривать не будем, пусть этим общественность занимается. И обидчик — Николаев, и потерпевший — Фесенко, оба сотрудники одной организации. Вот и весь сказ.

— Странно. — Громобоев подернул носом.

— А не стали они с этим возиться потому, что у Николаева инвалидность от черепно-мозговой травмы и ни один суд такое дело не примет, — объяснил Горошкин. — Я, к примеру, так мыслю.

— Ты, значит, полагаешь, что ни судить, ни тем более, наказывать Николаева в административном порядке вообще не могут? — спросил Громобоев, выжидательно поглядывая на Канаеву.

Та демонстративно отвернулась.

— Ясное дело, — ответил Горошкин.

— В таком случае какие же у нас с вами юридические и моральные основания наказывать Николаева за эти действия?

— Кто тут предлагал его наказывать? — в свою очередь спросила Канаева. — Я, что ли?

— Не ты ли меня только что агитировала, чтобы я в резкой форме предложил Николаеву подать заявление по собственному желанию?

— Ну и народ! — Канаева возвела глаза к потолку. — С Ворониным и Шерстюком в тысячу раз легче разговаривать, чем с вами обоими. Один только пожимает плечами и соглашается со всем, что ни скажут, а другого сомнения разбирают. Не знаю, чему и как вас учили, а по мне, раньше пожар гасится, а уж потом виновника разыскивают. Не поняли?

— Давайте на сегодня закончим, — сухо предложил Громобоев, поглядывая на часы. — Уже без четверти шесть. Достаточно попусту воздух сотрясали. Я разберу почту, а затем в спокойной обстановке обдумаю и завтра скажу вам свое мнение. Ясно? Тогда по местам.

Выпроводив Канаеву и Горошкина, Громобоев нажал на кнопку звонка и вызвал секретаршу.

— Что вы хотели, Ярополк Семенович? — предупредительно спросила миловидная блондинка в белой блузке и черной юбке.

— Накурили мы здесь до одури, Люсенька, — пожаловался Громобоев. — Ты вот что… Будь добра, открой мне кабинет Дмитрия Константиновича и, это самое, организуй там чайку с сухариками. Сделаешь?

— А как же!

Он проводил взглядом секретаршу и, поколебавшись, убрал бумаги в стол. Ни о какой почте сегодня не может быть и речи: голова совсем другим занята. Да и ничего срочного там нет. Он перед обедом бегло полистал папку, но не стал расписывать документы. Успеется.

«До чего же погано устроена моя жизнь! — подумал Громобоев, проходя через приемную в просторный кабинет управляющего трестом. — Почему не бывает так, чтобы все шло хорошо? Сегодня ты уверен в том, что все дела в полном порядке, а завтра непременно вылезает какая-то напасть. И не просто вылезает, но и говорит тебе человеческим голосом: «Ну как, соскучился без меня?» И так от младых ногтей до смертного часа. Разнообразие только в пропорции напасти ко всему остальному…»

Эта брюзгливая сентенция очень точно передала настроение Ярополка Семеновича, поскольку его пульсирующая досада в самом деле объяснялась тем, что каверзное стечение обстоятельств, фигурально выражаясь, подсудобило ложку дегтя в бочку с медом. Прошедший год сложился на редкость удачно как для треста, так и для самого Громобоева. Бывает, что мучаешься с планом вплоть до последних минут декабря, негодуя по поводу того, что в нем не тридцать пять, а всего лишь тридцать один день, тогда как нынче он уже восемнадцатого числа, то есть вчера, подписал за Воронина рапорт в министерство о досрочном выполнении программы строительно-монтажных работ и принятых коллективом социалистических обязательств. И сдаточные объекты, можно сказать, в ажуре: большая часть актов государственных приемочных комиссий уже оформлена и передана на утверждение в Москву, а на оставшихся пусковых комплексах сидят трестовские люди, и дела там близятся к концу. На самом тяжелом объекте несет вахту лично Дмитрий Константинович, а секретарь трестовского партбюро Шерстюк создал там временную партийную организацию и успешно руководит ею. По-иному нельзя — туда стянули без малого тысячу двести человек: в местном монтажном управлении пятьсот восемьдесят да шестьсот рабочих с линейным персоналом командированы из других городов. Ведут монтаж в три смены, не допуская ни минуты простоя. Должно быть, там сейчас жарко, подумал Громобоев, испытывая при этом некоторую неловкость. Дело в том, что данный объект первоначально был закреплен за главным инженером, но под ноябрьские праздники Ярополка Семеновича где-то продуло, и его шарахнул радикулит. Вроде и болезнь какая-то несерьезная, однако напрочь вывела из строя. Достаточно сказать, что в разгар приступа он согнулся в три погибели и тратил на дорогу от кровати до уборной по сорок минут. А когда в начале декабря полегчало и Ярополк Семенович вышел на работу, Дмитрий Константинович уже две недели находился в командировке на этом объекте и решил на финише управление работами из рук в руки вновь не передавать. Сиди, сказал, в тресте, долечивайся, подбирай все мелочи и заканчивай проект плана экономического и социального развития на будущий год. Вот он, Громобоев, здесь и сидит, в то время как заместитель управляющего — в командировке, начальник производственного отдела — в командировке, и добрая половина кураторов тоже разъехалась по объектам. Всех их в тресте шутливо именуют «пускачами». К таким командировкам люди привыкли; работа есть работа, да и размер премии у «пускачей» намного больше, чем у остальных. Словом, с этим у них порядок. И с техникой безопасности порядок. Да и коэффициенты частоты и тяжести не в пример лучше прошлогодних. И с новой техникой тоже порядок: все мероприятия выполнены и даже справки о творческом участии руководителей треста отовсюду с мест получены и подшиты в отдельную папочку. Так что премию можно уже считать в кармане. А это как-никак три месячных оклада. И за ввод объектов они на всю катушку получат. Это еще шесть окладов. В общем, все, как говорят, на пять с плюсом, живи себе и радуйся. Так нет, надо же было Николаеву в это время дать по мозгам прохвосту Фесенко и тем самым устроить ему, Громобоеву, экзамен на зрелость администратора! И Шерстюка, как нарочно, нет под рукой. Он мужик умный, дальновидный, принципиальный и вместе с тем осторожный. Вот кто мог бы толково посоветовать. А эти… Громобоев безнадежно махнул рукой. Горошкин — балабонщик и флюгер. Как специалист-сметчик он на высоте, в этом отношении к нему нет претензий, а как замсекретаря годится только для сбора членских взносов. Хитрый, правда, и на поверку втрое умнее, чем старается казаться, но весь не то чтобы скользкий, а какой-то ненадежный, с двойным дном. С Канаевой же советоваться — вообще пустая трата времени. Женщина она, может быть, и не такая уж плохая, но больно примитивная, чересчур падкая на комплименты и любые проявления лести. Поэтому ее друзья — самые лучшие люди и они всегда и во всем правы, а кого она недолюбливает — те якобы только мешают нормальной работе коллектива. И чего ради Воронин с Шерстюком столько лет держат Луизу Канаеву в профсоюзных лидерах? Может быть, потому, что им самим ни ума, ни воли занимать не надо? Когда два угла в треугольнике склепаны на совесть, жесткость конструкции надежно обеспечена. Значит, принимать окончательное решение по конфликту Николаев — Фесенко придется одному Громобоеву. Ничего другого не остается. Не хватало еще, чтобы он беспокоил Дмитрия Константиновича этим вопросом. Как-никак он старше Воронина на четырнадцать лет и трестовских людей знает не хуже управляющего. Только надо все спокойно прикинуть, взвесить и попробовать взглянуть на сложившуюся ситуацию глазами Дмитрия Константиновича. Все равно последнее слово за Ворониным. Да, Николаев и Фесенко. Фесенко и Николаев. Более несхожих по своему существу людей, пожалуй, трудно себе представить. Хотя по формальным признакам имеются и родственные элементы в их внешней характеристике: оба старшие инженеры, инвалиды третьей группы и, в довершение всего, члены одной партийной организации. Как же ему, Громобоеву, поступить по совести и по закону?

Приятная прохлада кабинета Воронина не развеяла мрачного настроения Ярополка Семеновича. Прежде всего он проверил, плотно ли прикрыта форточка, а затем принялся расхаживать вдоль книжных шкафов, вокруг стола заседаний и по диагонали из угла в угол, не испытывая ни малейшего желания сесть в кресло управляющего. Хватит, весь день просидел, на ходу лучше думается. И вообще, если быть полностью откровенным, в это кресло его, Громобоева, никогда не тянуло. По натуре он — инженер, а не администратор. Каждому на роду написано что-нибудь одно: либо вершить судьбами людей на более чем головоломной стезе единоначальника, либо решать сугубо технические вопросы, что во сто крат интереснее в творческом отношении и, кстати сказать, спокойнее со всех точек зрения. Слов нет, вторая роль менее почетна, нежели первая, но на одном почете, как известно, далеко не уедешь. Денежное вознаграждение у управляющего трестом и у главного инженера одинаковое, а ответственность разная. Не то чтобы она у главного инженера меньше, это не так, просто у нее совершенно иной характер. Как бы ни были сложны современные машины, механизмы и технология, с ними куда проще, чем с людьми, ибо люди — самый переменчивый компонент производства. Ты к ним, казалось бы, всей душой, а они вместо благодарности выкидывают такие фортели, что диву даешься. Взять того же Николаева. Фесенко — подлец из подлецов, с ним все давно ясно и понятно, но разве так уж трудно было удержаться от мордобоя?

Тут ход мыслей Громобоева прервала секретарша, вошедшая в кабинет с подносом, на котором стояли стакан чая, блюдечко с ванильными сухариками и миниатюрная сахарница.

— Спасибо тебе, Люсенька! — с чувством сказал Громобоев.

— На здоровье, Ярополк Семенович! — Секретарша поставила поднос на стол заседаний, прикрыла стакан белоснежной салфеткой и выразительно посмотрела на часы. — Если я больше не нужна, то…

— Да-да! — поспешно произнес Громобоев. — Иди домой, а я… я еще поработаю. Иди, иди.

Люся вышла в приемную, а Ярополк Семенович снова проводил ее ласковым взглядом.

«Эх, хороша! — с оттенком сожаления подумал он, машинально отводя кудри со лба. — И походка прямо-таки царственная! Такая и в пятьдесят лет останется привлекательной женщиной, не разъестся до невозможности и не станет с утра до вечера слоняться по квартире в засаленном халате, как некоторые. Встреть я Люсеньку, скажем, году этак в сорок шестом — сорок восьмом, у моей внучки была бы другая бабушка!»