Разные люди

— Придут, сказал, две клевых чувихи, так пускай Тихий не опаздывает. И чтобы захватил гитару.

— Спасибо тебе, Сережа, — сказал Тихий, направляясь к двери.

— Не стоит. — Сергей отвернулся к стене и натянул на себя одеяло. — Будь здоров, Тихий!

— И тебе всего доброго! Счастливой дороги!

— Вот что, Тихий, — остановил его в дверях голос Сергея. — Там, в холодильнике, початая банка сардин, соленые огурцы и штук пять антрекотов. Возьми их себе, а то зря пропадут.

— Спасибо, Сережа, не откажусь…

Вернувшись в свою комнату, Тихий подошел к окну и задумчиво посмотрел на улицу. Как быть? Сходить, что ли, к Яше? А может быть, не стоит? Завтра — рабочий день, к восьми на завод. Вставать с больной головой и ехать на работу — это совсем тошнотворно, а прогуливать стыдно. Чертовски неловко будет смотреть в глаза тому вежливому седоголовому кадровику с кистью-протезом, который оформлял его на работу. Тогда седоголовый долго листал разбухшую от вкладышей трудовую книжку Тихого, но вел себя безукоризненно. Ни тебе брезгливых гримас, ни насмешек, ни каверзных вопросиков об отношении к спиртным напиткам и к трудовой дисциплине. Спросил только, почему Тихий сменил добрый десяток профессий: побывал слесарем-сборщиком электрозавода, разнорабочим плодоовощной базы, электриком-слаботочником на стройке, страховым агентом инспекции Госстраха, грузчиком винно-водочного магазина, водителем в таксомоторном парке, ночным дежурным завода металлической мебели, киоскером «Союзпечати», стрелком вневедомственной сторожевой охраны и еще бог знает кем, но нигде подолгу не задерживался? Причем спросил просто, по-человечески, без намека на подковырку. Тихий, естественно, объяснил, что везде ему было не так интересно, как хотелось бы. За длинным рублем он не гонялся, чего не было, того не было, но если работа однообразная и нудная, то такая работа ему, Тихому, не нужна. Он нисколько не обольщается и отчетливо понимает в свои сорок лет, что жизнь, говоря по совести, не удалась, но прошлого не переделаешь и не перечеркнешь. Кадровик степенно кивнул и принял его радиомонтажником… И перед участковым уполномоченным Новосельцевым тоже будет совестно. Тихий дал ему слово, что проработает на заводе по меньшей мере до нового года, а если понравится, то и дольше. А свое слово надо держать. Да… Яша, правда, может обидеться, но это не так страшно. Яша — не какой-нибудь случайный, а настоящий друг, он поймет правильно. Недаром они дружат тридцать три года, с тех самых пор, как пошли в школу. И сидели там на одной парте все школьные годы. Точнее, почти все, потому что Яша ушел из седьмого класса, а Тихий — из девятого. Да… Яша дважды женился и, соответственно, дважды разводился, а Тихий как был, так и остался холостяком. Женщины в его незавидном положении, пожалуй, не к месту… Нет, он останется дома, займется чтением, и кончен бал! Начиная с августа он не спеша и с громадным наслаждением перечитывал Диккенса и как раз дошел до тринадцатого тома, где напечатан отличнейший роман «Торговый дом Домби и сын». Вот за него-то Тихий и примется, а прежде попьет чай с сушками. Чем не жизнь? Приятно и спокойно.

Предвкушая радость встречи с героями Диккенса, Тихий потер руки и уже было двинулся в ванную, но что-то удержало его у окна. А может быть, ненадолго заглянуть к Яше? А?.. Тихий изо дня в день безвылазно сидит дома и вообще живет бирюком. Черт побери, это не дело!

Пусть у Тихого в кармане хоть шаром покати, а к Яше он ходит запросто, без всякого стеснения. Яша раз-навсегда втолковал Тихому, чтобы тот выкинул из головы все сомнения относительно нахлебничества. Дружба есть дружба, и этим все сказано! Словом, он идет к Яше! Немножечко выпьет, вдоволь поговорит о том, о сем, споет что-нибудь задушевное, а в одиннадцать часов откланяется, и все, кончен бал! И завтра как штык на работу! Чем не жизнь? Или мы не люди?

Тихий сбегал в ванную, помылся, побрился, а вернувшись оттуда, снова впал в минорное настроение. Ведь там будут женщины, а у него нет приличной сорочки. Та, что на нем, уже несвежая, вторая лежит в грязном, а у третьей из манжет торчат нитки и в двух местах прохудился воротничок… Кроме того, его единственный костюм тоже терпит бедствие: рукава пиджака залоснились так, что блестят не хуже зеркала, а с брюк свисает бахрома. Жаль, но ничего из этой затеи не выйдет. А может быть, оно и к лучшему? А? Все равно от Яши не уйдешь ни в одиннадцать, ни в двенадцать, а если загулять плотно, до утренней зари, то незачем ехать на завод. Тогда будет стыдно. Нет, он останется дома, поставит чайник и забудет о Яшином приглашении. Лучше он спокойно почитает Диккенса, отдохнет после трудового дня, выспится, а завтра вовремя встанет и поедет на завод, где трудится вместе с выпускницами ГПТУ на работе, не требующей ничего, кроме прилежания. Скучно. Но он, Тихий, не из тех малодушных, кто отчаивается по пустякам и вешает нос из-за того, что ему не светят вечерушки с женщинами. Все много раз передумано, и по-своему он счастлив, потому что больше всего на свете любит книги и, слава богу, понимает в них толк. Из-за книжного бума и хронического безденежья Тихий, разумеется, давным-давно не покупает новых книг и лишь перечитывает старые, но его личная библиотека — а в ней, кстати, семьсот сорок семь томов! — содержит почти все то, что ему дорого. Разве в настоящей, большой литературе корень в сюжете? Боже сохрани! Наряду с сюжетным мастерством там таятся такие языковые и стилевые богатства, о которых многие даже не подозревают. По-настоящему талантливый писатель каким-нибудь десятком слов создает настроение. Кажется, что это проще простого, однако так творили только великие мастера. Нынче мало кто способен так писать.

Тихий поставил чайник, присел на диван и открыл Диккенса, но ему не читалось. А может быть, плюнуть на свой неказистый наряд и наведаться к Яше? Двадцать четыре минуты восьмого, еще не поздно… Чего ему бояться? Что примут по одежке? Ну и бог с ними! А развеяться на людях — это не во вред! Он, Тихий, любит компанию, общий разговор и радостные лица людей. Вот поэтому он сейчас пойдет к Яше! Возьмет ножницы, срежет бахрому у брюк, наденет вместо пиджака свитер с глухим воротом и пойдет!

Тихий быстро переоделся, подошел к шкафу с разбитым зеркалом и взглянул на себя. Худощавое бледное лицо, седина на висках, и морщин будь здоров сколько. Но стоит ли вешать нос, когда жизнь прекрасна и удивительна? Он повеселел, накинул плащ, снял со стены гитару, забежал на кухню, чтобы выключить газ, и вприпрыжку спустился по лестнице.

Пробежав через скверик на Большой Сергиевской, где жил Яша, Тихий едва не столкнулся со старым адвокатом Аптекаревым, который медленно преодолевал подъем, широко расставляя ноги и разводя руки в стороны, как будто хотел обнять весь мир, но почему-то застеснялся и не решился. Тихий знал причину странной походки Аптекарева: старик издавна страдал глаукомой и его глаза различали только яркий свет.

— Добрый вечер, Николай Парфенович! — сказал Тихий.

— Гошенька, дорогой ты мой! — чрезвычайно обрадовался Аптекарев. — Куда же ты запропастился? Манкируешь? Без тебя я знаешь как скучаю. Почему не заходишь?

— Виноват, Николай Парфенович. Я уже пять недель как оформился на завод и слегка сбился с ритма.

— Так ты работаешь? Молодец! Вот это я одобряю! Молодец! — с жаром воскликнул старик, энергично пожимая руку Тихого. — И вино не пьешь?

— Не пью, — ответил Тихий, стараясь не думать о предстоящем застолье.

— Дорогой мой, какой же ты молодец! — растроганно повторил Аптекарев. — Как я рад за тебя! Я всегда в тебя верил! Сам устроился или кто-то помог?

— Константин Дмитриевич Новосельцев.

— Это который?.. Постой-ка, постой-ка, уж не наш ли участковый уполномоченный?

— Он самый.

— Хороший он человек, Гошенька, очень хороший! — Старик Аптекарев говорил нараспев и временами чуточку завывал. — Я тоже его должник! Третьего дня он приходил к нам на квартиру увещевать моих извергов. Так славно их пропесочил, такую им организовал баньку с дубовым веничком, что ни в сказке сказать, ни пером написать! Я едва не расцеловался с ним.

— Ну и что, угомонились они? — участливо спросил Тихий.

Он наизусть знал печальную историю жизни полуслепого адвоката и задал свой вопрос исключительно из вежливости. Бедный старик не так давно похоронил жену, с которой прожил душа в душу чуть ли не до золотой свадьбы, и оказался в безвыходном положении: его сын и невестка погибли на войне, а единственный внук — ровесник Тихого — вместе с женой изводил деда. Пользуясь слепотой Аптекарева, они оба, когда на пару, а когда порознь, внаглую крали принадлежавшие старику вещи, тогда как тот вынужден был платить за всю квартиру из своей пенсии, сам покупал продукты, кое-как готовил пищу и убирал за собой.

— Куда там! — Аптекарев поднял незрячие глаза к небу и протяжно вздохнул. — Горбатых разве что могила исправит. Вчера они стащили Апулея и Петрония!

— Что вы говорите?! — расстроился Тихий. Любознательный адвокат смолоду собирал редкие книги по истории и искусству Древнего Рима, и Тихий не мог не сочувствовать его потере. — Неужели?

— То, что ты слышишь! — Аптекарев снял кепку, ладонью вытер усеянный каплями пота высокий лоб и машинально пригладил редкие седые волосы, напоминавшие детский пушок. — Я трижды проверил! После того как они стащили Брокгауза и Эфрона, я каждую книгу на ощупь знаю. Осталось-то всего две полки, да и те далеко не полные.

— Что же делать, Николай Парфенович? — озабоченно произнес Тихий. — Может быть, разменять вашу квартиру, и кончен бал? Разъедетесь с ними, заживете отдельно, и все как-нибудь наладится.

— Тебе, Гошенька, легко говорить, а попробуй-ка войти в мое положение… — Аптекарев всхлипнул и тотчас прикрыл глаза морщинистой, сплошь утыканной старческими веснушками рукой. — Если бы не утрата зрения, я бы… хоть сию минуту перебрался в любую клетушку. Эх, Гошенька, знал бы ты…

— Вы не расстраивайтесь, Николай Парфенович! — успокаивал взволнованного старика Тихий. — Не стоит. Пока человек живет, всегда есть какая-то надежда…

— Некуда мне деться, Гошенька! — глотая слезы и продолжая всхлипывать, горестно говорил старик. — Все мои корни здесь, на Большом Сергиевском, все до одного. Как жить без корней? Ведь я прожил в своей квартире… постой-ка, постой-ка… пятьдесят семь лет и одиннадцать месяцев. Это тебе не фунт изюма! Привык к каждому камню и хожу в полном смысле слова с закрытыми глазами. К тому же народ у нас хороший, добрый народ. Все меня знают, ни в одном магазине не обвешивают и не обсчитывают. А когда дают мне сдачу, то серебро кладут в правую руку, а медные деньги — в левую. Помнят, что я держу их в разных карманах. Как же мне уехать отсюда? Посуди сам, в другом месте мне никоим образом не прожить.

— Но убиваться-то не стоит.

— Сам понимаю, но — увы! — ничего не могу с собой поделать! — Аптекарев в последний раз всхлипнул. — И себя жалко, и в особенности правнучку мою Ирочку. Во втором классе девочка, а такие слова произносит, что волосы шевелятся от ужаса. Вообрази, Гошенька, час назад выхожу вместе с нею из дому, и под аркой к нам с лаем подбегает какая-то веселая, совершенно безобидная собачонка. Так Ирочка на нее: «Иди ты, такая-сякая, туда-то и туда-то!»

— Что поделаешь… — со вздохом посочувствовал Тихий. — Николай Парфенович, вы уж извините, я побегу, а то меня, по-видимому, заждались. Завтра, где-нибудь ближе к вечеру, я непременно загляну к вам на часок. Вы не против?

— Заходи, Гошенька, заходи, дорогой ты мой! — нараспев произнес старик, довольно кивая головой. — Большую радость ты мне доставишь, очень большую! На чем мы с тобой остановились? Постой-ка, постой-ка… Ах да, на том месте, где дьякон и фон Корен заканчивают обедать у Самойленки…

Чертовски жаль старика Аптекарева, думал Тихий, пересекая Большой Сергиевский переулок. Он шапочно знал Аптекарева лет двадцать, если не больше, однако тесно сблизился с ним лишь в последнее время. С ранней весны Тихий ежедневно заходил к старому адвокату и читал ему Куприна, а в конце лета — Чехова. Когда они закончили «Палату № 6», лица у обоих были мокрыми от слез, но они не стеснялись друг друга. Потом Тихий читал ему «Дуэль».

…— Ну, Тихий, ты даешь! — ворчливо произнес Яша Алеутдинов, отворив дверь и впуская друга. — Кадры давно прибыли, и прямо тебе скажу, на уровне! Конечно, не люкс, но вполне годятся.

— Откуда они? — вполголоса спросил Тихий.

— Чего не знаю, того не знаю! — Яша развел руками. — Я не из любопытных и никогда не допытываюсь насчет фамилии и где работают. Мне это без разницы. По-моему, они — торгашки.

На широченном модерновом диване в Яшиной большой комнате сидели две нарядные девушки с по-модному размалеванными лицами и броско наманикюренными пальчиками. Одна — длинноногая крашеная блондинка с чуточку раскосыми зелеными глазами и надменным выражением лица — показалась Тихому понахальнее, а другая — плотненькая, русоволосая, с короткой стрижкой — производила впечатление более скромной.

— Вот вам, ласточки, обещанный певец с гитарой под полою! — громогласно заявил Яша, подталкивая Тихого в спину. — Знакомьтесь: мой лучший друг Гоша Тихий.

— Зоя! — первой назвалась плотненькая девушка.

— Алла! — представилась надменная блондинка. — Тихий — это что, ваша фамилия?

— Нет, ласточки, это его прозвище, — пояснил Яша, усаживая девушек за накрытый стол. — Уж не помню точно, то ли в третьем, то ли в четвертом классе, когда все ребята на переменках играли в чехарду и орали благим матом, наш Гоша всякий раз бочком отходил к окошку с раскрытой книжкой в руках и мысленно был в тридесятом царстве. Вот тогда-то его и прозвали «Тихим». Он, прямо вам скажу, бесценный парень, но больно уж задумчивый.

— Поня-атно, — жеманно произнесла блондинка и взглянула на Тихого с оттенком легкого пренебрежения.

А темноглазая Зоя ласково улыбнулась и промолчала.

Яша занял хозяйское место во главе стола, блондинка уселась слева от него, а Зоя справа, рядом с Тихим.

Это удача, подумал Тихий. Он покосился на соседку, но, встретив ее ответный взгляд, тут же опустил глаза. Похоже, что она славная, без выпендрежа, а все эти чрезмерные увлечения губной помадой, тушью, тенями и прочими косметическими выкрутасами — просто-напросто дань времени и тому стереотипу внешности, который упорно навязывает мода. И выросла она не в тепличных условиях, это сразу видно. На руках шрамы от порезов, два ногтя сбиты, и глаза не ахти какие веселые. Смех натуральный, серебристый, а в глазах… в глазах сомнение, настороженность.

Яша вел себя вежливо и налил всем понемножку.

— Ну, ласточки, первым делом глотнем за приятное знакомство! — предложил Яша, взявшись за стаканчик. — Предупреждаю, каждый пьет сколько может!

Тихий чокнулся с девушками, выпил и, как всегда после первой, сморщился.

— Эй, Тихий, ты не зевай и плотнее закусывай! — заботливо поучал Яша, обводя рукой накрытый стол. — Для начала бери крабы!

Тихий давно не видел такого изобилия деликатесов, и его глаза невольно разбежались по тарелкам, блюдцам и банкам. С чего начать? Хочется отведать и крабов, и паюсной икры, и исландской селедки в винном соусе, и отварной осетрины с хреном, и балыка, и необыкновенно аппетитного тамбовского окорока, легонько подернутого на срезе радужными разводами. Тихий сглотнул набежавшую слюну, стыдливо покашливая в кулак, тонким слоем намазал масло на корочку ситника и придвинул к себе блюдечко с паюсной икрой.

Все складывалось в точном соответствии с установившейся традицией: Яша привычно солировал в первом акте, а затем постепенно тушевался и уступал инициативу Тихому, но получалось это естественно, незаметно, как в слаженном ансамбле. А пока что Тихий не торопясь клал в рот маленькие кусочки ситника, сдобренного икоркой, помалкивал и думал о том, как здорово поступил, что пришел сюда. Как ни хорошо одному, а среди людей во сто крат лучше. Замечательный парень Яша, ухватистый и в то же время душевный. И дом у него — полная чаша. Стильная мебель, хрусталь, ковры, а в смежной спаленке — огромная шкура белого медведя перед кроватью. И внешность у него привлекательная: жгучий брюнет с ясными голубыми глазами. Он, правда, за последние три-четыре года заматерел и раздался в ширину, но это, пожалуй, нисколько его не портит, потому что у него полнота такая, что случается у спортсменов, когда они, что называется, сходят со сцены. В недалеком прошлом Яша был борцом классического стиля, чемпионом «Трудовых резервов». Всем он взял, а вот настоящего счастья нет как нет. Не везло ему на жен, крупно не везло. Поди пойми, в чем тут корень? Первая — Аня — оказалась жадюга из жадюг и в конце концов обобрала его: как-то хитро организовала липовую телеграмму из санатория, что его мама якобы при смерти, а пока Яша мотался в Дорохово и обратно — подчистую вывезла все имущество до последней ложки. А вторая — Катя — всем, казалось бы, хороша — лицо, как у кинозвезды, и фигура тоже будь здоров, но по нраву грубая и склочная до невозможности. Он ей слово, она ему десять, и так каждый божий день. Яша промучился пять лет, а потом не выдержал, построил ей кооператив где-то на Юго-Западе, и все, кончен бал! С тех пор он снова холостой. Да… А в этой Зое есть что-то неординарное. Сколько ей лет? Похоже, не больше тридцати. Интересно бы узнать, кто она такая?

Яша достал из кармана золотисто-коричневую пачку заграничных сигарет и угостил девушек. Блондинка Алла манерно закурила, отставив мизинчик и держа дымящуюся сигарету между большим и средним пальцами левой руки, а Зоя сказала, что не курит.

«Это хорошо! — обрадовался Тихий, не одобрявший курящих женщин. — Это просто здорово!»

— Ну, Тихий, как тебе работается на новом месте? — полюбопытствовал Яша, откидываясь на спинку стула и выпуская изо рта струйку дыма.

— Да так себе, ни шатко ни валко, — уклончиво ответил Тихий, не любивший разговоров о его трудовой деятельности.

— Кто вы по специальности, Гоша? — спросила Зоя.

— Он успел перепробовать все специальности, какие только бывают. — Яша добродушно усмехнулся. — Разве что в космос еще не летал.

— Я работаю радиомонтажником, — сухо пояснил Тихий. — На заводе.

— Далась тебе эта работа! — с нарочитой небрежностью бросил Яша. — Шел бы ты лучше к нам. Как нашу шарагу приспособили под сервисное обслуживание «Жигулей», так стала не работа, а настоящий рай. Давно твержу, что лучшей работы днем с огнем не отыщешь!

— Крепко платят? — по-деловому уточнила блондинка, стряхивая пепел в массивную пепельницу чешского стекла.

— Это само собой! — Яша приосанился. По выражению лица было видно, что вопрос пришелся ему по вкусу. — В аванс — сотенка, в расчет — сто тридцать, и после каждой смены не меньше червонца очищается. Это раньше квалифицированный автослесарь был — так себе, а теперь наш брат — самый нужный и уважаемый человек! Теперь все за мной толпами ходят и в ножки кланяются, а мой заработок — что у твоего профессора!

— Собственная машина, видно, штука накладная, — невпопад сказал Тихий. — Там плати, здесь плати, да и бензин тоже не такой уж дешевый.

— Для кого как, — со знанием дела объяснил Яша. — Если машину покупает денежный человек, так он и не то выдержит, ему все это без разницы. А если такой, у какого руки белые и монеты, прямо скажем, в обрез, то ему скоро становится кисло. На профилактике одному даст, другому даст, третьему даст, а потом сосчитает и закашляется. Я-то аккуратно работаю, арапа не заправляю, а ребята у нас, бывает, химичат.

— Как же так? — поразился Тихий.

— Запросто! — Яша подмигнул и пустил в потолок колечко дыма. — Любой частник вывернет карман наизнанку, лишь бы починить свою ненаглядную тачку. Надо знать их психологию!

— Да… — озадаченно промолвил Тихий. — У вас, видно, целая индустрия по обработке людей и их карманов.

— Вот о том-то я и толкую, — подтвердил Яша. — Вот я, к примеру, всего-навсего бригадир слесарей, а, прямо вам скажу, на моем столе закусь не хуже, чем у начальника. И, заметь себе, Тихий, в очередях я не стою, клиенты мне все сами привозят. Один подкинет икорку или балычок, второй — свиную вырезку, третий — пару батонов сырокопченой колбаски, четвертый — воблы или рыбца из Ростова, а пятый — коробку с датским баночным пивком. Вот что главное! Живешь в свое удовольствие и знаешь, что ты не какой-нибудь бедный родственник, а хозяин положения!

Тихий еле заметно усмехнулся. Когда слегка подвыпивший Яша принимался за саморекламу, а делал он это, что греха таить, сплошь и рядом, на его лице тотчас проступала по-детски непосредственная радость, благодаря которой самое, казалось бы, заурядное хвастовство воспринималось как нечто естественное и вполне уместное. Смотрите, мол, человек живет плодами своих рук, обходясь без блата и без обмана. И хотя Яшино щедрое гостеприимство, равно как и набор деликатесов говорили сами за себя, он не мог удержаться от похвальбы, подсознательно нуждаясь в ней для собственного жизнеутверждения. Одно время Тихий склонялся к мысли, что Яша выпячивается на его фоне ради заведомого выигрыша в мнении женщин, от рождения в избытке наделенных способностью к сопоставлению, но вскоре убедился в своей ошибке, ибо Яша держался всегда одинаково, в том числе и при беседах с глазу на глаз. И лишь сравнительно недавно до Тихого дошло, что Яша исподволь хочет личным примером подтолкнуть его к радикальной перемене образа жизни.

— Что же, Яша, ты прав, — сказал Тихий, чокаясь с другом. — Каждый должен быть хозяином положения. Весь вопрос в том, как это понимать.

С этого момента Тихого словно подменили. Сперва он к месту припомнил шутку о болтливом парикмахере, потом в лицах рассказал забавный анекдот о двух глуховатых старушках, а дальше пошло как по писаному. Яша замолчал, тогда как Тихий безраздельно завладел вниманием девушек и с потаенной радостью отметил про себя, что Зоя смотрела на него, что называется, во все глаза, а Алла оттаяла до такой степени, что перестала корчиться и играть роль светской дамы.

Вскоре произошло непредвиденное: раздался звонок в дверь, и в Яшиной квартире появился необычайно волосатый мужчина с квадратными плечами и непропорционально маленькой головой, обезображенной синевато-малиновым рубцом, наискось пересекавшим лоб и левую щеку. Мужчина сказал, что заскочил на минутку, чтобы перехватить четвертак, однако, получив у Яши искомую сумму, остался, без приглашения уселся напротив Тихого и начал пить за троих.

Немного погодя Алла и Яша снова закурили, а Тихий взял в руки гитару, с минуту задумчиво перебирал струны, а потом низко опустил голову, еще больше ссутулился и спел три песни из кинофильма «Ирония судьбы». Голос у него был негромкий, чуть-чуть глуховатый, но приятного тембра и обладал тем замечательным свойством, которое, несомненно, составляет одну из тайн всякого искусства: благодаря интимной доверительности, лишенной малейших элементов позерства, ему удавалось заворожить восприимчивых слушателей.

Когда он закончил и поднял глаза от гитары, Алла восторженно захлопала в ладоши, а Зоя просияла от радости и сказала:

— Гоша, спойте еще!

— Ты, понял, спой-ка мне «Мурку»! — приказным тоном буркнул Волосатый.

— Я не знаю этой песни, — сухо ответил Тихий, глядя в Зоины темные глаза и не находя в них следов былой настороженности.

— Если можно, спойте «Русское поле», — попросила Зоя.

Тогда Тихий спел как бы для нее одной, не голосом, а самою душой, — едва слышно и временами опускаясь до шепота.

Прозвучал и затих последний аккорд гитары, все молча смотрели кто куда, а Волосатый трубно высморкался в бумажную салфетку и сказал словно в отместку:

— Лажа! У нас в колонии был один, Тюляндин ему фамилия, пел, понял, не хуже этого — как его? — Оськи Кобзона!

— Будет брехать! — сквозь зубы процедил Яша, с трудом сдерживая гнев.

«С чего Волосатый взъелся на меня? Какой странный, косноязычный и, по-видимому, желчный тип. Да. Татуировки на обеих руках, колючий взгляд исподлобья и подзаборная манера поведения. И этот жуткий рубец с точечными следами снятых швов. Сразу видно, что латавший его хирург не был мастером своего дела. Но при всем том в лице у Волосатого есть что-то незаурядное. Воля?.. Упорство? — Тихий силился обнаружить в Волосатом те качества, которыми сам обладал лишь в незначительной степени, но не пришел к определенному выводу из-за мешавшей ему досады. — Черт побери, зачем Яша позволил Волосатому сесть за стол?»

— Ну, Тихий, а теперь — мою любимую! — обратился к нему Яша.

Тихий кивнул, закрыл глаза и спел «Землянку», а затем без перерыва — две старых военных песни Булата Окуджавы.

— «Мурку» давай! — Волосатый так рявкнул, что сидевшая рядом Алла вздрогнула от неожиданности. — Я тебя, понял, как человека прошу!

— Повторяю вам: я не пою эту песню.

Тихий хотел снять гитару, но его остановило движение Зои:

— Гоша, можно еще одну!

Она попросила не столько словами, сколько глазами.

— Правильно! — поддержал ее Яша. — Тихий, спой еще разок, а потом устроим перерывчик, сполоснем тарелки и сварганим горячее! Договорились?

Тихий безропотно согласился и спел «Вечерний звон», после чего девушки вызвались помочь Яше и вместе с ним вышли на кухню. Тихий проводил их взглядом и смочил горло глотком минеральной воды.

Когда Алла и Зоя помыли посуду и возвратились в комнату, они тотчас закричали от испуга. Тихий в беспамятстве лежал на полу с разбитым в кровь лицом, а Волосатый стоял над ним и ехидно спрашивал:

— Мало тебе? Еще хочешь?