Помоги проекту - поделись книгой:
Несколько членов экипажа получили сильное переохлаждение, но выжили. Тело капитана спасателям найти не удалось. Трое из пяти погибших были найдены замерзшими в спасательной шлюпке. На суше подобная катастрофа, которую можно было избежать, означала бы конец деятельности компании. Однако в открытом море действуют другие правила[185].
В мире глубоководного рыбного промысла Sajo Group – настоящий исполин. Основанная в 1971 г. группа компаний владеет огромной флотилией – более 70 рыболовных судов. Слоган компании – «Природа – это вкусно». К 2010 г. годовая выручка группы превысила $1 млрд[186]. Значительную часть этой суммы приносила продажа рыбы, выловленной в водах рядом с Новой Зеландией.
Бизнес Sajo Oyang в Новой Зеландии организован по принципу матрешки: головные компании объединяют в своем составе дочерние подразделения, которые осуществляют свою деятельность через еще более мелкие фирмы. Одним из партнеров корпорации в Новой Зеландии является небольшая фирма Southern Storm Fishing. Именно она отвечает за организацию работы судов. Southern Storm заключила с другой компанией под названием Fisheries Consultancy договор на выполнение вспомогательных работ, в том числе на наем и оформление персонала[187]. Поэтому поиском и приемом на работу сотрудников занималась не Sajo Oyang, а кадровые агентства в Индонезии, Бирме, Южной Корее и других странах. Это обычная практика рыболовецких компаний, работающих на международном рынке. Передав набор судовых команд и все задачи, связанные с логистикой и оплатой труда, на аутсорсинг, группа контролирует прибыль, сняв с себя большую часть ответственности.
Новость о гибели «Оянг 70» попала в заголовки новозеландских газет.
Чтобы спасти свою репутацию, компания-владелец судна заручилась поддержкой прожженного лоббиста и пиарщика Гленна Инвуда. Ему уже доводилось представлять интересы ряда не слишком добродетельных компаний, работающих в сомнительных отраслях[188]. Достаточно упомянуть китобойный промысел и табачную промышленность. Инвуд отлично знал, что нужно делать, и сразу ринулся в атаку на оппонентов, утверждая, что трагедия была единичным случаем, исключением из правила.
По словам Инвуда, рыболовство – опасный и сложный вид деятельности. Без несчастных случаев в таком деле не бывает. Другие компании тоже теряли суда. Он утверждал, что правозащитники и экологи несправедливо критикуют Sajo Oyang, фабрикуя доказательства вины компании. За этой критикой, заявлял он, стоят конкуренты, которые хотят вытеснить иностранные суда из вод Новой Зеландии.
Примерно через восемь месяцев после гибели «Оянг 70» в порт города Литтелтон в Новой Зеландии прибыла его замена – траулер «Оянг 75», который к тому времени уже два месяца вел промысел в новозеландских водах. Инвуд провел для репортеров экскурсию по новому судну, расхваливая его как пример образцового отношения к работникам и высочайших стандартов ведения промысла.
Но даже нанятый Sajo Oyang ловкач со всеми его ухищрениями не смог справиться с бурей общественного возмущения, поднявшейся на фоне того, что случилось после описываемых событий. Ранним холодным утром 20 июня 2011 г. одна из прихожанок церкви в Литтелтоне обнаружила, что в нефе храма прячутся от своего работодателя 22 индонезийца. Зажатый со всех сторон горами на восточной оконечности Южного острова, одного из двух крупнейших островов Новой Зеландии, Литтелтон – это тихий городок с населением около чуть более 2000 человек. Дрожа от холода и страха, индонезийцы рассказали, что сбежали с «образцового» «Оянг 75» во время разгрузки.
Около 4:00, пока капитан спал в своей каюте, они улизнули с судна. Будучи мусульманами, они какое-то время бродили по улицам в поисках мечети. Не найдя ее, решили укрыться в церкви.
Один за другим беглецы рассказывали сначала служителям церкви, а потом местным чиновникам и следователям о жизни в рабских условиях на судне, которое впору было переименовать в «корабль ужасов». Например, старшему механику ничего не стоило сломать нос матросу за то, что тот случайно столкнулся с ним.
Другой офицер так часто бил одного из членов команды по голове, что тот частично потерял зрение. Случалось, что непокорных запирали в холодильной камере. Других заставляли есть протухшую наживку для рыбы. 20-часовые смены считались удачей – порой рыбаки работали 48 часов без передышки. «Я часто думал о том, как попросить помощи, – признавался Энди Сукендар, один из индонезийцев, работавших на палубе. – Но я не знал, к кому обратиться».
Самым ужасным из всего, что творилось на судне, по словам беглецов, были постоянные сексуальные домогательства, исходившие в основном от боцмана по имени Вонгеун Канг, отличавшегося к тому же садистскими наклонностями. Этот 42-летний кореец воровал у матросов одежду, пока они принимали душ, а потом гнался за ними до самой койки. На камбузе он мог запросто пристроиться к кому-нибудь сзади и, достав свой половой орган в состоянии эрекции, начать тыкать им в выбранную жертву. Также для него было обычным делом схватить за гениталии проходящего мимо по коридору матроса. Другие офицеры-корейцы, рассказали индонезийцы, тоже пытались приставать к ним, но боцман был агрессивнее всех. Часто он даже не ждал, пока матросы выйдут из душа, и нападал прямо там. Он забирался к ним в койки по ночам, приставая во время сна. «Боцман пытался показать мне, как я должен заниматься с ним сексом, но я отказался», – рассказал один из членов команды. Но не у всех получалось дать ему отпор.
Я бы хотел написать, что был поражен этими рассказами. Но все, о чем я читал, было мне до отвращения знакомо. Отсутствие внешнего контроля в море и, как следствие, практически диктаторская власть офицеров над командой открывают широкие возможности для жестокого обращения и злоупотреблений, о которых зачастую становится известно только после гибели судна.
Пока полиция опрашивала команду «Оянг 75» в Литтелтоне, владелец судна отказался оплачивать их проживание и питание, заявив, что они больше на него не работают. Боцмана уволили и быстро отправили в Корею, чтобы спасти от судебного преследования в Новой Зеландии. Рекрутеры в Индонезии, участвовавшие в найме команды, постоянно названивали семьям матросов, убеждая их не разговаривать с журналистами и адвокатами.
Новозеландский журналист Майкл Филд и двое исследователей из Университета Окленда Кристина Стрингер и Гленн Симмонс провели собственное расследование, потратив на него целый год[189]. Они опросили десятки рыбаков с нескольких судов, принадлежащих Sajo Oyang, и сотни работяг с судов других компаний, ведущих промысел в водах Новой Зеландии. Перед ними открылась куда более масштабная картина злоупотреблений.
Отвратительные условия работы были лишь частью проблемы: оказалось, что деятельность Sajo Oyang ставила под угрозу существование целых экосистем – настолько варварские методы лова применяла компания. Одно ее судно было задержано в России за незаконный промысел, а впоследствии оштрафовано властями Новой Зеландии за сброс в море тысяч литров отработанного машинного масла. Еще два судна Sajo Oyang были уличены в том, что в водах Новой Зеландии избавлялись от улова, сбрасывая его за борт. Эту практику называют «хищническим выбраковыванием» – так поступают, когда хотят избежать превышения установленных квот на вылов и оставить место для более свежей, более ценной рыбы.
И все же самое гнусное во всей этой истории – нещадная эксплуатация работников. Члены команд судов Sajo Oyang рассказывали о кучах мертвых насекомых в еде и кишащих пылевыми клещами матрасах, жестоких офицерах, спасение от которых можно найти только укрывшись в туалете, изнасилованиях на соседних койках, ощущении полного бессилия и невозможности все это прекратить. Вместо рабочей одежды выходившим в море выдавали самые настоящие обноски, неподходящую по размеру обувь, рваные куртки и перчатки. Чтобы никто не вздумал сбежать, капитаны отбирали у рыбаков паспорта и удостоверения личности.
На одном из судов компании, которое также вело промысел в водах Новой Зеландии, палубный матрос по имени Сантосо сломал палец, когда рука случайно попала под тяжелый моток веревки. Палец ампутировали, а Сантосо тут же отправили работать на нижнюю палубу, где у него снова открылась рана. Ночью он проснулся от того, что, привлеченные запекшейся кровью, по ране ползали тараканы. Другой палубный матрос по имени Абдуладис рассказал, что во время загрузки рыбы обогреватель, которым рыбаки пользовались, чтобы не замерзнуть, выключался, чтобы обеспечить достаточную мощность морозильной установки. По словам инженера по имени Унвануллох, команде судна, на котором он работал, разрешалось стирать одежду, только полоща ее в морской воде в тех же емкостях, что использовались для переработки рыбы. Рыбаки были вынуждены ходить в источающей зловоние одежде. По свидетельству сотрудника по имени Варсила, отвечавшего за выдачу провизии со склада на одном из судов компании, в продуктах было полно насекомых, но он вместе со всеми ел эту пищу, так как другого способа утолить голод не было.
Одним из самых показательных моментов в истории флотилии Oyang, которую я пытался составить по показаниям ее бывших сотрудников, были ухищрения, на которые компания шла, чтобы заполучить покорную рабочую силу. Что заставляло людей соглашаться на такую работу? Почему, увидев, в каких ужасных условиях им придется работать, они сразу не сбегали? Очевидный ответ – их вынуждало к этому отчаяние. Но мне хотелось понять, не было ли там других мотивов.
Большинство членов команд попадали на суда Sajo Oyang из Тегаля, в центральной части индонезийского острова Ява. Поиском рабочей силы там занимались рекрутинговые и кадровые агентства, главным инструментом которых была долговая кабала. Попавшие в ловушку бедолаги подписывали трудовые договоры на английском, не зная его. Как правило, их зарплата составляла около $235 в месяц, то есть незначительную часть минимальной оплаты труда, которая полагалась им по закону, по крайней мере, пока они находились в водах Новой Зеландии.
Из этих денег кадровые агентства вычитали, как они это называли, «курсовую разницу», «комиссии за перевод средств», а также стоимость медицинских осмотров. Порой сумма этих удержаний могла достигать 30 % от начисленных денег.
Чтобы просто получить работу, многим приходилось отдавать более $175 в виде всевозможных «комиссий» и «компенсаций расходов». Иногда это превышало месячную зарплату. К тому же в качестве залога, гарантирующего выполнение рыбаками их двухлетних контрактов, зачастую они отдавали агентствам самое ценное, что у них было: документы на недвижимость, свидетельства о регистрации транспортных средств, в одном случае – даже свидетельство о безвозмездной передаче земли под общинную мечеть. Мне было известно, что владельцы безжалостно эксплуатируют судовые команды, но знакомство с историями этих простых работяг позволило понять, как именно работает механизм принуждения: в дело идут все средства – от угрозы включения в черный список до шантажа с использованием документов о праве собственности.
Все было обставлено так, чтобы любое нарушение условий договора ставило под удар экономическое положение не только самого работника, но всей его семьи. Например, палубный матрос с «Оянг 77» по имени Сусанто в качестве залога передал работодателю аттестаты об окончании начальной и средней школы. В его родной деревне документы такого роды значили очень много. Не получи он их обратно, он был бы обречен на безработицу. Из письменных показаний Сусанто следует, что эти документы были «единственной ценной вещью», которая у него была.
Те, кто попался на удочку недобросовестных судовладельцев, стыдясь собственной недальновидности, не хотели рассказывать о своих неудачах и предупреждать других. Потому информация о мошенническом найме и злоупотреблениях редко доходила до людей в деревнях, где нанимали работников. Но даже те, кто знал, что рискует, были готовы попытать счастье – другой работы просто не было.
Известия о происходящем на рыболовных судах компании Oyang, вызвали большой резонанс в Новой Зеландии: под давлением шокированной общественности местные законодатели начали принимать меры, направленные на устранение нарушений. Не желая подчиняться, рыболовная отрасль перешла в наступление. Возглавил атаку все тот же Инвуд, вездесущий защитник интересов судовладельцев. Он утверждал, что ненормированный рабочий день является обычной практикой для рыболовной отрасли. В невыплате зарплат, по его словам, была виновата не компания Sajo Oyang, а кадровые агентства в Индонезии, которым было поручено заниматься этой стороной взаимоотношений с работниками. Кроме того, он указывал, что корейцы проще относятся к физическим контактам и громче говорят, чем индонезийцы. Так что большинство обвинений в предполагаемых злоупотреблениях на судах были результатом недопонимания вследствие культурных различий.
«За все время работы Sajo Oyang в Новой Зеландии ни сама компания, ни офицеры или члены команд ее судов, ни ее представители не подвергались судебному преследованию, – писал Инвуд в письме редактору одной новозеландской газеты в июле 2012-го. – Для отрасли с таким жестким режимом регулирования, как рыболовный промысел, это огромное достижение».
Другие рыболовецкие компании настаивали, что проблемы, выявленные в работе Sajo Oyang, носили исключительный характер и не могли служить достаточным основанием для ужесточения существующей нормативной базы. «Рыболовный промысел в Новой Зеландии уже сейчас представляет собой настоящий райский уголок для бюрократа», – заявила компания Aurora Fisheries Limited. Представители Sealord, крупной коммерческой организации, занимающейся промыслом морепродуктов и базирующейся в Новой Зеландии, утверждали, что иностранные суда занимаются выловом малоценных видов, которые «не могут обеспечить достаточную прибыль новозеландским компаниям или не подходят им из соображений практического характера». Также они обратили внимание на тот факт, что, раз многие из этих иностранных судов выгружают выловленную рыбу для дальнейшей переработки в Новой Зеландии, их уход с рынка будет означать для экономики страны сокращение количества рабочих мест и потерю $196 млн в результате сокращения экспорта.
Тем временем сама компания Sajo Oyang также вела активную работу по защите собственного бренда. Чтобы узнать, кто именно снабжал сведениями Майкла Филда, новозеландского журналиста, который продолжал играть главную роль в освещении дел в отрасли, Инвуд направил в органы власти и администрацию Университета Окленда запросы предоставить имеющуюся публичную информацию о нем, включая электронную переписку и прочие документы. Когда для обсуждения заявлений о нарушениях в рыболовной отрасли в Новую Зеландию прибыл посол США по борьбе с торговлей людьми Луис Кдеба, Майкл Филд сообщил ему, что руководство Sajo Oyang нанимало частного детектива для слежки за ним.
Во время командировки в Окленд весной 2017 г. я встретился с Кристиной Стрингер из Университета Окленда, предавшей огласке многие из творившихся в водах Новой Зеландии злоупотреблений. Она рассказала мне, как однажды вместе со своим коллегой Гленном Симмонсом пригласила на ужин в китайском ресторане нескольких индонезийцев, прежде работавших на судах группы Oyang. Индонезийцы скрывались от своего работодателя и, не имея никакого дохода, зависели от готовности других людей помочь им с едой. По удивительному стечению обстоятельств их бывший начальник пришел ужинать в тот же самый ресторан. Он тут же заснял рыбаков на телефон и сделал несколько звонков. Вскоре у дверей ресторана появилась группа мужчин. Они разглядывали собеседников Симмонса, явно ожидая, когда те выйдут из ресторана. Однако Симмонсу удалось вывести рыбаков через черный ход и ускользнуть от преследователей.
У компании были все основания опасаться публикации негативной информации о ее деятельности. Правительство Новой Зеландии начало вводить штрафные санкции: $340 200 за сброс малоценного улова с целью замены более ценными видами рыбы, $8500 за незаконный слив моторного масла, $97 600 за сброс командой «Оянг 77» за борт 73 т рыбы и т. п.
Давление из-за рубежа также нарастало. В ежегодном отчете о торговле людьми, опубликованном Госдепартаментом США в июне 2012 г., Новая Зеландия открыто обвинялась в плохом обращении с иностранными работниками рыболовной отрасли[190]. Реакция новозеландских властей не заставила себя ждать – они пошли на радикальные меры. В августе 2014 г. парламент страны принял закон о полном запрете нахождения иностранных рыболовных судов в национальных водах. Рыболовецким компаниям давалось два года на то, чтобы выполнить требования нового закона[191]. В частности, им предлагалось сменить страну регистрации, то есть флаг, под которым они ходят, на новозеландский.
Закон был призван защитить права приблизительно 1500 иностранных граждан, работавших в водах Новой Зеландии на зафрахтованных в других государствах судах, заставив их владельцев соблюдать нормы новозеландского трудового законодательства.
Это был смелый шаг, который мог стоить Новой Зеландии сотен миллионов долларов недополученных иностранных инвестиций: вместо того чтобы брать на себя расходы на соблюдение новых правил, иностранным рыболовным компаниям было проще перебазировать свои суда в другие юрисдикции. Теперь, чтобы вести промысел в водах Новой Зеландии, владельцы судов должны были обеспечить всем членам команды доступ к личным банковским счетам, куда должна была перечисляться их зарплата. Кроме того, практически на всех рыболовных судах, принадлежащих иностранным гражданам, должны были находиться наблюдатели. Также вводились регулярные аудиторские проверки ставок оплаты труда.
Существование принудительного труда на рыболовных судах ни для кого не стало откровением. Журналистские расследования о рабстве в водах Таиланда, Ирландии, Тайваня и других стран регулярно появлялись в прессе по крайней мере на протяжении десятилетия. Но пока ни одна другая страна не принимала столь жестких мер, как Новая Зеландия.
Многие организации, включая профсоюзы моряков и адвокатов, представляющих интересы членов судовых команд, заявили, что правительство зашло слишком далеко. По их мнению, в результате применения нового закона в Новой Зеландии злоупотребления не прекратятся – злостные нарушители просто уйдут из новозеландских вод и перенесут свою деятельность в юрисдикции с менее строгим режимом регулирования деятельности иностранных компаний. Мой опыт также подсказывает, что усиление контроля в одной стране повышает привлекательность стран, где не особенно следят за исполнением законов.
С другой стороны, Новая Зеландия вполне могла занять еще более агрессивную позицию и, например, конфисковать «Оянг 75» и «Оянг 77» за преступления в сфере рыбного промысла. У правительства было такое право. Оно могло взять эти суда под свой контроль и продать их, тем самым дав понять компаниям вроде Sajo Oyang, что нарушать нормы новозеландского законодательства себе дороже. Из вырученных денег можно было бы заплатить иностранным работникам полагавшуюся им зарплату. Однако правительство вернуло оба траулера компании, ограничившись штрафами. После этого судно «Оянг 75» отправилось к острову Маврикий у побережья Восточной Африки, а «Оянг 70» начал промысел в окрестности Фолклендских островов. Как показывают данные спутникового наблюдения, оба судна регулярно появляются в районах, где им запрещен промысел.
Реакция надзорных органов на гибель судна Oyang и иные нарушения – классический пример ситуации, когда волна общественного возмущения быстро сменяется безразличием. Под давлением шокированной общественности, узнавшей об ужасающих условиях работы на рыболовных судах, законодатели и органы надзора были вынуждены действовать. Но потом промысловым компаниям удалось сместить акценты и сгладить впечатление от произошедшего. К тому же принятые меры не могли устранить истинную причину проблемы.
Операторам рыболовных судов ничего не стоило передислоцироваться в другие районы. А инспекторы, отвечающие за обеспечение безопасности судов и команд, закрывали глаза на очевидные нарушения.
Следующая трагедия с судами Sajo Oyang не заставила себя долго ждать – на этот раз она случилась в Беринговом море между Аляской и Россией. Приблизительно через четыре месяца после принятия парламентом в Веллингтоне драконовского закона еще одно судно компании оказалось в ситуации, когда команде пришлось бороться за собственную жизнь. Как и «Оянг 70», «Орюн 501» – так называлось судно – было кормовым траулером водоизмещением 1753 т, спущенным на воду в Японии в 1964 г. В команде из 60 человек было 11 граждан Южной Кореи, 35 индонезийцев, 13 филиппинцев и один инспектор рыбнадзора из России, в обязанности которого входил контроль за объемами и видовым составом выловленной рыбы. Капитаном судна был 66-летний кореец Ким Кай-хван. Этих людей ждала та же ужасная участь, что постигла шестерых моряков «Оянг 70», затонувшего недалеко от Новой Зеландии в 2010 г.
«Орюн 501» вышел из Бусана, самого южного из портовых городов Южной Кореи. Это был один из шести южнокорейских траулеров, которым, по условиям договора о промысле рыбы с Россией, было разрешено заниматься выловом сайды[192]. Эта рыба известна в первую очередь тем, что является главным ингредиентом знаменитого сэндвича Филе-О-Фиш в McDonald’s. Сайда также популярна в Южной Корее, где в ходу не меньше 28 названий для нее – в зависимости от возраста, размера и места обитания. Южная Корея после истощения ресурсов сайды в собственных водах на рубеже 1970–1980-х гг. начала траловый лов ее в Беринговом море.
1 декабря 2014 г. рыбопромысловые районы у побережья Чукотки накрыла сильнейшая снежная буря. Скорость ветра достигала 100 км/ч. На палубу «Орюн» обрушивались 12-метровые волны, но горстка смельчаков продолжала работать, пытаясь вытянуть сеть с 20 т сайды. Дождь был настолько плотным, что, как потом рассказывал один из моряков, казалось, будто все вокруг окутано туманом. Видимость была настолько ограниченна, что моряки не могли увидеть приближающуюся волну – они ее только слышали[193].
Штормовые волны в Беринговом море могут достигать более 27 м в высоту – отличные декорации для фильма об апокалипсисе. Такая стена воды способна опрокинуть судно за считаные секунды. Но угроза таится не только в размере волны, не менее важен момент столкновения: если судно уже накренилось, его может опрокинуть волна средней высоты. Не меньшее значение имеет и место удара: толчок в бок или слэм-данк, как в баскетболе. Состояние судовых систем, в особенности дренажных, также может решить исход поединка со стихией. По океаническим меркам, волна, потопившая «Орюн», была не такой уж большой – около 7 м. Но ударила она в самый неподходящий момент, да еще и в уязвимое место.
Кай-хван совершил два роковых промаха. Во-первых, он приказал продолжать работу, несмотря на непогоду. «Принуждение к неоправданному ведению промысла» – такую формулировку впоследствии использовали следователи, обвиняя капитана в том, что он не отступил и не отдал распоряжение о прекращении работы в тот день. Во-вторых, Кай-хван не внял доводам боцмана, который умолял его не открывать рыбоприемник, то есть трюм, в который сгружают улов из поднятой сети. Боцман опасался заливания. Этим техническим термином обозначают ситуацию, при которой поток забортной воды устремляется внутрь судна, что приводит к катастрофическим последствиям. Капитан не послушал его. Трюм открыли.
Волна рухнула на «Орюн 501» ровно в том месте, где располагался этот злосчастный трюм, и клокочущая масса воды прорвалась внутрь судна. Удар был такой силы, что в деревянной перегородке, отгораживавшей зону хранения, образовалась пробоина размером с автомобильное колесо. Это стало одним из факторов, обусловивших затопление судна в тот день. Люди на верхней и нижней палубах были сбиты с ног. «Забортная вода не сливается как положено. У нас крен, – сообщил Кай-хван по радиосвязи. – Сливные отверстия забиты рыбой». Потом он сказал, что выключил силовую установку, чтобы команда могла сосредоточиться на откачке воды. «Из-за попавшей внутрь забортной воды судно не слушается руля».
Техническое состояние «Орюн 501» очень напоминало состояние его собрата «Оянг 70» – оно было неудовлетворительным. Впоследствии механики, подготавливавшие «Орюн 501» к выходу из порта в Южной Корее, рассказали следственной комиссии, что дренажная система на судне была неисправна. К тому же команда была укомплектована не слишком опытными моряками. Четверо из 11 корейцев, включая капитана, не имели должной квалификации и разрешений, которые требуются для занятия таких должностей. Вместо квалификационных свидетельств 2 класса у судоводителя и старшего механика имелись документы 3 класса. Старший помощник капитана и второй механик также не имели соответствующих должностям документов о квалификации. На судне не было третьего механика, второго помощника капитана и оператора-радиотелефониста. Это был самолет без пилота, класс без учителя. Бомба замедленного действия, отправленная в море.
Через час после первого сеанса радиосвязи капитан «Орюн 501» снова вышел на связь. По его словам, корабль продолжал заполняться водой. «Я попробовал повернуть судно, но начался крен, – сказал он, явно начиная поддаваться панике. – Сейчас я пытаюсь выровнять его».
Читая описание этой панически безысходной сцены в новостных материалах и отчетах расследователей, я не мог отделаться от мысли, что все это – точный повтор ужасной цепочки ошибок, завершившихся гибелью «Оянг 70». В отчаянной попытке справиться с креном Кай-хван приказал команде переместить все, что только можно было поднять, с одной стороны судна на другую и закрепить там. В производственном помещении на нижней палубе шесть членов команды стояли по пояс в ледяной воде. Они получили приказ откачать воду с помощью ручных насосов. Через три часа непрерывной работы вода добралась до уровня груди. К моменту, когда капитан приказал всем покинуть судно в спасательных шлюпках, корма «Орюн 501» уже была наполовину под водой.
«Скоро нам придется покинуть судно, – сказал Кай-хван по радио сразу после 16:00. – Готовьтесь спасаться».
Представители Sajo Oyang заявили, что на 60 человек команды на судне приходилось 74 спасательных костюма, но и на этот раз по неизвестным причинам в момент трагедии в спасательных костюмах оказались только двое – русский инспектор и один из корейцев. Из всех, кто был на борту в ту ночь, спаслись лишь семь человек.
«Наверное, пришло время прощаться», – сказал Кай-хван в своем последнем радиосообщении, адресованном его другу капитану Ли Янг-ву, который находился на другом судне компании Oyang неподалеку. «Что за чушь, – возразил ему Янг-ву. – Спокойно эвакуируй команду. Ты должен покинуть судно, не мешкай!» В ответ он услышал: «Все огни погасли. Я буду тут до самого конца». Менее чем через час, в 17:15, судно затонуло.
С «Орюн 501» случилось почти то же самое, что и с «Оянг 70»: ни сами суда, ни их капитаны не были готовы к выходу в море. Расплачиваться пришлось командам.
Неудачи, раз за разом настигавшие злополучные экипажи судов Sajo Oyang, оборачивались трагедиями. Однако была в этой печальной истории еще одна, не менее важная, сторона – она обнажила отсутствие системного подхода, хаотичность системы регулирования деятельности владельцев и операторов судов. Если бы в любой другой сфере деятельности компания, пережив несколько катастроф подряд и подвергшись буре общественной критики, продолжала работать как ни в чем не бывало, это вызвало бы международный скандал. Рыболовецкая отрасль живет по другим правилам – там такое в порядке вещей. Проще поймать рыбу голыми руками, чем привлечь к ответственности компанию.
Чтобы понять, почему так происходит, я в мае 2017 г. отправился в Индонезию. Я надеялся, что, поговорив с бывшими членами экипажей Oyang, я пополню сведения, которые почерпнул из отчетов следователей, новыми деталями. Я отыскивал их имена в имеющихся документах, мне помогали адвокаты и активисты, занимающиеся защитой прав рыбаков. Но многие отказались разговаривать со мной. Основными доказательствами в делах о преступлениях, совершенных на борту судна, часто являются показания членов экипажа, поэтому в Sajo Oyang делали все возможное, чтобы заставить молчать потенциальных свидетелей.
Компания Sajo Oyang вынудила найденных мной людей подписать договоры о неразглашении, или «мировые соглашения», как выражались ее представители. В обмен на частичное погашение финансовых обязательств перед ними люди соглашались молчать и не предъявлять требования в рамках уголовных или гражданских дел.
В молчании жертв злоупотреблений была заинтересована не только сама компания. Кое-кто еще хотел скрыть происходящее от внимания общественности. Уже в Индонезии я узнал, что новозеландский исследователь Гленн Симмонс посоветовал бывшим членам команд не разговаривать со мной. Ранее я встречался с Симмонсом за чашкой кофе в Окленде. И он объяснил, что не станет сводить меня ни с кем из Sajo Oyang и не будет рекомендовать им разговаривать со мной. Симмонс сказал, что не доверяет журналистам, что он сам занимается изучением проблемы безопасности моряков и делиться информантами не собирается. Одно дело, если вы отказываетесь сотрудничать. И совсем другое, если открыто мешаете журналистам беседовать с участниками событий, когда это может представлять интерес для общественности.
Впрочем, благодаря помощи других исследователей и юристов мне удалось встретиться в Джакарте с дюжиной бывших членов команд судов Sajo Oyang[194]. Я арендовал на один день небольшую переговорную в отеле JW Marriott в деловом центре Джакарты. Они заходили ко мне один за другим – печальная вереница угрюмых людей. И рассказывали о том, как их жизнь шла под откос, когда они пытались получить у Sajo Oyang заработанные деньги.
Один из них – его звали Мадраис – в слезах поведал мне, что месяц назад его жена уехала в Дубай, чтобы работать там горничной в чужом доме, где ей предстояло находиться постоянно. Ей пришлось пойти на это, чтобы помочь расплатиться с бандитом-ростовщиком, у которого Мадраис одолжил деньги на время поисков работы. Этих денег как раз хватило, чтобы устроиться на «Оянг 77». Другой работяга по имени Джарвади, бывший палубный матрос на «Оянг 77», по возвращении в Индонезию решил обратиться к юристу в связи с плохим обращением на борту судна, но подвергся шантажу со стороны рекрутинговых агентств и замолчал. Человека по имени Вайхуди, работавшего на «Оянг 70», тоже шантажировали. «Мы встали на защиту своих прав, – резюмировал он результаты своей борьбы с компанией. – Теперь остальные пользуются тем, чего мы добились, а мы не можем устроиться на работу».
Защиту многих бывших работников Sajo Oyang осуществляла Карен Хардинг, адвокат из Окленда. В течение двух лет до того она пыталась заставить новозеландское правительство конфисковать и продать «Оянг 75» стоимостью $1,5 млн и «Оянг 77», оцениваемый в $7,5 млн. Она хотела, чтобы вырученные деньги пошли на выплату рыбакам зарплаты, которую они так и не получили.
Когда мы встретились с Хардинг в Джакарте, настроение у нее было не лучшее. Накануне она получила от апелляционного суда в Новой Зеландии разъяснение, что суммы, полученные в результаты продажи конфискованных судов компании, не могли быть использованы для выплат спасшимся морякам «Оянг 70». «Видимо, они хотят, чтобы мы заставили компанию выручить средства для зарплат, продав судно, которое покоится на морском дне», – сказала она с досадой. Хардинг, личный долг которой по этому делу уже превысил $50 000, готовила апелляцию в Верховный суд[195].
Южнокорейский адвокат и правозащитник Чон Чул Ким сообщил, что в связи с делом «Оянг 70» компания представила новозеландским властям документы, включая банковские выписки, свидетельствующие, что все обязательства перед командой выполнены. Проверив документы, адвокаты выяснили, что они поддельные. Организация под названием APIL, где работает Ким, обратилась к властям с требованием предъявить компании Sajo Oyang официальное обвинение. Добиться этого им не удалось. По словам Кима, преступники, подвергавшие членов команд физическому и сексуальному насилию, вернулись в море[196]. Их жертвы отказались давать показания, и у следователей не было оснований для продолжения разбирательства.
В Джакарте был еще один юрист, которого звали Дэвид Сурия. Он представлял интересы семей шести человек, погибших на «Орюн 501». В шлюпках и в воде на месте гибели судна спасатели обнаружили тела четырех моряков. По словам Сурия, нанявшие его семьи исповедовали ислам. Им было важно получить тела своих близких как можно быстрее, чтобы, как предписывает их вера, похоронить в соответствии с принятыми обычаями. Компания воспользовалась этим: ее представители названивали членам семей, а потом и вовсе приходили к ним домой с предложением заплатить в обмен на обязательство не подавать в суд. Каждой из этих семей компания по-прежнему должна была более $60 000 за невыплаченные их родственникам зарплаты. Сурия посетовал, что все его попытки признать недействительными подписанные этими людьми соглашения о неразглашении – те самые «мировые» соглашения – в корейских судах ни к чему не привели. Дело зашло в тупик.
Все это время я пытался связаться с представителями Sajo Oyang по телефону и электронной почте. Компания упорно игнорировала мои звонки и письма. После нескольких дней бесед с членами команд я засел вечером в кафе в Джакарте и стал обдумывать то, что я услышал от рыбаков и их адвокатов, пытаясь разложить все по полочкам.
Обычно в расследовательской журналистике исходят из простого допущения – пролив свет на злоупотребления, ты помогаешь сделать так, чтобы они не повторялись. Но в моей ситуации трудно было удержаться и не поставить под сомнение смысл репортерской работы. Чего я хотел добиться – выстроить универсальную теорию тотального беззакония на морских просторах? Призвать к ответу тех, кто эксплуатировал бедняг? А может быть, все происходило иначе, и чем ближе я подбирался к виновникам таких преступлений, как на судах Oyang, тем лучше преступники скрывали свои темные дела и тем меньше шансов было у их жертв получить хотя бы то немногое, что им причиталось?
Смелое решение властей Новой Зеландии об изгнании из территориальных вод флотилии Sajo Oyang и других иностранных судов, несомненно, привлекло внимание общественности к ужасным условиям работы в отрасли. Безусловно, принятию этого решения отчасти способствовала работа адвокатов, правозащитников, журналистов и ученых. В марте 2018 г. Верховный суд Новой Зеландии вынес положительное решение по заявлению Хардинг с требованием обязать компанию выплатить более $7 млн для покрытия задолженности по оплате труда. Но все-таки, даже вернувшись на сушу, жертвы злоупотреблений продолжали платить высокую цену, а компания Sajo Oyang не собиралась идти на попятную.
За годы работы журналистом мне довелось писать о разных отраслях с не самой лучшей репутацией (угледобыча, грузовые автоперевозки на дальние расстояния, секс-услуги, швейные производства, фабрики по производству клея). Но даже на таком фоне меня поразили условия работы на рыболовных судах. Отчасти они объяснялись некоторыми очевидными вещами – отсутствием профсоюзов, непостоянным характером работы, стесненностью рабочего пространства и огромным расстоянием от берега и надзора со стороны органов власти.
Культура, разумеется, также играла свою роль. Морские суда ассоциируются с духом маскулинности, с военной дисциплиной. В этой среде ценится умение преодолевать трудности и терпеть лишения без жалоб. На борту царят жесткая иерархия подчинения и полное отсутствие демократических порядков. Мнение рядовых членов команды обычно никого не интересует.
Важной частью жизни на судне является умение держать язык за зубами; пренебрежение этим правилом воспринимается как опасное преступление. Наверное, лучший совет, который я слышал за всю свою карьеру журналиста, я получил от первого помощника капитана, британца. «Хочешь стать членом команды? – спросил он, когда мы вышли из порта. – Занимай как можно меньше места». Его совет относился не столько к стесненности жизненного пространства на борту, сколько к отказу от пустой болтовни, которая может подорвать твою репутацию в коллективе. Уважение к тишине, удовольствие от комфорта, который она дает, умение промолчать в нужный момент – все это, наверное, стало главным моим приобретением за годы репортерской работы. Именно этот навык стал для меня ключом к общению с самыми разными людьми и пропуском в такие места, куда далеко не каждый может попасть.
Находясь на борту разных судов, я не переставал восхищаться железной выдержкой моряков и их способностью подолгу молчать – казалось, что слова им просто не нужны. Такие периоды тишины могли растягиваться на несколько дней. Со временем я также научился ценить тишину саму по себе, в особенности на фоне повседневной жизни, значительная часть которой проходит в интернете, где столько поводов делиться с другими информацией по делу и просто так и где так легко мгновенно получить удовольствие, не прилагая особых усилий. Жизнь на этих судах проходила исключительно «офлайн», в ней все подчинялось строгим правилам – уважение к чужому личному пространству, соблюдение тишины и готовность терпеливо ждать.
С другой стороны, я часто задаюсь вопросом, а не является ли эта самая любовь к тишине причиной той знаменитой неотесанности и грубости, из-за которой морякам часто бывает трудно найти свое место по возвращении на сушу. Чем еще, как не этим самым молчанием, можно объяснить почти религиозное смирение моряков перед своей участью? Многие, особенно в Индонезии, знали о том, что случилось с командами двух судов Oyang, но это, скорее, лишь укрепило их мрачную убежденность в неизбежности происходящего, которая свойственна людям этой профессии. Пример Oyang в очередной раз показал рядовым морякам, что противостояние с отраслью почти всегда заканчивается неудачей. Так что нет ничего странного в том, что они предпочитали сохранять молчание.
В течение нескольких месяцев после моей безрадостной поездки в Новую Зеландию я продолжал следить за «Оянг 75» издалека. Благодаря спутниковым технологиям стало легче выявлять незаконную деятельность. Почти в 8000 миль от Джакарты команда из 47 человек вела промысел в водах рядом с Фолклендскими островами у побережья Аргентины, поднимая на борт «Оянг 75» тонны кальмара. С 2011 г., когда команда с этого судна сбежала от сексуальных домогательств и побоев на борту, чтобы укрыться в церкви в Литтелтоне в Новой Зеландии, прошло почти шесть лет.
Оказалось, что «Оянг 75» находится в необычном, окутанном ореолом мистической тайны участке океана, который называют Городом огней. Это место дислокации сотен судов, концентрация которых здесь, по некоторым оценкам, выше, чем где бы то ни было еще в мире. Своим прозвищем эта часть нашей планеты обязана сотням прожекторов, используемых браконьерами для привлечения кальмаров. Излучаемый прожекторами свет настолько ярок, что его отчетливо видно на фотографиях, сделанных со спутников в ночное время.
Привлекательность Города огней для любителей незаконного промысла и судов с темным прошлым вроде «Оянг 75» объясняется образовавшимся там в результате территориального спора между Аргентиной и Англией правовым вакуумом. Правительство Аргентины не раз предпринимало попытки взять Город огней под контроль, мотивируя свои действия тем, что большая часть этого участка океана граничит с территориальными водами страны, но из-за плачевного состояния аргентинского ВМФ, который так и не оправились от поражения в войне с Британией, все попытки закончились неудачей. У береговой охраны Аргентины всего восемь судов, которые должны патрулировать участок океана площадью более 1 млн квадратных миль[197]. Рыболовные суда в этих водах практически никогда не проверялись на соблюдение трудового законодательства, правил защиты окружающей среды и ведения рыбного промысла[198].
У «Оянг 75» не было разрешения на траловый лов кальмара в районе Города огней. За то время, что я следил за судном по данным спутников, я регулярно видел, как оно заходит в аргентинские воды для незаконного промысла, что подтверждалось данными аргентинского ВМФ. Когда судно направилось в порт столицы Уругвая Монтевидео, я решил, что это хорошая возможность получить информацию из первых рук – от самой команды. Я быстро нанял детектива в Аргентине. Он вылетел в Уругвай, а когда «Оянг 75» встал на якорь, забрался на борт судна с помощью Международной федерации транспортных рабочих (ITF), представляющей собой своего рода международный профсоюз моряков, и, пока капитан был на берегу, начал опрашивать команду, в каких условиях им приходится работать. Я хотел узнать, изменилось ли что-нибудь с тех пор, когда флотилию Sajo Oyang изгнали из вод Новой Зеландии.
Судно «Оянг 75» было в хорошем состоянии – разница с обреченным «Оянг 70» была разительная. Команда, состоявшаяся из 27 индонезийцев, 12 филиппинцев, семи корейцев и одного китайца, плохо представляла, в водах какой страны они находились. В кают-компании собралось больше десятка рыбаков, которые рассказали, что, несмотря на строгость капитана и изнурительный режим работы, случаев физического и сексуального насилия больше не было. Прилов за борт больше не сбрасывали. Вылов акул ради плавников и выбраковка (замена старого улова более свежим), по их словам, также остались в прошлом.
Из рассказов команды следовало, что условия труда, конечно, существенно улучшились. Тем не менее, если верить рыбакам, работать им приходилось круглосуточно без выходных, а зарплата составляла примерно $400 в месяц. При этом большинство из них отдавали по $150 кадровому агентству за предоставление работы, а зарплата за первые три месяца удерживалась до момента окончания срока действия двухлетнего трудового договора[199]. Также они пожаловались, что при пересылке денег домой компания конвертировала их зарплату в индонезийскую валюту по заниженному курсу.
Поскольку судно ходило под флагом Южной Кореи, на него должно было распространяться действие трудового законодательства этой страны. Связавшись с двумя юридическими фирмами в Сеуле – Moon & Song и Cho & Lee, – специализирующимися на морском и трудовом праве, я пересказал их сотрудникам то, о чем говорили моряки, и спросил, нарушают ли такие условия труда положения корейских законов. Юристы из обеих фирм ответили, что взимание платы за предоставление доступа к рабочим местам, занижение обменного курса, удержание зарплаты и 24-часовой рабочий день – это нарушения закона.
Чтобы заставить нарушителей выполнять требования трудового законодательства, соблюдать ограничения на ведение рыбного промысла и уважать национальные границы, требуется эффективная система мер по контролю за соблюдением норм права, неусыпный надзор и неуклонное следование букве и духу закона. Но и этого недостаточно; требуется еще одна составляющая, о которой часто забывают, – сотрудничество людей, страдающих от злоупотреблений и плохого обращения.
Вина за беды, обрушившиеся на флотилию компании Sajo Oyang, лежит на многих людях. Чиновники виноваты в том, что предпочли не замечать очевидные проблемы, которые привели к трагедиям, а потом ограничились полумерами и не довели проверки в отношении компании до логического завершения. Рыболовная отрасль виновата в систематическом замалчивании проблемы, передергивании фактов с целью сокрытия правды, создании условий, при которых работникам приходится соглашаться на заведомо плохие условия труда, и последующем принуждении их к молчанию. Хотя для молчания у рыбаков есть веские основания, вряд ли можно спорить, что именно их нежелание сотрудничать способствует тому, что компании вроде Sajo Oyang продолжают работать без оглядки на закон, а их владельцы чувствуют себя безнаказанными.
Когда нанятый мной детектив собирался покинуть «Оянг 75», его отвел в сторону один из моряков – 28-летний индонезиец по имени Пурванто. Он не мог понять, с чего вдруг кому-то стало интересно, в каких условиях он работает, доволен ли своей работой и достаточно ли ему платят. «Никто не задавал нам такие вопросы, – сказал Пурванто, который к тому моменту провел на судне уже год. – Зачем вам знать об условиях жизни на борту?» Детектив и инспектор профсоюза ответили, что это обычная проверка соблюдения трудового законодательства. Пурванто сказал, что, даже если нарушения и есть, это не имеет никакого значения, так как ему нужна эта работа. Поэтому он решил больше ничего не говорить. По его словам, в Индонезии у него ничего не было и возвращаться туда он не хочет. «Это лучшее, на что мы можем рассчитывать».
5
Вояж «Аделаиды»
Современному миру присущ странный парадокс: мы привыкли считать, что каждый дюйм земли кому-то принадлежит и что каждая страна хотя бы на словах управляется по закону, но любой, кто отплыл всего на 13 миль от берега, внезапно оказывается в «открытом море» вне досягаемости властей.
К тому же морское право, как и само море, непрозрачно. Говорить, что в океане вообще нет закона, будет, конечно, преувеличением, но, безусловно, это область, где происходит непрерывная путаница юрисдикций, договоров и национальных законодательств, которые оспариваются на протяжении многовековой истории морских путешествий и торговли. Даже отнесение тех или иных действий на море к области законной или преступной деятельности часто в немалой степени зависит от того, где именно они происходят. Согласно морскому праву, судно в международных водах рассматривается как плавающее посольство, можно сказать, часть территории страны, под флагом которой оно ходит. Значит, на борту судна действуют законы только той страны, где оно зарегистрировано.
Мало кто сравнится с Ребеккой Гомпертс в умении использовать подобные лазейки в морском праве. Врач из Нидерландов, основатель организации «Женщины на волнах» (Women on Waves), странствует по миру с международной командой врачей-волонтеров на медицинском судне, специально оборудованном для осуществления абортов, и занимается прерыванием беременности у жительниц тех стран, где это считается незаконным. Гомпертс занимается этим с начала XXI в., зачастую, нелегально. Она неоднократно отправлялась к берегам Гватемалы, Ирландии, Польши, Марокко и полудюжины других стран, опасно балансируя на грани местного и международного права.
Как бы строго закон отдельной страны ни запрещал аборты, его юрисдикция распространяется только на территориальные воды – 12 миль от берега. На 13-й миле начинаются международные воды, и на судне Гомпертс можно проводить аборты, поскольку оно ходит под флагом Австрии, где данная процедура разрешена.
Океан как таковой и несогласованность обширных областей морских законов позволили Гомпертс, как она говорит, помочь женщинам «обрести право» на прерывание беременности. В более широком смысле «Женщины на волнах» стремятся вывести за узкомедицинские рамки проблему, которая, по мнению Гомпертс и многих других женщин, является вопросом их личного отношения к своему здоровью. Вывозя своих пассажиров за границу, в открытое море, Гомпертс, по ее словам, пытается исключить врачей (и себя в том числе) и государство, обычно выступающих промежуточным звеном в вопросе контроля женщиной состояния ее тела. Как сказал один наблюдатель, стратегия Гомпертс состоит в том, чтобы, выходя в море, вести женщин «в обход суши, законов, запретов».
В поисках материалов о всяческих беззакониях в море я встречал более чем достаточно разнообразных дельцов, которых нисколько не тревожит то, что они нарушают закон. Их цель – заработать как можно больше, невзирая на то, какими последствиями это обернется для их работников и здоровья океанов. Но мне довелось столкнуться и с небольшой горсткой совсем других людей, придерживающихся непоколебимых убеждений и использующих несовершенства морского права как своего рода секретное оружие для реализации своих программ. У многих людей их позиция может вызывать протест, но в искренности сторонников и активистов этих движений нет никаких сомнений.
В апреле 2017 г. я прибыл на «Аделаиду», судно Гомпертс. До того я занимался в основном исследованием преступлений и трагедий на море. Здесь, у мексиканских берегов, я встретил людей, которые работали в море, чтобы обойти беды, присущие суше. Собираясь туда, я в немалой степени руководствовался желанием получить передышку. Я был эмоционально измотан, за год обойдя на десятках кораблей темные закоулки океана, отрицавшего законы. Я мечтал о сюжете, где действовал бы главный герой иного типа. Осторожные вояжи «Аделаиды» напоминали, что некоторые законы, влияющие на жизнь многих людей, надуманы, порою даже противоестественны и могут оборачиваться откровенной глупостью. Гомпертс мастерски обходила их, умудряясь не вызывать сильного раздражения у стран, которые их установили.
Поделиться книгой: