Помоги проекту - поделись книгой:
Липатов Виль Владимирович
Операция «Икс два нуля»
Илюшка Матафонов не хочет играть по-старому
Погода была плохая, как осенью, и мы сначала постояли в подъезде, потом побродили по двору, а потом Илюшка Матафонов сказал нам, чтобы мы сели на бревна и притихли, так как он, Илюшка, будет думать. Мы сели, а Генка Вдовин не сел — встал перед бревнами и нарочно начал насвистывать сквозь дырку в зубах.
— Ты чего свистишь? — спросил его Илюшка. — Ты разве не слыхал, что я хочу думать?
— Слыхал! — сказал Генка. — А кто ты такой, чтобы командовать… Играть не хочешь, так не командуй!
И снова стал насвистывать.
— А ну, кончай! — сказал ему опять Илюшка.
— Не большой начальник! — ответил Генка. — Чихал я на тебя! Дурак!
Тут мы повскакали с бревен, чтобы помешать им драться, но зря: Илюшка и ухом не повел, когда Генка нанес ему оскорбление. Илюшка как-то рассеянно посмотрел на Генку и даже с бревна не встал. Илюшка вообще сегодня был такой, словно у него утром зуб выдернули.
— Несправедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Совсем несправедливо, Илюшка! Когда я тебя в тот раз дураком назвал, так ты мне дал в ухо, а мне пришлось тебя пинать ногой в живот… А Генке ты ничего…
Илюшка сначала ничего не ответил, а потом сказал:
— Кулак у меня вялый стал! И вообще, робя, помолчите немного — я думаю!
Илюшка так жалобно сказал это, что мы просто удивились, а Генка Вдовин перестал свистеть и тоже сел на бревно, рядом с нами. Наверное, минут пять мы молчали, смотрели на печального Илюшку Матафонова, а потом Валерка-Арифметик тихо спросил:
— Илюшка, ты скажи-ка, почему у тебя кулак вялый?
Но Илюшка ничего не ответил. Он только тяжело вздохнул и низко опустил голову. Он был такой грустный, что, честное слово, жалко было его.
— Илюшка! — сказал я. — Если у тебя переживания, то мы можем оставить тебя одного… Человеку всегда надо оставаться одному, когда у него переживания! В любой киношке, если человеку трудно, он сразу говорит: «Я хочу остаться один!» Оставить тебя одного?
— Не надо меня оставлять одного! — ответил Илюшка и поднял голову. — Слушайте, что я вам скажу! Я уж кончил думать.
— Ну, слушаем! — сказал Генка Вдовин. — Болтай, чего хошь!
— Мне надоело играть по-старому! — сердито сказал Илюшка. — Опротивело!.. Чапаевым я был, Соколиным глазом был, д’Артаньяном был, Дерсу Узала был… Надоело!
— Кем же ты хочешь быть? — подозрительно спросил Генка Вдовин. — Все тебе мало!
— Никем я больше не хочу быть! Надоело мне быть другим человеком… Хочу быть самим собой! Я — Илюшка Матафонов, вот и все!
— Смешно! — сказал я. — Какая же это игра, когда ты будешь просто Илюшка Матафонов! Выходит, что я тоже буду не Арамис, а просто: я — Борька Синицкий…
— Американец ты, а не Борька Синицкий! — заорал Генка. — Говори, Илюшка, кем хочешь быть…
— Я же тебе говорю, что никем не хочу быть! — сказал Илюшка. — Собой хочу быть — вот что…
— Надо по-справедливости! — сказал Валерка-Арифметик. — Пусть Илюшка объяснит, какая это будет игра, если он будет просто: я, Илюшка Матафонов… Ты скажи, Илюшка, какая это будет игра?
— А вот этого я не знаю! — печально ответил Илюшка. — Еще не придумал, как мы будем играть, но по-старому не хочу. Надоело!
— Ну и дурак! — сказал Генка. — Я таких дураков еще не видел…
— Американец! — сказал мне Илюшка. — Дай-ка ты Генке в ухо… Я сегодня не могу! У меня кулак вялый…
— Несправедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Сам не знаешь, как играть, а хочешь, чтобы Генке дали в ухо. Несправедливо!
Тут мы все замолчали и стали думать, как нам теперь быть, если Илюшка не хочет играть по-старому, а нового ничего не придумал. День был дрянной, погода плохая, как осенью, и нам стало так скучно, что хоть ложись да помирай! Главное, понять ничего было нельзя… Что это значит, что каждый будет просто я есть я… Какой интерес играть, если каждый есть сам я? Одно дело, если я, Борька Синицкий, есть Арамис, и другое дело, если Борька Синицкий. Скукотища и все тут. Я так зевнул, что скулы заболели, а Генка Вдовин плюнул на землю, растер плевок ногой и сказал:
— Вот на вашу игру!
Повернулся и ушел.
— У Генки целых тридцать копеек, — сказал ему вслед Валерка-Арифметик. — Это он в киношку пошел да мороженое купит… Пойду-ка я тоже. У меня масса нерешенных технических вопросов!
Он ушел, и мы остались вдвоем с Илюшкой. Мы, конечно, молчали, а я думал о погоде. Чего это она такая дрянная, что даже наши четырехэтажные дома стали какие-то маленькие, серенькие, грязненькие. И почему-то ребят было мало на дворе. Все, наверное, сидели дома — такая уж погода!
— Илюшка! — сказал я. — У меня дома тоже масса нерешенных вопросов…
Я встал с бревна, зевнул, но домой сразу не ушел. Мне вдруг так стало жалко печального Илюшку Матафонова, что даже в горле сжалось. Он сидел сутулый, маленький. И кулак у него был вялый, а с таким кулаком какая жизнь?
— Ты не расстраивайся, Илюшка, — сказал я. — Конечно, игру сразу придумать нельзя, если ее нет ни в книге, ни в кино… Но ты придумывай, Илюшка, чтобы перед ребятами не было стыдно. Ты обязательно придумай игру, Илюшка!
— Игру я придумаю! — сказал он. — И я уже и сейчас знаю, как мы будем играть, только не все еще обдумал… Но к утру я придумаю…
— До свидания, Илюшка!
— Будь здоров, Американец… то есть Борька.
Илюшка Матафонов придумывает игру
Американцем меня зовут потому, что я иногда нечаянно употребляю иностранные слова, которые слышу дома. Мой отец доцент, кандидат наук, мама преподает английский язык в институте. Папа тоже знает английский, и когда им надо поговорить при мне так, чтобы я ничего не понял, они живо начинают болтать по-английски. Только и слышно: «Пудель-мудель! Вери велл!».
Сегодня утром они тоже немного поговорили на английском, так как я им рассказал о том, что у нас произошло вчера.
— Совсем скучный стал Илюшка, — сказал я. — У него даже кулак вялый… В общем, сложная ситуация! Илюшка не хочет играть по-старому, а нового ничего не придумал. Вот какая сложная ситуация!
Тут папа с мамой переглянулись и началось:
— Пудель-мудель… Вери велл!
— Пудель-мудель… Вери велл!
— Вот что, Бориска! — сказал потом папа по-русски. — Зря ты употребляешь иностранные слова… Ну, зачем говорить «ситуация», когда можно сказать «положение» или «обстановка»…
— Вот это русский язык! — насмешливо улыбнулась мама. — Вот это синонимы!
Папа сердито посмотрел на нее, постукал пальцами по столу и спросил:
— Так почему Илюшка не хочет играть по-старому?
— Потому, что ему надоело быть не самим собой. Он теперь хочет быть самим собой… Я, говорит, буду я, Илюшка Матафонов. Вот что он сказал…
Папа с мамой удивились, пожали плечами и посмотрели друг на друга. Глаза у них стали круглыми. Они оба носят очки от близорукости и когда чему-нибудь удивляются, то разом надевают очки и глаза у них расширяются. Особенно у мамы — они у нее и так большие, а когда в очках, то просто — громадные.
— Взрослеют наши дети, взрослеют! — весело сказал папа. — Иллюзорный мир фантазий и представлений уже не удовлетворяет их, так как живая реальность прекраснее любой фантазии.
— Гелий! — почему-то шепотом сказала мама. — Что ты такое говоришь, Гелий!
Папа посмотрел на маму, обиженно сморщился, а потом — как захохочет.
— Ох! — сказал папа. — Ох, что делается!.. Вот что, Бориска, ты меня не слушай, когда я употребляю иностранные слова… Это у меня от нехватки русских слов! А теперь я пошел работать.
Я вытер губы бумажной салфеткой, взял из вазочки несколько конфет и вышел на лестницу. На втором этаже я нажал пупочку звонка в квартиру Илюшки, но никто не ответил. Я съехал по перилам вниз и вышел на улицу. Погода была — лучше не надо! Ярко светило солнце, дул теплый ветер, и наши четырехэтажные дома стали красивые, как переводные картинки. Балконы в домах покрашены разной краской, и теперь они были яркие, как в цветном кино. И ребят было полно во дворе, но своих друзей я не увидел.
Я пошел за дровяники — там ребят не было, спустился в подвал нашего дома — нет, заглянул за гаражи — нет; тогда я решил, что они уже пошли на речку, и очень рассердился. «Ну, ладно!» — подумал я и тут вдруг увидел Илюшку, Генку и Валерку-Арифметика. Они стояли за углом дома и махали мне руками, как мельницы. Я подошел к ним и сказал:
— Здорово! Чего вы здесь притаились?
— Ждем, когда Генкин отец на работу уйдет! — шепнул Валерка-Арифметик. — Как он уйдет, так мы купаться пойдем.
— А! — сказал я и тоже притаился. У Генки Вдовина был такой строгий отец, что мы все четверо его побаивались.
— Идет! — наконец тихо сказал Генка Вдовин. — Притаились…
Генкин отец быстро прошел по двору, мы вылезли из-за угла и пошли себе на речку. До нее от наших домов — просто рукой подать, и минут через десять мы уже купались в холодноватой воде. Потом мы вылезли на берег, чтобы позагорать. Мы легли на животы и подставили солнцу спины.
— Загорать надо молча! — сказал я. — Когда разговариваешь, тратится много энергии.
— Сам молчи, Американец! — заворчал Генка Вдовин. — Вечно ты все знаешь!
Позади нас была речка Читинка — мелкая, воробей перебредет; впереди нас — большие дома, под нами — песок. По дороге мимо нас бежали автомобили, неподалеку гремел бульдозер, по тропинке шли пешеходы, и все это было просто смешно. Сами посудите — кругом город, народ, а мы лежим себе в одних трусиках и загораем. И течет себе Читинка, такая река, какие бывают только в деревне. «Здорово!» — думал я. Мне вообще нравится наше Забайкалье, хотя, кроме него, я мало еще где был. В нашем Забайкалье, например, больше солнечных дней, чем в Крыму, и папа говорит, что более здорового климата нет даже в Швейцарии. «Здорово, в хвост его и в гриву!»
Это я ругаюсь так — в хвост его и в гриву! У кого научился, сам не знаю, но, должно быть, у кого-то научился, так как не мог сам придумать такое веселое ругательство. Подростки — я подросток — всегда учатся у кого-нибудь, вольно или невольно перенимают слова и привычки взрослых. Так мои мама и папа говорят, а они все знают. Вот я и подумал о Забайкалье: «Здорово, в хвост его и в гриву!»
Когда солнце стало очень уж припекать спину, мы разом перевернулись и хотели продолжать загорать дальше, как Илюшка Матафонов сказал:
— Ну, робя, я все обдумал!
Он так это сказал, как наш учитель математики говорит: «Вот, милые, что сделал для науки Исаак Ньютон!»
— Ну, робя, я все обдумал! — повторил Илюшка. — Слушайте!
И серьезный он стал такой же, как учитель математики: глаза прищурил, губы сжал, плечи выпрямил.
— Вот что я надумал… Игра, то есть не игра, а сам не знаю что, такая. Я теперь буду я, Илюшка Матафонов, а вы тоже будете вы: Генка Вдовин, Борька Синицкий и Валерка Соломин… Мы с вами объявим войну Леньке Пискунову…
— У!.. — сказал я. — Леньке Пискунову… У!..
— Ого-го! — протянул Валерка-Арифметик. — Леньке Пискунову…
— Ц-ц-ц! — сказал Генка Вдовин. — Ц-ц-ц-ц!
Каждый бы сказал: «У» или «Ц-ц!», если бы ему вот так, за здорово живешь, предложили объявить войну Леньке Пискунову. Мы — я, Валерка, Генка — переглянулись, потом посмотрели на Илюшку, как на сумасшедшего.
— Ты не с психи сбежал, Илюшка? — спросил я.
— Он чокнулся! — убежденно сказал Генка Вдовин.
— Ему солнце голову напекло! — сказал Валерка-Арифметик.
Тогда Илюшка поднялся во весь рост, презрительно поглядел на нас, потом опять сел и гордо усмехнулся.
— Трусы! — сказал Илюшка. — Самые настоящие трусы! Я бы не дал за вас ломаного гроша!
Илюшка потянулся к штанам, достал их, даже не отряхнув от песка, стал натягивать на ноги. Потом надел кепку козырьком назад, надвинул ее на лоб. Он был презрительный.
— Я ухожу! — сказал Илюшка. — Наши дороги разошлись…
Он повернулся и, больше ни разу не посмотрев на нас, пошел в сторону больших домов. Илюшка был босой, пятки его глубоко проваливались в песок, а руками он махал так, как солдаты в строю. Я все старался вспомнить, где я слышал эти слова: «Наши дороги разошлись!», но вспомнить не мог, а Илюшка все уходил, и мы растерянно смотрели на него. Нам, конечно, хотелось крикнуть Илюшке, чтобы он вернулся, но мы думали о Леньке Пискунове и не кричали. Он все уходил и уходил, и тут вдруг я закричал:
— Эй, Илюха! Вернись, Илюха!
Я уже крикнул, Илюшка уже услышал меня, когда я подумал, что сам не знаю, зачем кричу. «Не буду же я объявлять войну Леньке Пискунову!»
— Вернись, Илюшка! — тоже закричал Валерка-Арифметик.
— Давай назад, Илюшка! — заорал Генка Вдовин. — Не выстраивай из себя цацу, Илюшка!
Илюшка остановился не сразу — все шел и шел, правда уже медленней. Такой черт самолюбивый!
— Ну, чего? — не оборачиваясь, спросил Илюшка. — Вы уже не боитесь объявлять войну Леньке Пискунову? Трусы!
— Как наверну камнем! — сказал Генка. — Так тут и смерть твоя!
— Погоди! — сказал Валерка-Арифметик. — Пусть он объяснит, чего это ему в голову ударило — объявлять войну Леньке Пискунову!
— Да-да! — прибавил я. — Пусть объяснит ситуацию!
— Ну, ладно, робя! — вернувшись, сказал Илюшка. — Леньке Пискунову войну надо объявить потому, что мы теперь играем каждый за себя. Раз я есть я, Илюшка Матафонов, а вы есть вы, то мы должны объявить войну Леньке Пискунову… Понимаете, если я теперь не д’Артаньян и не Соколиный глаз, то у меня должны быть не игрушечные враги, а настоящие. А кто мой настоящий враг? Ленька Пискунов. Вот и получается, что мы должны воевать с Ленькой Пискуновым и его дружками. Их как раз трое…
— Он с ножом ходит! — тихо сказал Валерка-Арифметик. — То есть, может, не ходит, но мне Митька говорил, что у него финка есть… Булатной стали…
— А кастет я у него сам видел! — тоже тихо сказал Генка.
Поделиться книгой: