Последнее дело Атаммауса

— Вы тоже порождения моего разума? — пробормотал Атаммаус в краткий миг просветления. Вопрос остался без ответа и тут же был забыт. Пустые мысли неспешно и бесцельно скользили из стороны в сторону.

Он продолжал идти, пока день не сменился ночью, а ноги не отказались нести его дальше. Устроив привал и разведя костёр, он сел рядом с пламенем и начал вслушиваться в ночь.

Темноту прореза́ли доносившиеся издалека странные вопли, а вблизи шелестел подлесок. Луна, всё ещё полная, уже успела взойти, но сквозь густой полог проникало слишком мало её бледного света; впрочем, достаточно, чтобы породить странные длинные тени, извивающиеся на потёртых и потрескавшихся каменных плитах узкой дороги.

Атаммаус видел, как они скручиваются, вцепляются в поверхность — словно были живыми, словно пытались найти какую-нибудь точку опоры, чтобы оторваться от земли и встать перед ним в полный рост. Но все их попытки были тщетны, и вскоре они успокоились и замерли.

Луна неспешно скользила вслед за ночью.

Нежность тёплого воздуха и душистые ароматы странной растительности переполняли Атаммауса. Он свернулся калачиком перед танцующим пламенем костра и безмятежно погрузился в навеянный наркотическими травами сон.

Голоса не оставили отставного палача даже во сне.

«Твоё последнее дело, Атаммаус».

«Последнее дело».

Затем они смолкли.

Столь славный день, проведённый на старой дороге, ведущей к Коммориому, закончился очередной жуткой ночью, проведённой в мрачном мире грёз его подсознания.

* * *

Тёмная пещера под горой Вуримисадрет.

Пол её усыпан множеством костров; пламя лижет клубящуюся под сводом тьму и отбрасывает извивающиеся тени на основания шершавых скальных стен.

Весь день и всю ночь сборище вурмисов справляет здесь своё омерзительное торжество. Они взяли в плен четырёх человек, трёх мужчин и женщину, гиперборейцев, несомненно, явившихся в горы из Коммориома.

Судя по их одежде, манерам, высокомерному тону и требованию немедленного освобождения, они занимали высокое положение в обществе.

Вместо исполнения этого требования, мужчин, предварительно сорвав с них одежду, привязали к высоким деревянным шестам, а их спутницу утащили в дальнюю часть пещеры; её крики переросли в душераздирающие вопли, не смолкавшие до поздней ночи.

Пока вурмисы танцевали вокруг связанных гиперборейцев, какая-то гнусная карикатура на священника вырвалась вперёд, держа в руках маленькую миску с краской и кисть. Косматый жрец испещрил кожу пленников странными знаками и символами, несомненно, посвящёнными богу вурмисов, ужасающей мерзости, носящей имя Зотаккуа.

Стучали барабаны, на чьи деревянные корпусы была натянута человеческая кожа, неистовая пляска, напоминающая перексию, достигла апогея — и тут всё резко стихло. Лишь ужасающие вопли женщины эхом разносились в темноте.

Одного за другим, мужчин развязали, заставили сделать несколько шагов вперёд и встать на колени. Одному за другим, вурмисы оторвали им головы и нанизали на колья, вбитые в мягкий грунт пола пещеры. Обезглавленные тела были немедленно пожраны, а начисто обглоданные кости отброшены в тёмный угол.

Лишь женщина, Аталана, советница и наперсница короля Локуаметроса, осталась в живых — разделённая самым отвратительнейшим и гнусным образом между множеством вурмисов, дабы в будущем исторгнуть из своей утробы многочисленных гибридных отродий.

Атаммаус пробудился. Сел.

— Ну и погань, — гневно пробормотал он и покачал головой.

Разгорался новый день. Костёр давно погас, и угли успели остыть.

Отставной палач Коммориома сидел и размышлял о кошмарном сне, что ещё не успел стереться из его памяти. Да, всего лишь сне; впрочем, основой ему послужили реальные события.

Много лет назад, для обсуждения проблемы бесчинства вурмисов на перевалах Эйглофианских гор, Коммориом направил делегацию в Му Тулан. Она бесследно исчезла; не были найдены даже останки её членов. Судьба делегации так и осталась загадкой, хотя многие, втайне и шёпотом, винили во всём Кнегатина Зума.

Атаммаус вздохнул. Как же давно всё это было.

— Кнегатин Зум, — прорычал он себе под нос, устремив пристальный взгляд поблёкших глаз в прошлое.

* * *

Атаммаус приближался к Коммориому, и поздний вечер плавно перетекал в сумерки. Великорослые травы стали ещё более густыми, источаемые цветами ароматы более резкими, подчиняющими себе чувства и заставляющими видеть странные вещи и слышать странные звуки.

Были ли они реальны?

Может, да. Может, нет.

Атаммаусу было всё равно.

Не обращая на них внимания, он с улыбкой продолжал путь к осыпающимся руинам некогда могущественной столицы Гипербореи.

Сгустились сумерки; тени удлинились. Чёрный фантом таился в густых зарослях. Многогласый шёпот поверял Атаммаусу свои истории, странные истории о местах и временах, неведомых отставному палачу, истории на чуждых старику языках, которые он, как ни странно, мог понимать.

Это были услаждающие слух истории о победах и триумфах. Истории о любви и приключениях, о воздвижении великих династий, их свершениях и завоеваниях. Истории о великих чародеях и колдунах далёких земель; о волшебстве, свершённом ими; о великих королях и их свите, придворных дамах и способных рассмешить кого угодно шутах; о грёзах, что были реальнее этого мира, и о тех, кто рискнул проникнуть в Мир этих грёз, чтобы остаться там навеки.

Один из голосов, возвысившись над какофоническим шёпотом прочих, поведал иную историю, историю о зловещих предзнаменованиях, боли, агонии, смерти и воскрешении в царстве живых мертвецов, историю о Чёрных Церемониях и кощунственном боге-жабе Зотаккуа.

История окончилась, и голос затих.

Атаммаус остановился; мысли блуждали, а многогласый шёпот заставлял с трудом переставлять ноги.

Сумерки стремительно сменялись ночью. Ему не достичь Коммориома до прихода темноты. Лучше дождаться утра.

Он разжёг костёр, расстелил покрывало, сел на него и огляделся.

Из темноты раздавались странные звуки, за пределами света костра сновали чёрные силуэты. И где-то рядом был Коммориом.

Ночь и усталость затуманили его глаза и мысли…

* * *

Отставной палач взирал поверх овеваемого ветрами пустыря на покрытый пятнами и увитый стелющейся лозой мрамор осыпающихся городских ворот.

Коммориом. Приютившие сонмы призраков руины, купающиеся в лунном свете.

Когда-то за массивным порталом лежал величественный город, легендарная старая столица Гипербореи. Ныне же лишь рассыпанные повсюду никчёмные камни, теряющиеся среди трав и корней деревьев, да столбы, разрушаемые овившей их лозой, напоминали о былом могуществе.

Земля под ногами старика была сплошь изрубцована, полнилась гнилью и порчей, словно испытала на себе неведомое ужасающее поветрие. В бесчисленных безымянных могилах, раскиданных по пустырю, нашли свой последний приют коммориомские преступники, обезглавленные Атаммаусом по приказу короля Локуаметроса.

Стопы отставного палача ощущали еле заметную дрожь земли. Зазмеилась тонкая трещина; поднялась пыль, небольшое вихрящееся облачко, практически невидимое в ночных тенях.

Атаммаус вновь бросил взгляд на развалины портала — и увидел застывшего там чуждого чёрного фантома. Властный жест чёрной руки велел отставному палачу двигаться за ним. Он подчинился, и, бесстрастно попирая бессчётные, безвестные и безымянные могилы, пересёк пустырь. Земля зашевелилась. Возникли новые трещины; новые клубы пыли взметнулись в ночь. Но Атаммауса это не беспокоило.

Пустырь раскололся, разошёлся, словно шов. Грунт посыпался во всё расширяющиеся трещины. Гнилые пальцы цеплялись за края разломов, силились вытолкнуть из могил своих обезглавленных хозяев, чтобы те смогли последовать в город за своим палачом.

Атаммаус брёл сквозь руинное запустение увитых стелющейся лозой аллей, улиц и переулков; позади, неслышное и незримое, шествовало полчище обезглавленных мертвецов. Они направлялись к главной площади, восемь люструмов назад бывшей местом свершения королевского правосудия.

К площади Палача.

Туда, где на каменных плитах покоилась старая плаха из эйгонового дерева, потрёпанная дождями и ветром и залитая кровью бесчисленных жертв.

Туда, где поджидал кошмар, имя которому было Кнегатин Зум. Однако, уже не тот Зум, каким его запомнил Атаммаус перед приснопамятным бегством из города.

Они вышли к площади и остановились.

Обезглавленные мертвецы столпились за спиной отставного палача.

Луна безучастно взирала вниз.

Покрытая омерзительными пятнами, влажная, колышущаяся подобно волнам озарённого лунным светом океана плоть источала ослепительно-жёлтое сверхъестественное сияние. Кнегатин Зум вновь изменился. И на сей раз в нём не осталось ничего от некогда человекоподобной формы.

Чёрно-жёлтая протоплазматическая масса, необъятная и безмерно распухшая, заполняла собой пространство площади; не соприкасалась она лишь с плахой из эйгонового дерева да с узкой линией ведущей к ней плит, в начале которой стоял Атаммаус.

Пульсируя и шкварча, масса эта цеплялась за стены зданий, проскальзывала в испещрявшие их трещины. Вдоль её волнистого края дёргались в неистовой пляске чёрные волоски и усики; то и дело возникавшие из её омерзительных глубин длинные толстые щупальца извивались и сокращались, словно выискивая что-то, а затем вновь растворялись в беспокойной бесформенной груде плоти. Тысячи жёлтых, лишённых зрачков глаз, скользивших в толще протоплазмы, один за другим вперялись в явившегося незваным отставного палача и столпившихся за его спиной обезглавленных мертвецов.

У Атаммауса перехватило дыхание. Нависавший над площадью запах был невыносимо ужасен; ужаснее миазмов, исторгаемых гниющей плотью его многочисленных бесшумных спутников.

— Зачем ты заставил меня вернуться в Коммориом? — вопросил Атаммаус; его глаза сузились, а голос налился гневом.

— Дело не во мне, — прошипел в ответ Зум. Эхо его слов растворилось в ночном воздухе.

— Я заставил тебя вернуться, — раздался чей-то странно знакомый голос.

Воцарилась тишина. Мертвецы, принявшие смерть от топора Палача, замерли в ожидании. На противоположной стороне площади что-то тёмное ворошилось в храме Зотаккуа.

Не проронив ни слова, старик обернулся на голос.

И увидел самого себя, Атаммауса, отставного палача, сжимающего в руках древний медный топор, запятнанный засохшей кровью.

— Что за колдовство?! — воскликнул он. — Этого не может быть! Я не верю…

— Наши мысли, неусыпно грызущие разум, и воспоминания, которые ничто не вытравит из безжалостной памяти, заставили нас вернуться, — изрёк двойник, проигнорировав старика.

— Наши?

— Твои и мои; да, мы — одно. Атаммаус, Палач Коммориома. Ты и я. Одно.

Он шагнул вперёд и протянул старику топор.

— Возьми его и казни меня. Только так…

— …можно спасти город и вернуть в него жителей, — закончил Атаммаус, протягивая руку за топором.

Когда рукоятка легла в его руку, он улыбнулся. Они улыбнулись.

— Мы знаем, что всё так и будет.

Атаммаус бесстрастно наблюдал за тем, как он взирает на себя самого, склонившегося над плахой из эйгонового дерева.

«Последнее дело», — подумал он и усмехнулся.

Вспыхнула медь. Лезвие описало широкую дугу, и, мгновение спустя, отрубленная голова — его собственная голова — откатилась прочь.

«Как же это странно — ощущать собственную смерть…»

— Как же это странно — ощущать собственную смерть, — повторил Атаммаус уже вслух. Его голос был сорван, слова срывались с языка нехотя и искажённо. Он открыл глаза. Наступило утро, серый, пасмурный рассвет.

Атаммаус стоял в центре главной площади.

Он огляделся вокруг прояснившимися глазами.

Исчезли мертвецы, исчезли тени, исчезла пульсирующая масса Кнегатина Зума.

Исчезли все они.

Площадь опустела. Остались лишь осыпающиеся руины, стелющаяся лоза, высокие деревья и растрескавшиеся, расколотые каменные плиты.

И палаческий топор, врубленный в плаху, залитую стекавшей с лезвия свежей кровью.

Пальцы отставного палача плотно обхватили рукоять топора, вытащив его из плахи. Он закинул его на плечо и двинулся через площадь туда, откуда пришёл. Его отрубленная голова, привязанная за длинные серебристые волосы к поясу, билась о бедро.

Стекала кровь. Атаммаус ухмылялся.

Что-то тёмное ворошилось в тенях храма Зотаккуа.

Перевод — Андрей Бородин