Помоги проекту - поделись книгой:
— Да все, все уже. Сделали.
— Нет. Неправда. Где же?..
А после позвонили из лаборатории и сказали, что при внимательном длительном исследовании всех отделов они думают, что рак все же маловероятен.
С этого момента и пошли терзания Бориса Дмитриевича: зачем сделали такую операцию, и перенесет ли больной такую операцию, и что будет думать больной, если узнает, что ему сделали такую операцию?
И вот вся эта пляска в голове: «такую», «не такую», «так» или «не так» — все это не редкость, но привыкнуть к ним он, да и не только он, наверное, не мог. Как в первый день.
Все это и вызывало терзания Бориса Дмитриевича: «Все сделал, как надо!» Неизвестно только: как надо?
Борис Дмитриевич пошел на кухню и стал подогревать сыну еду.
— Папа! Тебе почтальон передал извещение с почты. Посылка от дедушки. Пойти взять?
— Конечно. Сбегай. Возьми только паспорт мой.
— А где он?
— Где-то в комнате, в столе, наверное. Поищи.
Из комнаты слышен шум выдвигаемых ящиков, бормотание какой-то песни, наконец радостный крик:
— Вот! Этот! Если ты, конечно, Борис Дмитриевич, с 1930 года, служащий и военнобязанный.
— Беги, беги, а то остынет!
«Служащий. А почему это я служащий — целый день у станка стою? Или, может быть, рабочий не служит? Где сейчас разницу найти, всегда ли можно: служащий — рабочий. Уйду в поликлинику и стану служащим. Служащий! Значит, служу. И правильно делаю».
Обсуждение и обдумывание этой проблемы несколько отвлекло Бориса Дмитриевича и хватило занять время, как раз до прихода сына и жены с работы.
Теперь уже терзания начались вслух, в виде жалобы домашним. Но сейчас все же Борис Дмитриевич поутих, успокоился, ему стало легче, он перебивал свои мысли другими своими мыслями, свои терзания — терзаниями общими. Думы о каких-то глобальных проблемах, терзания общими бедами почти всегда хорошо успокаивают собственную совесть, уменьшают личную неудовлетворенность.
— О чем ты, пап, стонешь? Ну иди в поликлинику, раз тебе трудно. Там легче. По ночам будешь спать, по вечерам никуда не бегать. В поликлинике работа легче — принимай да пописывай.
— А ты, сынок, никогда не говори про работу, которую не делал, что она легкая.
— Ты ж говорил…
— Мало чего я говорил в раздражении! Не суди так легко о чужих делах. Когда я работал в поликлинике, получил как-то вызов к одной старушке. Говорит, что живот болит, но умеренно. Посмотрел, пощупал, вроде ничего особенного. Сказал, что понаблюдать надо и завтра приду посмотрю. Пришел домой, и стоит что-то перед глазами у меня эта старушка. Ощущение, что недосмотрел чего-то. Хожу, читаю, разговариваю по телефону — бабка все время перед глазами.
Стал вспоминать ее живот. Просто глазами представлять. Разделил его мысленно на квадраты и вновь его стал весь исследовать. А тут ко мне товарищи пришли, я разговариваю с ними, а сам иду по квадратикам. И вот втемяшилось мне в голову, что одно место я не проверил. Подумал: а не пропустил ли я ущемленную грыжу? У старого человека боли всегда не очень сильные. Если ущемление, завтра уже будет гангрена кишки. Умрет бабуля, не выдержит. Сижу с ребятами, болтаю, а сам все про одно. Наконец не выдержал, побежал к бабке домой. Пришел. Перепугал всех. По вечерам же врачи из поликлиники редко ходят. Посмотрел — грыжа. И утром я ее видел, но она была плохо выражена — старая очень. Отправил в больницу старушку. Всю ночь не спал. В больницу ж не могу ехать: и стыдно, и не пустят меня туда — кто я для них? С утра туда поехал. Короче, досталась мне эта бабка. А все говорили вокруг: какой хороший, внимательный доктор! Дифирамбы пели. Был бы внимательный — не пропустил бы.
А ты говоришь — легкая работа! Вот я вечером могу позвонить в больницу и справиться о сегодняшней операции у дежурного. А в поликлинике как быть? Вот то-то и оно, парень! А ты сплеча!..
Борис Дмитриевич вышел из комнаты, зашел на кухню и сказал шепотком жене, что сбегает в больницу на минутку и скоро вернется.
ДВОЕ
Без четверти семь его тоже разбудил звонок. Вставать, как всегда, не хотелось. Потянувшись, спрыгнул с кровати. Подниматься с постели энергичным рывком легче. Короткая гимнастика и холодный душ. Рядом гимнастику делал сын, собиравшийся в школу. Быстро съел завтрак. Надел темный плащ и вышел на улицу. Шел дождь. Подняв воротник и пряча сигарету в кулак, заспешил на автобус.
В метро было много народу. Почти все читали газеты. Несколько человек держали в руках книги. Он тоже вытащил из кармана какую-то и притулился с ней у дверей.
Больница, в которой он работал, была у самого метро. Сегодня он дежурил и, прежде чем подняться к своим больным в палату, решил зайти в приемный покой посмотреть, нет ли каких-нибудь срочных случаев, оставшихся с прошедшей ночи.
На автобус было много народу. Однако он попал в первую же подошедшую машину. С завистью смотрел на сидящих и читающих газеты. Сойдя на нужной остановке, быстро пошел в сторону своего института. Дождь продолжался. Машины ехали осторожно — скользко. Недалеко от института, на углу, он вдруг увидел мальчишку с портфелем в руке. Мальчишка смотрел на летающих голубей и делал вид, будто свистит: вытягивал губы трубочкой и шипел. Прямо на него скользила машина «скорой помощи». Уши забивал гудок и визжание тормозов.
Он успел в прыжке толкнуть мальчишку на тротуар. У самого же от удара крылом вдавился живот.
Он не то чтобы потерял сознание, но все же потом не мог припомнить некоторых деталей, почему-то очень нужных следователю.
Эта же «скорая помощь» увезла его в больницу.
Когда он вошел в приемный покой, через наружные двери въезжала каталка с носилками. Он понял, что на утреннюю конференцию ему уже не попасть. Скоропомощники сказали, что больной был сбит ими. Спасал мальчишку. Удар пришелся в живот.
По лицу было похоже, что у него либо шок, либо кровотечение, либо и то и другое. Живот был тверд и несколько втянут. Отчетливо видна мускулатура брюшного пресса — уже ясно, что надо оперировать. По-видимому, разрыв какого-то органа. По бокам живота при простукивании тупой звук — значит, жидкость: или завтрак, или кровь. И шок и кровотечение.
— В операционную. И сразу же переливание крови.
Белые халаты мечутся вокруг него. Идет подготовка к операции. Если смотреть со стороны — впечатление беспорядочности броуновского движения. Однако каталка целенаправленно двинулась к операционной.
— Доктор, сын не останется сиротой?
— Ну что вы! Ничего особенно страшного нет.
— Если я выживу, доктор…
— Не надо, не надо так говорить! У вас все более или менее благополучно, насколько это может быть в подобной ситуации.
Когда вскрыли живот, увидели и кровь, и завтрак. Разорван желудок. Из отверстия поступает его содержимое. Дыра оказалась длинной и очень неудобной по расположению. Если бы разрыв шел поперек, было бы проще. А так при ушивании может сузиться выход! Но не делать же резекцию здорового желудка! Молодой, здоровый человек. А если будет сужение и пища не станет проходить в кишку? Нет, все-таки надо постараться зашить дыру. Конечно, трудно. Швы будем накладывать поближе к краям. Риск? Ну, а делать при шоке резекцию желудка — еще больший риск. Умереть может. Впрочем, давление сейчас хорошее. Да и жалко, без желудка-то.
— Ну-ка, покажите его лицо.
Ничего лицо. И мышцы какие крепкие. Нет, надо постараться зашить.
Ночью около него дежурил фельдшер со «скорой помощи». Чувствуют свою вину. А собственно, чем они виноваты?
Фельдшер рассказывает, что их шоферам разрешают нарушать любые правила, но, если собьют кого-нибудь, судить все равно будут. А ехали на вызов. (По радиотелефону сообщили, что на тот вызов пошлют другую машину. Разрешили взять.) Шофер сидит внизу. Не уходит. У него жена, трое детей. Все время по краю пропасти ездит.
На третий день больному дали пить. К вечеру началась рвота. Живот оставался мягкий. Язык влажный. Температура обычная.
Рвота.
На четвертый день рвота продолжалась.
Промывали желудок холодной водой. Влили туда спирт. Может быть, это просто воспалительный инфильтрат?
На шестой день рвота остается. Живот мягкий. Перитонита нет. Все-таки это непроходимость. Наверно, стеноз, сужение.
На рентгене барий совсем не выходит из желудка.
Около больного почти все время оперировавший хирург.
Меняются фельдшера «скорой помощи». Они здесь не нужны. Но им не откажешь, да использовать их можно.
В коридоре сидит жена больного. Внизу шофер. Между ними хирург.
Девятый день. Рвота. Консилиум.
Десятый день. Повторная операция.
Да, безусловно стеноз. Палец даже не проходит. Все-таки не сумел зашить, как хотелось. Наверно, надо было сразу положить обходной дополнительный путь, обходной анастомоз.
Один из фельдшеров «скорой помощи» попросился на операцию. Зачем стоит? А впрочем, пусть его.
Посоветовавшись, решили наложить анастомоз.
На третий день дали пить. Рвоты не было. Стала подниматься температура. Но это просто воспаление легких. После двух операций, при почти полной неподвижности это бывает часто.
Тяжелое объяснение с женой. Ее трудно убедить, что он не должен умереть. Она же боится! Волнуется.
Шофер сидит внизу уже две недели. Все равно не работает: права отобрали. Фельдшера-скоропомощники бегают к нему, сообщают, что происходит в отделении.
А на семнадцатый день после второй операции больного выписали.
При первом визите в поликлинику врач попросил выписку из истории болезни, прочел и буркнул:
— Ишь, два раза оперировали. Напортачили, что ли? — И громко: — А в какой это больнице-то было? (Хотя все было написано в справках.) — И опять буркнул: — Как бы язва не началась от этого анастомоза.
А еще через день жена написала жалобу, в которой говорилось, что ее мужа сбила «скорая помощь», в больнице оперировал неопытный хирург, сделал операцию неквалифицированно, так что пришлось оперировать повторно; что вторую операцию сделали не сразу, долго тянули с ней; что нанимали дежурить посторонних фельдшеров, которые по неопытности простудили больного, и все осложнилось воспалением легких и что сейчас ему грозит язва желудка. Далее жена требует суда и наказания за такое заведомо халатное отношение. И пишет она, а не сам пострадавший, так как он и без того в тяжелом состоянии.
Узнав про жалобу и прочтя ее, хирург принял соответствующую порцию соболезнований со стороны коллег. Все говорили о том, какие негодяи бывают.
Он шел домой и тоже накалялся.
Он злился и от этого не мог даже курить.
«Если будет суд, — думал он, — в доме меня будут считать убийцей. А как мне им объяснить? Впрочем, суда, конечно, не будет, но ведь выговор наверняка дадут. А если бы он умер, например, по моей вине даже, в суд бы подавали не на меня, а на шофера».
Потом он вспомнил рентгеновскую картину этого «жалующегося желудка». Картина была неприглядна, но неожиданно он почувствовал радость. Именно эта неприглядность и говорила специалистам, что он не виноват.
В горздраве при разбирательстве он встретился со своим бывшим пациентом. Злобно и враждебно смотрел он на хорошо поправившегося, уже совсем не больного, а бывшего больного. Больной пытался разобраться, кто виноват. Врач злобно огрызался, не желая давать никаких показаний.
— Хм, «о тайнах сокровенных невеждам не кричи и бисер знаний ценных пред глупым не мечи».
Членам комиссии, другим врачам, было ясно — вины никакой нет. Однако поведение врача ожесточало больного все больше и больше.
— Скажите, а почему вы не сделали сразу то, что надо было сделать во второй раз?
— Специалисты это понимают без вопросов.
— Но мне-то вы можете объяснить?
— И не подумаю! Делал, что находил нужным. Делал правильно.
— Как же правильно? Два раза ведь резали!
— Если бы второй раз не резал, не были бы вы здесь, на этом разбирательстве этой глупой жалобы. Этих сведений с вас достаточно? Остального вам говорить не буду. Вы в этом понимаете столько же, сколько и ваша жена. В конце концов, могли спросить это у меня и без горздрава.
Их перебивали. Пытались прекратить этот бессмысленный спор…
Без четверти семь их поднимал звонок будильника. Вставать, как всегда, не хотелось. И оба после недолгих проволочек вставали. Вместе с детьми по утрам делали гимнастику, мылись, ели немудреные короткие завтраки. Выходили в одно и то же время в солнце, в дождь, снег, ветер на улицу.
Один, как всегда, шел на метро.
Другой, как всегда, — на автобус.
ГУСЕВ
Поделиться книгой: