Помоги проекту - поделись книгой:
21 ноября 1869 Иванов был убит в гроте Петровской академии (близ Москвы). После казни, или, наверное, правильнее сказать, после преднамеренного убийства, совершённого группой лиц, Нечаев бежал за границу, его же товарищи были пойманы и преданы суду Санкт-Петербургской судебной палаты. Причём судили их в 1871 году не только за убийство, но и за образование революционного общества. К делу было привлечено 87 человек, в том числе В. И. Ковалевский[37] (впоследствии товарищ министра финансов). Участников убийства Иванова приговорили к каторжным работам на разные сроки, других обвиняемых — к более мягким наказаниям, некоторых (в том числе Ковалевского) оправдали[38].
Разведчик или шпион?
Терроризм исчезнет у нас тогда, когда исчезнет мысль действовать революционным путём.
И ещё одно лирическое отступление. Только что мы посмотрели в глаза «чести и славе» террористического движения в России Сергея Нечаева, а сейчас хотелось бы представить вашему вниманию, а не суду, человека, который, рискуя жизнью, разоблачал террористические акты и усилиями которого были отправлены на эшафот или каторгу сотни заговорщиков, а следовательно — спасены тысячи жизней.
Помните анекдот? Штирлиц заходит в туалет, на стене надпись «Штирлиц — русский шпион». Он вынимает из кармана карандаш, перечёркивает слово «шпион» и дописывает сверху «разведчик».
Персонаж, которого я сейчас намерена представить, был двойным агентом, то есть агентом, которого внедрили в стан врага для исполнения им особой миссии.
Евно (Иона) Фишелевич Азеф (Евгений Филиппович Ази-ев) родился в 1869 в местечке Лысково Гродненской губернии Российской империи. Прославился тем, что, будучи одним из руководителей партии эсеров, одновременно являлся секретным агентом Департамента полиции. Организовал и участвовал в ряде терактов. В частности, на его руках кровь Великого князя Сергея Александровича, а также сломанные судьбы множества революционеров, которых он сдал властям. В общем, неоднозначная фигура.
Если вы посмотрите материал об Азефе советского периода — против его имени будет стоять слово «провокатор». Но если бы история повернулась по-другому, если бы революция не победила — сейчас мы бы знали его как одного из самых удачливых разведчиков всех времён и народов.
В советское время появилась мода на фильмы про засекреченных агентов, наших в стане врага. Ведь психология разведчика, находящегося на вражеской территории, так похожа на психологию советского человека, который думает одно, а говорит совсем другое; который зачастую даже дома, в кругу семьи, не может по-настоящему расслабиться, так как всегда подозревает, что либо у стен вырастут уши, либо его родственники в традициях Павлика Морозова сдадут его куда следует.
Тем не менее в мировую литературу и кинематограф Азеф вошёл как символ предательства. Такие произведения, как роман Р. Б. Гуля «Генерал БО» (другое название «Азеф»), пьеса А. Н. Толстого «Азеф: орёл или решка», документальный очерк М. А. Алданова «Азеф», — написаны с одним прототипом, имя которого — Евно Азеф. В 1908 году он предал своих друзей по революционной борьбе, а именно — членов летучего боевого отряда партии социалистов-революционеров, часть которых казнили в феврале 1908 года. Кстати, сама эта казнь вдохновила Леонида Андреева на написание «Рассказа о семи повешенных».
Не буду упоминать все его «подвиги». В то время революционеры находились в большой моде, их считали героями и борцами за свободу. Азеф вошёл в историю как предатель, в то время как, объективно говоря, был двойным агентом: одной рукой готовил бомбы, а другой сдавал своих же подельников полиции.
Об Азефе был сняты немецкий фильм «Провокатор Азеф» (1935, играл Фриц Расп) и французский «Azev: letsardelanuit» (1975, играл Пьер Сантини), кроме того, он сделался персонажем советского-польского фильма «Особых примет нет» (1978, играл Григорий Абрикосов), российских фильмов и сериалов «Империя под ударом» (2000, играл Владимир Богданов), «Всадник по имени Смерть», (2004, играл Дмитрий Дюжев), «Столыпин… Невыученные уроки» (2006, играл Александр Строев), «Секретная служба Его Величества» (2006, играл Алексей Карелин). Евно Азеф упоминается как провокатор в разговоре героев фантастического романа Абрамовых «Рай без памяти».
Про азефовщину говорится в книге Г. Белых и Л. Пантелеева «Республика Шкид», в поэме «Облако в штанах» В. В. Маяковский пишет: «Эту ночь глазами не проломаем, Чёрную, как Азеф».
Имя Азефа сделалось нарицательным и даже вошло в словарь Д. Н. Ушакова: «Азефовщина (полит.) — крупная политическая провокация (по имени провокатора с.-р. Азефа)».
Разумеется, я не оправдываю предательства, но мне глубоко омерзительна та война, которую развернули русские террористы. К слову, человек, способный оправдать предателя, способен оправдать что угодно. Но когда прокурор даёт несовершеннолетней террористке 13 лет каторги, мне хочется попросить его не щадить научившуюся в домашних условиях изготавливать бомбы малолетку, а судить по всей строгости закона.
Святой террор
Одна революция всё равно что один коктейль: вы сразу же начинаете готовить следующий.
Нередки случаи, когда собравшиеся совершить террористический акт люди заранее отпевали себя в церквях — акт совершенно дикий с точки зрения христианина. Невольно вспоминаются слова Порфирия Петровича — одного из персонажей романа «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского: «Я человек поконченный». Впрочем, Порфирий — следователь, пытающийся уговорить Родиона прийти в полицию с чистосердечным признанием. Порфирий немного напоминает самого Раскольникова, когда-то давно он тоже имел возможность перейти черту добра и зла, доказав, что он «не тварь дрожащая, а право имеет», но тогда Порфирий смалодушничал, отказался отриска, и в результате: «мне 40, я человек поконченный, а у вас вся жизнь впереди», а дальше и вовсе чудное: «Станьте солнцем, и пусть все на вас посмотрят». Солнцем после тройного убийства? (Проценщица Алёна Ивановна и её беременная сестра Лизавета. Нерождённый ребёнок тоже считается.)
Конечно, Раскольников — литературный персонаж, но именно такие мысли витали в то время в воздухе.
«Беззаветное самопожертвование, спокойное сознание неизбежности своей гибели — такова была самая яркая отличительная черта всей этой группы», — писала Валентина Попова о террористах в Российской империи.
Историк Маргарет Максвелл писала, что для революционера убийство его руками было трагической необходимостью, которую можно искупить лишь своей собственной смертью[39].
Многие революционеры воспитывались в религиозной среде, для которой тема убийства и самоубийства трактовалась как страшный грех, сулящий адские муки. Но в сознании террористов даже истины десяти заповедей меняют свой первоначальный смысл, и невинные (а во время взрыва обычно погибают не только те, на кого устраивается охота, кто приговорён Исполнительным комитетом, но и случайные люди, прохожие, обслуга, члены семьи) становятся жертвами революции.
О таких невинных жертвах революционеры обычно говорили, что и агнец на заклании тоже не сделал ничего плохого. Кроме того, невинные жертвы неизбежно попадают в рай, и если рассуждать философски, то ещё неизвестно: не брось революционер бомбу, не погибни от осколков несколько зевак — хватило бы у них святости жить так, чтобы обрести местечко в раю? А рукой террориста все их прегрешения автоматически сняты, а сами они доставлены в пункт назначения. Чем же плохо?
К тому же, если невинные жертвы автоматически попадают в рай, того же нельзя сказать о погибшем во время теракта террористе. Потому что он сознательно пошёл на убийство, а такое уже не прощается.
Некоторые теоретики терроризма допускали, что, погибая, террорист тем самым как бы искупает вину собственной кровью. Мало чести в стремлении пролить чью-то кровь, если не готов пожертвовать собой ради светлого будущего и счастья миллионов. Вере Фигнер, например, эти проблемы казались надуманными. «Если берёшь чужую жизнь — отдавай и свою легко и свободно… Мы о ценности жизни не рассуждали, никогда не говорили о ней, а шли отдавать её, или всегда были готовы отдать, как-то просто, без всякой оценки того, что отдаём или готовы отдать»…
Но основная масса не желала удовлетворяться сомнительными полумерами. По всем церковным законам рай такому «герою» не светит, и в этом тоже кроется соблазн, горький мёд, печаль погибающего демона, Прометея, отдавшего себя на муку ради принесённого на землю огня.
Это вам не современные исламские террористы, которых добрый Аллах оптом эвакуирует после теракта на небо, в России всё строже и безысходнее.
То есть после смерти террорист, хоть и сделал «много хорошего» для светлого будущего, всё же гарантированно будет отправлен в ад. Тем не менее, полностью осознавая это, российские «камикадзе» шли на смерть как на праздник, с чувством выполняемого долга, умирая с радостным сознанием того, что не напрасно пожертвовали своей жизнью. Евстолия Рогозинникова (в некоторых документах Рогозина), застрелившая начальника Главного тюремного управления Максимовского, хохотала в суде во время оглашения своего приговора, показывая тем самым, что она стоит выше смерти.
Готовясь к смерти в камере, Вера Фигнер писала стихи.
Чем не самурайская практика? Перед смертью сочинить последнее стихотворение. Красиво!
Правда, Вера писала не с тем, чтобы попрощаться, подведя таким образом красивую черту под своей безвременно загубленной жизнью.
Известно, что сидящий в одной из соседних камер революционер Лопатин передал азбукой Морзе своё прощальное стихотворение, которое по цепочке затем перестукивали из камеры в камеру. От одного сидельца к другому.
«…Теми же проклятиями начинались и остальные пять или шесть строф, — рассказывала сама Вера Фигнер (Запечатленный труд, Т. 2, М., 1964. с. 46–47). — Моё собственное настроение и, как оказалось, настроение большинства товарищей было так далеко от этих неистовых укоров, что я была крайне изумлена. На свободе я никогда не писала стихов, а тут вздумала, через те же дружеские инстанции, ответить в стихотворной форме… Ответ был одобрен всеми товарищами, а Лопатин передал, что тронут до слёз».
Конечно, стихи этих молодых людей не дотягивают до настоящей поэзии, впрочем, это ведь первые пробы пера, и учитывая, что Вера не знала, что смертная казнь будет заменена каторгой, тем интереснее наблюдать оптимистичную интонацию и почти шутливый, ласковый посыл, содержащихся в немудрёных строчках.
Тем не менее среди революционеров были и такие, кто, подобно сестре поэта Александра Добролюбова[40] и родственницы H. A. Добролюбова Марии Михайловне Добролюбовой, так и не посмел совершить убийства другого человека. Вместо этого 11 декабря 1906 года Мария выстрелила себе в рот, таким образом казнив себя за то, что хотя бы допустила мысль об убийстве и, следовательно, своими греховными помыслами нарушила первую заповедь.
Кстати, судьба этой девушки — а погибла она всего-то в возрасте 26 лет — вызвала отклики в столичной периодической печати. Добролюбова оставила след в творческих биографиях А. Блока, Л. Семёнова, Е. Иванова[41], Н. Клюева[42].
О Маше Добролюбовой писал Александр Блок (Дневники // Собрание сочинений. — Т. 7. — с. 115). «Главари революции слушали её беспрекословно, будь она иначе и не погибни, — ход русской революции мог бы быть иной». Кстати, приблизительно за год до смерти Маши Блок посвятил ей одно из самых красивых своих стихотворений:
Право на жизнь и право на смерть
Русская революция покончила с Россией как частью Европы.
Кстати, многие после совершения террористического акта заканчивали жизнь самоубийством. Вообще, складывается впечатление, что суицид во многих случаях вёл эти горячие головушки по своей скользкой тропке, сопровождая их жизнь истериями и параноидальными психозами. София Гинсбург, например, сидя в Шлиссельбургской крепости, перерезала себе горло тупыми ножницами. Эсфирь Лапина (больше известная под партийными кличками Татьяна и Белла) покончила с собой, будучи ошибочно обвинённой в предательстве. Рашель Лурье[43] застрелилась в Париже… Список суицидниц можно продолжить. Но, как говорится, сапёр ошибается один раз, а революционер ошибается уже встав на путь террора.
Болезненная тяга к смерти удовлетворялась быстро и с присущей террористическим актам помпой. На языке революционеров это называлось: «уйти, громко хлопнув дверью». А может ли смерть террориста в результате террористического акта, на который он идёт сознательно, считаться самоубийством (хотя бы в христианском смысле этого слова), не обсуждалось.
Среди групп революционеров террористы пользовались особым уважением: ещё бы, вокруг них ощущался некий ореол мучеников. После смерти очередного «камикадзе» революционная пресса создавала нечто типа жития погибших товарищей. А мотив мести за их безвинно загубленные жизни становился поводом для новых террористических актов.
Дабы избегнуть разговоров о том, что террористические акты являются всё-таки прежде всего актами убийства и самоубийства, был сформулирован так называемый «Закон жизни», который понимался как непрестанная борьба. «И вечный бой, покой нам только снится». Неслучайно лозунгом партии эсеров были слова немецкого философа И. Г. Фихте «в борьбе обретёшь ты право своё». Таким образом, малодушный и греховный, по христианской морали, акт самоубийства приравнивался к понятию «право на жизнь и право на смерть». В качестве высшего проявления мужества возводилось право человека самому распоряжаться своей жизнью и своей смертью, а не ждать, когда за него это сделают другие. Отсюда: если человек способен контролировать свою жизнь и свою смерть, он приобретает высшую силу и власть, дающую ему, в конечном итоге, право распоряжаться судьбами, — прямая отсылка к уже упомянутому нами «Катехизису революционера».
Таким образом, террористы несли свою страшную религию смерти, переступив через кровавый рубеж вседозволенности.
Невольно начинаешь задумываться: может быть, «Призрак бродит по Европе» — не просто удачный образ, а вполне реально увиденный в опиумном сне древний бог хаоса, зла и смерти, которого нашли и которому поклонялись революционеры?..
Революционный образ мыслей владел умами миллионов. Неслучайно Леонид Андреев, описывая молодого бомбиста Алексея, противопоставлял ему женщину, предлагающую свою любовь как избавление от страданий. Невольно возникает вопрос, почему же человек, желающий осчастливить всех, не хочет или не может внять мольбе другого страдающего человека? Конкретного человека, который обращается к нему и только к нему?
Может быть, как раз потому, что человечество — понятие абстрактное, почти мистическое, а реальный человек — конкретное? Опять же, человечество, которому признались в любви, не станет требовать ни верности, ни регулярных взносов в семейный бюджет. «Нельзя объять необъятное». Человечество невозможно накормить, одеть, воспитать или даже выслушать. А значит, можно ничего этого и не делать. Совсем другое дело, если перед тобой не человечество, а человек: попробуй увернуться от объятий, когда за тебя цепляются руки утопающего. Человек требует к себе неизмеримо больше живого внимания, чем человечество в целом.
А может, счастливого любовного дуэта не получилось, потому что женщина молила о реальных действиях и не была склонна к долгим разговорам на революционные темы.
У того же Андреева есть рассказ об Иуде Искариоте, которого автор преподносит читателю богом, отдавшим себя не только на заклание, но и на вечный позор и вечные муки. Иуда у Андреева любит Христа, как может отец любить сына, и предательство, совершаемое им, не предательство как таковое, а часть божьего промысла — необходимое зло. Иуда поставлен в жёсткие рамки, он просто обязан исполнить предначертанное. Без него не было бы ни жертвы, ни прекрасной истории. А ведь Евангелие — одна из самых интересных, таинственных и захватывающих историй мировой литературы.
Вообще-то опасный рассказ получился у Андреева, не рекомендовала бы его для прочтения в школе. Потому как мнению автора невольно доверяешь, но при этом, если можешь оправдать Иуду, стало быть, далее с такой же лёгкостью оправдаешь и собственное предательство. Значит, позволишь себе совершить предательство, имея в загашнике готовое оправдание.
Впрочем, сами революционеры, разумеется, не сравнивали себя с Иудой, при этом нагло покушаясь на венец самого Христа. На заседаниях групп часто упоминались темы Голгофы и чаши. А когда вдруг стало невозможным оправдать кровавые преступления служением богу, бога за неудобностью отменили, его место занял народ, которому пришло время отдать великий долг и которому следовало беззаветно служить.
В своём рвении некоторые революционеры приводили в ужас государственных чиновников и виды видавшую полицию. Пока Вера Фигнер, участвующая почти во всех покушениях на царя, оставалась на свободе, министерство внутренних дело отказывалось проводить коронацию Александра III, так как не было уверено в том, что какой-нибудь психопат-террорист или даже сама Фигнер не бросит бомбу в самодержца и пришедших посмотреть на праздник людей.
«Всего в период с 1905 по 1907 год в результате террористических актов было убито и ранено 4500 государственных служащих, — писала американский историк Анна Гейфман. — Попутно было убито 2180 и ранено 2530 частных лиц. Всего в период 1901–1911 жертвами террористических актов стали около 17 000 человек. — Небольшая война».
«Я не прошу у вас милосердия, я не желаю его, — я убеждена, что наступит день, когда даже и наше сонное и ленивое общество проснётся и стыдно ему станет, что оно так долго позволяло безнаказанно топтать себя ногами, вырывать у себя своих братьев, сестёр и дочерей и губить их за одну только свободную исповедь их убеждений. Преследуйте нас, за вами пока материальная сила, господа, но за нами сила нравственная, сила исторического прогресса, сила идеи, а идеи — увы! — на штыки не улавливаются», — произносила свою тут же ставшую знаменитой речь Софья Бардина, когда её судили в 1875 году на процессе Пятидесяти, проходившем с 21 февраля по 14 марта 1877 года в суде Особого Присутствия Правительствующего Сената. Вот так просто и ясно говорила эта двадцатидвухлетняя девушка, занимающаяся, кстати, не террором, а «мирной пропагандой».
Должно быть, действительно, власти в то время слишком сильно натянули поводья, так что вся страна вдруг встала на дыбы. В своей речи Бардина говорила, что она всего лишь мирная пропагандистка, что такая же пропаганда ведётся совершенно открыто во всём культурном мире, что она не враг семьи, собственности и государства, как в этом старается уверить судей прокурор, а стремится лишь к тому, чтобы эти институты были реформированы на более справедливых основаниях.
Нет двух совершенно одинаковых судеб, нельзя, говоря о персонах революции, огульно окрашивать их только в чёрное или только белое. Все люди разные, и у каждого есть своё право на счастье.
Ниже рассмотрим печальные судьбы известных террористок.
Женщины-террористки
Бастилия — сколько тюрем было построено из её кирпичей!
Мария Беневская, партийная кличка — Генриетта
Румяная, высокая, со светлыми волосами и смеющимися голубыми глазами, она поражала своей жизнерадостностью и весельем. Но за этой беззаботной внешностью скрывалась сосредоточенная и глубоко совестливая натура. Именно её, более чем кого-либо из нас, тревожил вопрос о моральном оправдании террора. Верующая христианка, не расстававшаяся с Евангелием, она каким-то неведомым и сложным путём пришла к утверждению насилия и к необходимости логичного участия в терроре.
Родилась Мария в 1882 году в городе Иркутске, в семье губернатора Амурской области, генерала-лейтенанта от инфантерии Аркадия Семёновича Беневского (1840–1913) и Нины Викторовны Иващенко (1855–1906), которая до брака с Беневским была женой врача по фамилии Савицкий, овдовела и вышла второй раз замуж. Мать Марии происходила из состоятельного дворянского рода, получила хорошее воспитание. В 1906 году, когда её дочь в тюрьме ожидала смертной казни и, казалось, не осталось никакой надежды, не в силах выдержать подобного испытания, Нина Викторовна покончила жизнь самоубийством. Но об этом мы ещё поговорим более подробно.
Мария изначально получила хорошее домашнее воспитание в строгом соответствии с христианскими заповедями. Собственно, семья была очень религиозна. И о Машеньке соседи говорили, что если та и не станет доброй монахиней, то, скорее всего, родители готовят её для того, чтобы она сделалась со временем отменной попадьёй. Впрочем, родители отнюдь не настаивали, чтобы девочка готовила себя в Христовы невесты или искала себе мужа непременно из среды будущих священнослужителей. Мария получила более чем хорошее образование: гимназия, Университет Галле на естественном факультете в Берне и затем в Петербургском женском медицинском институте.
Все говорили, что Маша Беневская имеет все шансы сделаться действительно хорошим врачом.
Обычно молодые люди того времени сбивались с правильной дорожки благодаря влиянию вольнодумных друзей из студенческой среды. Как это бывает, влюбится девица в революционера — и уже готова с ним хоть в Сибирь на каторгу, хоть на плаху. Или новые знакомые вдруг очаровывают доверчивую малолетку сладкими речами, столь не похожими на всё то, что она до этого слышала, а потом предлагают совершить что-то предосудительное, но не очень опасное и весьма увлекательное… Но в отношении Маши Беневской всё было значительно хуже: подвело давнее знакомство. С детства она дружила с сыном друзей отца, будущим террористом Борисом Савинковым[44], который и привёл девушку в революцию.
С 1905 года Мария вступила не просто в революционный кружок, а сразу же оказалась в Боевой организации партии социалистов-революционеров. Умная Беневская самолично изготавливала бомбы. Скорее всего, она вполне могла ограничиться и чисто «кабинетной работой», но Савинков мечтал сделать из Беневской настоящую мадонну с револьвером, вроде Веры Засулич.
По полученному от Савинкова заданию Маша должна была ликвидировать революционера Татарова[45], уличённого в сотрудничестве с охранным отделением. Но Мария находилась в Швейцарии, где, несмотря на задания Исполнительного комитета, продолжала учиться; вдруг сорваться с места и поехать в Польшу она не могла, не навлекая на себя вполне понятные подозрения.
В результате 22 марта 1906 года в Варшаве на своей квартире и в присутствии родителей Татаров был убит эсером-боевиком Ф. А. Назаровым. Двумя пулями была ранена и мать Татарова. Позже сам Назаров отрицал, что имел намерение причинить вред родителям Татарова. В воспоминаниях Бориса Савинкова содержится фрагмент, в котором Назаров рассказывает Савинкову, как было дело: «Пришёл я в дом, швейцар спрашивает, — куда идёшь? — Я говорю: в квартиру шестую. А Татаров в пятой живёт. — К протоиерею Гусеву, говорит? — Да, к Гусеву. Ну, иди! — Пошёл. Позвонил. Старуха вышла. — Можно видеть, говорю, Николая Юрьевича? — А вам, спрашивает, зачем? Говорю: нужно. — Вышел отец: вам кого? — Николая Юрьевича, говорю. — Его видеть нельзя… — Тут, смотрю, сам Татаров выходит. Стал на пороге, стоит, большой такой. Я вынул револьвер, поднял. Тут старик толкнул меня в руку. Я стал стрелять, не знаю, куда пули ушли. Бросился на меня Татаров, все трое бросились. Мать на левой руке висит, отец на правой. Сам Татаров револьвер у меня вырывает. Я револьвер не даю, крепко держу. Только он тянет. Ну, думаю, и его не убил, и сам попался. Только левой рукой попробовал я размахнуться. Оттолкнул, старуха упала. Я левой опять рукой нож вынул и ударил ему в левый бок. Он мою руку пустил, сделал два шага вперёд и упал. Старик за правую руку держит. Я в потолок выстрелил, говорю: пусти — убью. Старик руку пустил. Тут я подошёл к Татарову, положил ему в карман записку: „Б.О.П.С.-Р[46]“».
Вскоре Беневская вышла замуж за Бориса Николаевича Мои-сеенко[47], тоже эсера и участника революционного террора.
Первый арест был весьма трагичен для Марии, случилось это в 1906 году. Беневская проживала на конспиративной квартире, куда к ней принесли готовый снаряд, прося его разрядить. Когда она вынула запал, произошёл взрыв, которым Беневской оторвало кисть левой руки, на правой повредило палец, осколками сильно изуродовало лицо. «Перевязав кое-как с помощью товарища, жившего с ней (В. И. Шиллерова), изуродованные руки, она заставила его забрать все хранившиеся у них уже готовые снаряды и унести в другое место. Сама же ушла последней, повернув зубами ключ в дверном замке. Она поспешила в первую попавшую лечебницу, где пробыла недели две. Взять её тотчас же из лечебницы революционеры побоялись: израненное лицо слишком обращало на себя внимание. А накануне того дня, когда Б. Н. Моисеенко должен был перевезти М. А. в надёжное место, её арестовали». (В. Попова, «Динамитные мастерские 1906–1907 гг. и провокатор Азеф»).
Несмотря на увечье и слабость, на допросах Беневская никого не выдала. Снаряд, изуродовавший Марию, был предназначен адмиралу Фёдору Васильевичу Дубасову[48], по делу о причастности к покушению на которого её и судили. Беневская была приговорена к смертной казни. В это время мать Марии, Нина Викторовна, совершила самоубийство, не выдержав известий о злоключениях любимой дочери. Тогда её отец Аркадий Беневский подал на высочайшее имя два прошения, в которых просил помиловать дочь. В результате Мария получила 10 лет каторжных работ с лишением всех прав состояния.
Вслед за Марией туда уехал её муж, но вместе они прожили только до 1909 года, после чего Борис оформил развод и уехал за границу. На каторге в 1910 году Мария Беневская вышла замуж за матроса с броненосца «Потёмкин» Ивана Кондратьевича Степанока. У них родился сын Илья.
В 1913 году Беневской разрешили поселиться в городе Кургане. Теперь она значилась мещанкой «без восстановления в утраченных по суду правах» и, естественно, без права проживания в европейской части России.
После Февральской революции семья смогла покинуть Курган и поселиться сначала на родине мужа в Одесской губернии, потом переехать в Петроград, где в июле 1917 года Мария родила второго сына — Степана.
Мария Аркадьевна Беневская умерла в первую блокадную зиму в Ленинграде.
Анастасия Биценко
Опиум народа — не религия, а революция.
Анастасия Биценко (урождённая Камористая, также в различных источниках приводятся варианты Камеритая или Ка-меринская) родилась 29 октября 1875 года в селе Александровка Екатеринославской губернии в крестьянской семье. Сведений о родителях не сохранилось. Окончила Первую Бахмутскую женскую гимназию. Училась на педагогических курсах Общества воспитательниц и учительниц в Москве. Замуж вышла за самарского купца. Но брак распался, так как Анастасия желала заниматься революционной работой, а у мужа были другие планы.
Первый раз была осуждена за революционную деятельность и сослана в город Саратов в 1901 году, но уже на следующий год Анастасия вступила в члены Партии социалистов-революционеров (ПСР), занималась подрывной деятельностью в Смоленске, Петербурге, Москве.
Начиная с 1905 года — член летучего отряда Боевой организации ПСР. Получила задание ликвидировать генерал-адъютанта В. В. Сахарова[49] и 22 ноября исполнила задуманное в саратовском доме П. А. Столыпина[50]. За это приговорена к смертной казни, которая была заменена бессрочной каторгой. Но тут наступила революция 1917 года, и Анастасию освободили вместе с другими политкаторжанами. Так что, едва выйдя на свободу, она возглавляла просветительскую комиссию в Читинском Совете рабочих и солдатских депутатов. В мае-июне стала делегатом III съезда эсеров от Забайкальской области, была избрана в президиум съезда, выдвигалась в ЦК, но взяла самоотвод (причины неясны).
После раскола ПСР на Учредительном съезде была избрана членом ЦК партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР).
Была членом редакционного комитета журнала «Наш Путь». Находилась в составе советской делегации на Брест-Литовских мирных переговорах с ноября 1917 по март 1918 гг. В 1918 году избиралась во ВЦИК. В марте-июне занимала кресло председателя Совнаркома Москвы и Московской области. Член президиума Московского Совета и исполнительного комитета Московского областного Совета. Сотрудничала в центральном печатном органе ПЛСР «Знамя Труда». Читала лекции в Школе пропагандистов при ЦК ПЛСР. В апреле на 2 съезде ПЛСР выступала за сотрудничество с большевиками.
В сентябре на I съезде сторонников платформы «Воли Труда» избрана членом ЦК Партии революционного коммунизма, отколовшейся от ПЛСР. После вступила в коммунистическую партию. Закончила Институт красной профессуры, впоследствии находилась на преподавательской, партийной и советской работе.
Тем не менее в 1938 году была арестована по обвинению в принадлежности к эсеровской террористической организации и 16 июня 1938 приговорена к расстрелу. Расстреляна на Коммунарке. В 1961 году посмертно реабилитирована.
Екатерина Брешко-Брешковская партийная кличка — бабушка русской революции
Перевороты совершаются в тупиках.
Родилась 25 января 1844 года в селе Иваново Невельского уезда Витебской губернии в дворянской семье Вериго. Детство и юность провела в родительском имении Луговец Мглинского уезда Черниговской губернии. Изначально получила домашнее образование, после окончила женскую гимназию.
Вместе с отцом подготавливала все полагающиеся документы по освобождению крестьян, вместе они открывали школы, библиотеки, ссудо-сберегательные кассы. Её братья Николай и Василий занимались юриспруденцией, в частности, Николай был мировым судьёй в Мглинском уезде.
В 1868 году Екатерина вышла замуж за помещика Н. П. Бреш-ко-Брешковского, вместе с мужем уехала в Киев, где неожиданно вошла в коммуну «интеллигентной молодёжи». В 1874 году приняла участие в «хождении в народ». Вступила в контакт с сектой штундистов[51].
В сентябре 1874 года была арестована. Содержалась сначала в Брацлавской, Гайсинской, а затем в Киевской тюрьмах. В 1875 году переведена в Петербург в Дом предварительного заключения, в 1876 году в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где находилась до начала «процесса Ста девяносто трех». На время процесса подсудимых вновь перевели в Дом предварительного заключения. По решению суда была приговорена к пяти годам каторги на Каре с последующей ссылкой. Поскольку три года она уже провела в заключении, от каторжного срока ей оставалось менее полугода (учитывалось также время, которое осуждённому потребуется для того, чтобы добраться до места назначения), так что после недолгого нахождения на каторге была определена на поселение в Читканскую волость в Баргузин. Весной 1881 года вместе с Н. С. Тютчевым, И. Л. Ливневым и К. Я. Шамариным совершила побег, что после поимки по закону добавило ещё 4 года к общему сроку плюс наказание плетьми. Но от последнего в отношении хрупкой слабой женщины власти решили воздержаться.
Поделиться книгой: