Лютый беспредел

Люся пришла с работы всего на полчаса раньше, а не на два, как обещала. Выглядела суетливой, но веселой и какой-то похорошевшей. Глаза так и сияли, как звездочки. Она была на десять лет младше Геннадия Ильича, а сегодня вообще могла сойти за тридцатилетнюю. Свой подарок он получил утром — псевдояпонскую беспроводную бритву и флакон одеколона к ней, — так что на сей раз Люся ограничилась поцелуем.

Это она так думала, что ограничилась.

Все, что пережил сегодня Геннадий Ильич, требовало выхода. Он был как банка со сгущенным молоком, которую поставили вариться на сильный огонь: еще чуть-чуть — и лопнет. Люся успела только протестующе вскрикнуть, когда он сгреб ее в охапку и, словно бы вальсируя, стал теснить в спальню.

После возвращения Сергея из армии это была единственная комната, где могли уединиться супруги Карачаи, поскольку гостиную пришлось отдать в его распоряжение. Раньше спальня выполняла функции детской, а вторую, более просторную комнату занимали родители, но теперь их мальчик вырос и ему было бы тесно в клетушке три на три метра. Там помещалась только кровать, старинный шифоньер и трюмо с треснутым зеркалом. Люся постоянно требовала заменить зеркало, утверждая, что трещина не к добру, но ничего плохого не происходило, а Геннадию Ильичу вечно не хватало времени на поиски мастерской.

Его устраивало зеркало. Его устраивала малюсенькая спальня, где двоим было не развернуться, если только они не лежали. И его во всех отношениях устраивала жена. Грудь у нее была большая, спелая, а талия сохраняла если не девичьи, то близкие к тому параметры. Такую фигуру, как у Люси, Геннадий видел только однажды. В кино. Это был какой-то старый итальянский фильм. Названия он не помнил. Имени киноактрисы тоже. Ему это и не требовалось. Ему было достаточно Люси. Ему не было необходимости представлять себе на ее месте другую. Это всегда была она. И во время секса, и в остальной жизни.

— С ума сошел! — возмущалась она. — Сейчас Сережа придет.

— Не придет, — бормотал он, целуя ее в шею под ухом. — Празднуем вдвоем.

— У меня сумка не разобрана. И не готово ничего.

— Поужинаем любовью, — ответил Геннадий Ильич, бессознательно цитируя какой-то анекдот.

Когда они рухнули на кровать, каждый из них на всякий случай вспомнил, что в изножье днище провалилось и теперь покоится на двух стопках томов детской энциклопедии.

Поскольку Люсины протесты не показались Геннадию Ильичу слишком уж настойчивыми, он все же раздел ее и разделся сам. Она смотрела на него не страстно и не притворно-сердито, а почему-то виновато.

— Мне в ванную нужно, Гена.

Не возражая, он приподнялся.

— Иди.

Она зачем-то собрала все свои вещи и выскользнула из спальни. «Странная она какая-то, — отметил про себя Геннадий Ильич. — И что у нее с сосками? Как будто воспаленные. Натерла, что ли?»

Он хотел спросить, но, когда Люся вернулась, все посторонние мысли вылетели у него из головы. Осталась только одна. Не пролиться в первые же минуты. Это была очень важная и очень непростая задача. Геннадий Ильич и до ста сосчитал, и левую руку изгрыз чуть ли не до крови. Но сдерживался. Ждал, когда жена выйдет на финишную прямую. У нее это всегда сопровождалось покашливанием. Если кашлянула, то вот-вот вскрикнет.

«Ну! — мысленно торопил ее Геннадий Ильич. — Ну? Давай. Давай».

Вместо того чтобы прислушаться к его мысленным призывам, она попросила:

— Сам, Гена. Хорошо? Сам.

— Почему? — не понял он. — Что не так?

— Больно, — пожаловалась Люся.

— Тогда, может, не надо?

Геннадий Ильич сделал движение, чтобы приподняться. Она схватила его за поясницу. Этого хватило, чтобы он позабыл обо всем и взорвался, запульсировал, обмяк в изнеможении.

— Все в порядке? — спросил он, полежав на Люсе меньше обычного.

— Да, — коротко ответила она, вставая.

— Провериться надо. Сходи к специалисту.

— Уже была.

Хмыкнув, Люся исчезла.

Через полчаса они уже сидели за столом, готовясь к пиршеству. Геннадий Ильич разлил водку по рюмкам, отметив про себя, какое пристальное наблюдение ведется за его рукой и бутылочным горлышком. Люся произнесла тост. Они выпили и налегли на еду. У обоих разыгрался аппетит. Лишь утолив первый голод и опрокинув вторую стопку, Геннадий Ильич вспомнил о неприятностях на работе, если это можно назвать неприятностями.

— Меня сегодня поперли, — сообщил он, подставляя тарелку под картошку, накладываемую Люсей.

— Что значит поперли? — нахмурилась она. — За какие такие подвиги?

— Возраст. Начальство решило, что мне на пенсию пора.

Люся села, отставила миску с дымящейся картошкой и помолчала, глядя в стол. Потом подняла взгляд на мужа и поинтересовалась:

— Значит, дома теперь сидеть будешь?

Геннадий Ильич дома сидеть не собирался. Но ему не понравились нотки, которые он услышал в Люсином голосе, чему очень способствовал алкоголь, разошедшийся по жилам. Он налил обоим и пожал плечами:

— Почему нет? Я свое отпахал.

— Да уж, — саркастически произнесла она. — Прям герой труда.

На своей должности администратора кафе «Плакучая ива» Люся зарабатывала в полтора раза больше Геннадия Ильича, не считая левых доходов, которых выходило иногда больше самой зарплаты. Так повелось уже давно, но до сих пор она ни разу не попрекнула его, за исключением разве что легких подтруниваний и безобидных шуточек.

— Вкусная буженина, — сдержанно похвалил он, чтобы сменить пластинку. — Нужно будет на Новый год запечь.

— Кто мясо покупать будет? — поинтересовалась Люся, не пожелавшая погасить свою язвительность. — Знаешь, какие цены перед праздником? Тебе какую пенсию назначили, Гена?

— Пока никакой, — еще более сдержанно ответил он. — Сперва нужно документы собрать и заявление подать.

— Вот и я о том же. Тебя год мурыжить будут: это переделайте, тут дата не та, здесь печать размазана. Так что зубы на полку, Гена. Переходим на мойву.

Большая часть Люсиной зарплаты уходила на ее собственные нужды, она также подбрасывала деньги сыну. За достойный рацион отвечал Геннадий Ильич. Он же оплачивал квартиру, телефон, Интернет и прочие текущие счета. Поэтому реплика жены показалась ему необоснованной и обидной. Тем более что он не собирался сидеть сложа руки.

— Давай не будем, Люся, — проворчал он.

— Почему же не будем? — спросила она, и, заглянув ей в глаза, он запоздало вспомнил, какими несносными становятся женщины, если спиртное ударяет им в голову.

Это был как раз такой случай.

— У меня сегодня юбилей, — напомнил он. — Круглая дата.

— Ты сам круглый, — сказала Люся.

Он смотрел на нее, ожидая, что она улыбнется, придав своим словам шутливый оттенок. Люся этого не сделала.

Геннадий Ильич налил только себе и выпил. Она ничего не сказала и смотрела на него не со злостью, а даже вроде как с жалостью. Как на больного.

— Значится, так? — медленно произнес он. — И что это все значит?

— Я ухожу, — сказала Люся.

— Куда? — опешил Геннадий Ильич. — Ночь же.

— Завтра, — уточнила она. — Когда вещи соберу.

— Какие вещи?

— Свои, — ответила Люся. — На первое время. Остальное позже заберу.

Геннадий Ильич почувствовал, как кровь отливает от лица и от головы. Она, голова, сделалась пустая, как бубен. Он никак не мог взять в толк, о чем толкует жена. Вернее, так: понять-то он понял, а вот признать это был не готов, потому и тупил.

— Что случилось? — спросил он. — Я тебя чем-то обидел?

— Ты у меня молодость забрал, — сказала Люся. — Сначала я глупая была, верила в тебя. Потом надеялась, ты изменишься, добьешься чего-то в жизни. Потом перестала и ждать, и надеяться. Привыкла. Смирилась.

— А теперь что?

Растерянность Геннадия Ильича сменилась холодным, просто-таки ледяным спокойствием. Он задал вопрос и он хотел услышать ответ.

— У меня другой мужчина. На год моложе меня, но очень меня любит. Он видит во мне женщину. — Не замечая того, Люся говорила все быстрее и быстрее, как делают люди, когда оправдываются. — У него свой бизнес.

— А! Бизнес. И много зарабатывает твой бизнесмен?

— Много, — ответила она с вызовом.

— Так вот в чем причина, — кивнул Геннадий Ильич понимающе. — Деньги.

— Не только! — возразила Люся поспешно.

— Да? Что еще?

— Он заботливый. Внимательный. И он меня ценит.

Геннадий Ильич почувствовал давление на уши. Словно кто-то большой, сильный и невидимый обхватил его голову и сжал ладонями. Геннадий Ильич сглотнул и спросил:

— И трахается, наверное, здорово.

— Да! — почти выкрикнула Люся. — Мне с ним хорошо. И ему тоже. Нам не надоедает. У меня с ним не так, как с тобой: раз в неделю или по большим праздникам.

— С этого бы и начинала, — произнес Геннадий помертвевшими, непослушными губами.

Он вдруг вспомнил красные соски жены и их неудачный секс. Холод в висках сменился мгновенным жаром.

— Ты и сегодня с ним была, — сказал он, запрокинул голову и стал вливать в себя водку, не ощущая вкуса.

— И что теперь? — спросила Люся. — Драться полезешь? Учти, я милицию вызову.

— Полицию. Милицию давно переименовали.

Геннадий Ильич посмотрел на стол, ломившийся от угощений, которые теперь не полезли бы ему в глотку. Он собрал воедино углы клеенчатой скатерти, удачно имитирующей настоящую, встряхнул и понес получившийся мешок в кухню. Внутри звякало, дребезжало и булькало. Мешок был слишком велик, чтобы запихнуть его в мусорное ведро.

— Идиот проклятый! — крикнула Люся. — Всю посуду побил!

— Тебе бизнесмен новую купит.

Не глядя на нее, он начал одеваться. Руки удачно попали в рукава, а с ботинками пришлось повозиться. Они до сих пор не просохли с минувшей ночи.

— Я старалась, готовила! — взвизгнула Люся, выскочившая за ним в прихожую.

— Премного благодарен, — сказал Геннадий Ильич с шутовским полупоклоном. — День рождения удался на славу. Век не забуду.

Он прихватил мешок и грюкнул дверью с такой силой, что она чуть из луток не выскочила. Навстречу попался сосед или соседка. Геннадий Ильич не разобрал и не поздоровался. Он сунул узел в мусорный бак, проверил, на месте ли бумажник, и отправился в ближайший магазин покупать горькую.

Ничего другого не удалось придумать. А возможно ли это было в его состоянии?

Глава 3. Проверка боем

Сергей Карачай терпеливо учил долговязую клиентку качать пресс. На ней алело дорогое спортивное трико, которое ей следовало бы заменить на что-нибудь более просторное и менее вызывающее. У нее была прическа каре с подбритым затылком. По этому затылку так и тянуло треснуть, настолько тупой и беспомощной была его обладательница. У Сергея просто руки чесались.

— Так? — спрашивала она, проделав несколько угловатых движений. — Вы меня направляйте, Сережа. Не стесняйтесь. Я в последнее время все больше танцами занималась, а спорт забросила. И вот результат. — Она щипала себя за живот под майкой. — Необходимо срочно восстанавливать прежнюю форму.

Сергей подозревал, что форма у нее всегда неизменна, а танцевать ей лучше в полном одиночестве, за закрытыми дверями и задернутыми шторами, но мнение свое был вынужден держать при себе. И это правильно. Потому что, говори он здешней публике правду, фитнесс-клуб опустел бы наполовину, а то и на две трети.

Редко попадались Сергею нормальные клиенты, за которых не было стыдно. Оно и понятно. Людям спортивного склада не нужен личный инструктор; чтобы освоить основные тренажеры, им достаточно полагающегося им часа бесплатных консультаций. Сергея и его коллег нанимали всякие ботаники, толстяки, молодящиеся старушонки, солидные дядечки, решившие приятно удивить молоденьких любовниц, перезрелые дамочки, приходящие в зал в надежде соблазнить кого-то своими сомнительными прелестями. Очень редко случалось так, чтобы кто-нибудь из них продолжал занятия хотя бы несколько недель. Большинство пропадало навсегда, а если их давила жаба за оплаченный абонемент, то появлялись эпизодически, усаживались за первый попавшийся тренажер и с головой погружались в социальные сети.

На них-то и делались прибыли «Бульдога» — так назывался спортивный комплекс, в котором работал Сергей Карачай. На слабовольных личностях, плативших за год занятий вперед, но не способных заставить себя потратить на свое здоровье хотя бы два-три часа в неделю. Сильва называл их овцами и баранами. Он говорил, что мир делится на таких вот травоядных и хищников. «Мы — хищники, — с гордостью утверждал он. — Живем меньше, имеем больше. Нас блеять и хрюкать не заставишь. Мы особой породы».

Вспомнил об этом Сергей и ему перехотелось бить по подбритому затылку клиентки. Стало жаль ее. Овца — она и есть овца. Травоядное. Рано или поздно ее сожрут, а пока что стригут все, кому не лень. Да те же парни Сильвы. Сергей пока что в команду не входил, отирался поблизости, ждал конца испытательного срока. Потом предстояло пройти экзамен — какой ему не говорили заранее. Было немного боязно, но все равно Сергей ждал своего часа с нетерпением. Он отчаянно хотел к Сильве. Быть хищником, а не травоядным.

Ему удвоили испытательный срок из-за отца. «Мусорской, — шептались за спиной Сергея. — Нет веры сыну мента. Заложит папаше, и все дела». Все, что пока позволялось ему, это присутствовать на тренировках бойцов, подносить им воду, подкатывать блины к штанге, мотаться по мелким поручениям. Но он и качаться успевал, потому что не хотел ни в чем уступать остальным, а если получится, то и превзойти их.

Ростом Сергей Карачай не удался, пошел в отца: такой же невысокий, тонкокостный, ладного, но не богатырского сложения. Тем не менее он старался, тягал железо с некоторым даже исступлением, и это приносило свои плоды. Мышечная масса росла и набухала, грудь все больше принимала очертания двух составленных вместе плит, живот бугрился вздутыми мускулами, на руках обозначились увитые венами бицепсы.

Кроме того, Сергея помаленьку натаскивали на ринге и борцовских матах. Использовали чаще как мальчика для битья, но не запрещали давать сдачи, и с каждой тренировкой у него получалось все лучше, все эффективнее и агрессивнее. И помаленьку рождалась в Серегиной душе уверенность в том, что Сильва уже принял решение взять его в команду и предстоящий экзамен нужен лишь для проформы, для соблюдения некоего ритуала. Тем более что отец больше не служил в полиции и биография Сергея как бы очистилась сама собой. Был мент, стал кент.

— Правильно?

Сергей уставился на женщину с каре, о существовании которой забыл. Она натужно делала мах нижней частью корпуса, упираясь в подлокотники укороченных брусьев. Выглядело это примерно как если бы нагадившую кошку подняли за шкирку и она сучила задними лапами.

— Отлично, — сказал Сергей. — Только спинку распрямляем и ножки держим вместе.

— Так?

Она махнула своими страусиными ногами, обтянутыми красным трико. Угла в девяносто градусов, разумеется, не получилось.

— То, что надо, — кивнул Сергей. — Через десять тренировок у вас на животе можно будет орехи колоть.