Волк в ее голове. Книга I

— И че никто не помог ему? — хмурюсь я.

Валентин театрально задумывается.

— Не хотели, не видели смысла, наши родители учили нас не разговаривать с незнакомцами.

— Твой дедушка — особенно.

Валентин открывает рот, но понимает, что попал впросак. К нам подходят Олеся и Коваль. Олеся пробегает своими пухлыми пальчиками по руке Валентина и тянет его к выходу. Коваль вставляет наушники.

— Смотри-ка, подловил. — Валентин хмыкает. — Ладно, мне было откровенно влом. И мужичок был мерзотный.

Коваль двигает тазом вперёд-назад, будто, кхм, сношается с Олесей.

— Можно узнать, чем ты занимаешься? — со вздохом спрашивает она.

Коваль невозмутимо отвечает «трахаюс-с» и продолжает двигать тазом.

— Давай ты найдёшь для этого собственную девушку, — предлагает Валентин и тянет Олесю к себе, подальше от Коваля.

Коваль стонет и с обиженным видом включает громче музыку в ушах.

— Мобыть, и найду.

— В столовой попробуй. Путь к сердцу женщины лежит через кофе.

— Моя твоя не слышать.

Я еще улыбаюсь шуточной ссоре, но внутри разливается жалость — к невезучему мужику и к Веронике Игоревне, которой никто не передал документы.

— Блин, я не понимаю этого. Ходить в церковь — можем. Петь на старославянском — можем. Носить кресты, вешать иконы, давать милостыню, жертвовать на приюты бездомных, подбирать замерзших котят — да, можем! Но едва нас просит о помощи человек, мы чешем мимо. Логика, ау?

Олеся зевает. Коваль с непонимающим видом вынимает один наушник.

— Ну, начал архиерействовать. — Валентин тычет меня кулаком в плечо, но чересчур сильно, будто не прощается добродушным жестом, а злится. — Две булы с сосисами. Отправлю посылой.

«Три Ко» уходят. Я тру место удара, закидываю в рюкзак тетрадку и направляюсь к Веронике Игоревне.

Она опёрлась виском на руку и смотрит в окно — на кладбище, засыпанное снегом. Рыжие волосы засалились и неряшливо, прядями закрывают глаза. Вся Вероника Игоревна выглядит неряшливо — как и мятая юбка, как белая рубашка с закатанными рукавами, рубашка с желтизной на воротнике, рубашка, которую давно не стирали и не гладили.

Я ловлю себя на мысли, что с этой соскальзывающей в немолодость красотой, с тенями снов в углах черных глаз, с огнем волос мама Дианы кажется продолжением кабинета — как если бы его инопланетное пламя сошло со стен и приняло облик человека.

— Вероника Игоревна?

Молчание в ответ. Черные глаза странно подрагивают, будто сознание вышло по делам, но прикрыло дверь не до конца — оставило щелочку и одним ухом подслушивает реальность.

— Вам просили передать. — Я боязливо протягиваю документы.

— Что? — Вероника Игоревна моргает и оглядывается. — Не поняла?

Я вежливо улыбаюсь и еще на пару миллиметров приближаю к ее лицу бумажный пакет. Да, мне приятно помочь Веронике Игоревне. Все-таки учиться у нее интересно.

— Вам просил мужчина передать. У гимназии стоял и… ждал вас. Сказал, это очень для вас важно.

Красивые черты Вероники Игоревны искажаются, и у меня в животе пробегает холодок.

— Кто просил?.. — с тихой угрозой спрашивает Вероника Игоревна.

— Ну, мужчина…

— Вы всегда делаете то, что просят «мужчины»? Или вы с ним заодно?

Я растерянно опускаю руку с документами. Вероника Игоревна со свистом втягивает носом воздух, вырывает у меня пакет и трясет им, чтобы листы внутри конверта съехали в сторону прозрачного окошка. Чёрные глаза напрягаются, щурятся, и бумага словно тяжелеет — гранитом ложится на руки Вероники Игоревны.

— Сколько он вам заплатил?

— Че? Нисколько! Вероника Игоревна!..

Меня обжигает от стыда — как за глупую, непоправимую ошибку. Я вытягиваю шею и всматриваюсь в надпись на документе. Увы, под острым углом ничего не видно: пластиковое окошко изогнулось и смазало текст.

— Вам… у вас с Дианой проблемы будут? Из-за этого письма?

Вероника Игоревна молча отворачивается и смотрит в окно.

Снег закончился. Небо не темное и не светлое — промежуточное. Розоватое, пастельно-оранжевое, полупрозрачное — будто свод Земли вырубили из халцедона или яшмы. На горизонте мрачной стеной плывут тучи. Фонари светят ярко, но все освещение — и естественное, и искусственное — образует паранормальное… розовато-пастельно-оранжевое сочетание.

— Почему бы вам не спросить об этом у Дианы?

Хлестко, как удар веткой по лицу.

Я сглатываю.

— Нечего сказать? — зло спрашивает Вероника Игоревна.

Она резко встает: хватает что-то с химического стола, подходит к раковине и поднимает бумажный пакет. К его углу Вероника Игоревна приближает… зажигалку?

— Вот вам бесплатный урок, Артур Александрович. Если встречаете проблемы — испепеляйте их.

Вероника Игоревна щелкает кнопкой: вырывается рыжий фейрверк и гаснет. Пламя не появляется. Она хмурится и пробует снова — и снова шипят бессмысленные искры. Мама Дианы повторяет этот странный фокус в третий, четвертый раз, затем бессильно опускает руки. Закрывает глаза.

— С-сорян. Это не мое дело, только… Сорян. Только помочь думал.

Ха-ха. Вы наверняка заметили, что мне следовало думать лучше.

— Как она? — спрашиваю я.

Вероника Игоревна так и стоит у раковины — глаза закрыты, плечи поникли, — будто снова «зависла», как на уроке.

— Все еще обет молчания? — шучу я неловко и тут же смущаюсь от собственной неуклюжести.

— Забавно.

— Забавно?

— Все задают этот вопрос мне, а не ей.

Я чувствую, как шея и щеки вспыхивают огнем.

Вероника Игоревна открывает глаза и возвращается к столу.

— Родительский комитет опять говорит об исключении.

С тех пор, как Диана замолчала, все говорят об ее исключении. Не удивлюсь, если и морская свинка Коваля в курсе дел.

— Вам нужно с кем-то профессиональным посоветоваться, наверное. Хотя бы насчет блужданий… ну, во сне.

— Здорово было бы, Артур Александрович, если бы обо всем в жизни можно было «посоветоваться».

В голосе Вероники Игоревны проступает горечь, и я отвечаю невпопад:

— Есть подкаст на «Усатом радио».

— Не поняла? — Вероника Игоревна резко вскидывает подбородок. Глаза остекленели, губы кривит усмешка — будто мысли умчались дальше, за поворот, но эхо прошлой фразы еще скользит по лицу.

— Подкаст. Это аудио, где…

— Я знаю, что такое подкаст.

Усмешка Вероника Игоревна черствеет, и я говорю быстро-быстро, куда-то торопясь и не поспевая:

— Ну вот… на «Усатом». У них отдельно про киношки и про машины, и про киношки и… и про болячки…

Голос мой звучит все тише и неувереннее, потому что Вероника Игоревна смахивает вещи в красную сумку: ключи, ноутбук, ручку, тетради. От каждого движения по юбке разбегается сиреневая рябь. Последним ныряет бумажный пакет — белой водородной бомбой формата А4.

— А нельзя… — выпаливаю я. — Нельзя остаться с вами на четвёртом уроке?

— Артур Александрович, — Вероника Игоревна проверяет мобильный и прижимает тыльную сторону ладони ко лбу, — вы за мной следить собрались?

— Да с чего вы?.. Нет! Нет, мне тупо понравилось сегодня. Ну, с Ван Гогом и прочее. Ну и вообще нравится. Вот не выспался после кевлара вашего.

Я улыбаюсь заискивающе, но Вероника Игоревна даже не смотрит в мою сторону. Как странно она напоминает Диану из прошлого — ту Диану, которая наблюдала за Северным сиянием. Будто мать и дочь совпали, зазвучали в унисон — если не мыслями, не голосом и поступками, то хотя бы взглядами на недостижимую в пространстве и времени точку.

— Вот и идите спать на литературу.

— А нельзя… нельзя все-таки у вас остаться? У вас же 11 «Б»? Неорганические кислоты?

Я поднимаю руку в жесте вопроса, но Вероника Игоревна по-прежнему не слушает.

Последнее время заметно, насколько ей скучно в гимназии. Что мы раздражаем или не понимаем Веронику Игоревну. Или безразличны. Как бы… слишком мелкие, глупые. Еще год назад она водила экскурсии, вела электив, где выставляла на лабораторный стол шеренгу реактивов, раздавала стаканы и позволяла мешать вещества в любом порядке. А теперь…

Не знаю, мне нравилось. Когда неправильного ответа не существовало — поливай себе «золотистое» «красненьким» и объясни, что получил.

— Артур Александрович… — Вероника Игоревна поднимает раздраженный взгляд, но улыбается, когда замечает выражение моего лица. Черты ее смягчаются, хорошеют, и она отвечает явно не так, как хотела: — Бог с вами, оставайтесь. Но очень прошу…

— Не спать? На кислотах?! — Я развожу руками. — Да ни в жизнь!

Вероника Игоревна качает головой, и улыбка на красивых губах бледнеет.

— Убедите мою дочь заговорить.

Сон третий

Музыка остается, голоса исчезают

— … «Западная вахта», — раздается над головой женский голос. — Следующая остановка — «Храм жён Мироносиц».

Троллейбус останавливается и с шипением сворачивает гармошки дверей.

Две ступеньки. Асфальт. Гололедица.

Я засыпаю в рот остатки сухариков, вытираю пальцы об упаковку и скармливаю ее ржаво-зелёной мусорке. Кушай, монстрик. Ням-ням.

Безликие высотки нависают бело-синими стенами и словно подминают под себя. Во рту хрустят крошки с привкусом химического холодца.

Седьмой подъезд.

Шестой.

Пятый.

Я сворачиваю к серо-синим дверям, посреди которых алеет граффити-сердечко. Рядом барахтается на ветру объявление о «плановом отключении воды» (неужели такие бывают?) и чернеет отметка «Уровень воды 5 октября 2014».

Какая ирония.

Я нахожу взглядом замёрзшую лужу и наступаю в нее.

Память идёт трещинами, будто поверхность льда вокруг моего кроссовка, и в сознании проступают картинки эвакуации. Палаточный лагерь в клубах осеннего тумана, усталые лица. Запах самодельных костров, который въелся в одежду и волосы. Вода.

Вода, что падает с неба, хлюпает под ногами и серой блевотиной поднимается из канализации. Вода, что заливает улицы, туннели и дома, воссоединяется с водой из реки и уносит к морю разбухшие трупы. Вода. Удивительно, как мало осталось во мне от того страха и отчаяния — словно они поистерлись или поистрепались со временем. Растворились. Теперь я воды не боюсь. Помню — да. Опасаюсь. Не доверяю. Наступаю ботинком ей на горло, как сейчас, — чтобы она держала себя в узде. Чтобы не зазнавалась.

Порыв холодного ветра выдергивает меня прочь из омута памяти.

По спине волной пробегает озноб, я повожу плечами и включаю режим камеры в телефоне. Не проходит и секунды, как пятый подъезд со всеми его сердечками, объявлениями и отметками появляется на моей странице в «Почтампе». Не проходит и двух, как Валентин ставит «лайк».

Сколько бы ушло на подобное в девятнадцатом веке?

Раздается писк, и металлическая дверь грузно открывается мне навстречу.