Волк в ее голове. Книга I

Судя по «наклейке», которая мигает на экране моего телефона, Шупарская отвечает «да ладно» на сообщение Мухоноса. Прочитать больше я не успеваю: кладу на парту ручку, сотовый и неохотно встаю. Пальцы упираются в канавки надписи «НЕНАВИЖУ МЕСЯЧНЫЕ» на поверхности парты, лицо обдает мокрым воздухом из окна.

— Милый друг? — Леонидас фотографирует меня для стены позора и вопросительно поднимает бровь.

— Ну че не так с моей одеждой?

— Еще раз, для всех: пижамы, свитшоты, худи, толстовки, майки-алкоголички и мини-юбки — под запретом. Персонально для Артура: стрижка офицера СС, короткие штанишки и голые лодыжки, — найн.

— Эта стрижка, Евгений Леонидович, — современная.

— Милый друг, лично я придерживаюсь либеральных взглядов. Я обеими руками и ногами за все новое и современное. И на мои уроки я разрешаю ходить как угодно, но на остальных — надевай парик.

— Эта стрижка — современная, — с вызовом повторяю я.

А-ааа, убейте меня. Чем мне нравится Вероника Игоревна, так тем, как ловко избегает подобные темы. Она бы скорее поинтересовалась, что общего у грозового облака и батарейки, и еще повела бы нас ловить молнии в банку из-под огурцов.

И мы бы точно не обсуждали всем классом мой причесон.

— Артур, ты знаешь, что отличает человека от других существ?

Я открываю рот, но Леонидас не дожидается ответа:

— Умение адаптироваться социальным нормам. Например, у учеников гимназии должна быть аккуратная стрижка, а не стрижка гитлерюгенд.

Раздаются смешки.

— Строго говоря, — я тоже улыбаюсь, — в каждом из нас живет по килограмму бактерий, а клеток этих бактерий раз в десять больше, чем наших клеток, так что мы скорее не люди, а кишечные палочки в скафандре.

Кто-то фыркает от смеха, у Леонидаса дергается бровь.

— Умничаем?

— Мы не на «модном приговоре», Евгений Леонидович. В гимназии надо оценивать выученные уроки.

— Вау, — доносится слева. Сзади восторженно присвистывают.

Леонидас насупливается на секунду, затем усмехается.

— Да не вопрос. Прошу к доске. Напиши мне формулу емкости.

Я наклоняю голову, подобно упрямому быку.

— Как бы… Вероника Игоревна меня обычно не вызывает.

Брови Леонидаса ползут вверх.

— Это еще почему?

— У меня, типа, кое-какая фигня с написанием.

На самом деле к 10 классу Артура Александровича научили писать более-менее без ошибок. Ну, или он лепит их не чаше среднестатистического гимназиста.

— Для детей с ограничениями существуют специальные классы.

Щеки у меня вспыхивают. По кабинету разбегаются голоса.

— Я не ребёнок, Евгений Леонидович.

— Для подростков, извини. — Леонидас примирительно поднимает руки. — Неправильная формулировка. Я верно понимаю, что к подросткам с ОВЗ ты отношения не имеешь?

— Ну не так серьезно.

— Тогда тебе ничего не стоит порыться в чертогах своего разума и нарисовать формулу-другую.

Видно, в лице у меня отражается такая ослиная упертость, что Леонидас вздыхает и устало трёт висок.

— Ладно. Не хочешь писать, милый друг, так СКАЖИ НАМ: что у нас такое… хмм, Лейденская банка?

У Олеси поднимается рука и слегка покачивается, будто флаг над полем битвы.

— Мы еще не дошли до нее, — отвечаю я Леонидасу.

На самом деле Вероника Игоревна рассказывала об этом на элективе, но Леонидас меня раздражает.

— Ничего не знаю. По программе у вас триста лет как должны быть конденсаторы, и я хочу услышать, зачем, черт возьми, придумали Лейденскую банку.

Он издевается?

— Банка такая. Для накопления и раздачи заряда, — неохотно отвечаю я, кося взглядом на Олесю. — Из восемнадцатого века.

Все?

От меня отстали?

— Милый друг! — По усталому лицу Леонидаса пробегает тень. — Мы не на допросе. Сделай вид, что тебе интересно.

Вытянутая рука Олеси напрягается до предела. Да и сама она вот-вот вылетит из стула, как пробка из шампанского.

— Банка… у ней есть проводники: гвоздь, воткнутый в крышку, и фольга, в которую завернута банка. Есть эээ… — я с полминуты роюсь в памяти, но не обнаруживаю там нужного термина, — стекло. Непроводник.

Кто-то ржет над моей косноязычностью.

— Милый друг, если ты также отвечаешь Веронике Игоревне… — Леонидас поднимает леденяще-осуждающий взгляд, достойный спартанского царя, и мои брови сами собой ползут вверх, — то я не понимаю, откуда у тебя «отлично».

Арррр! Ответ таков, каков вопрос.

— Если вокруг банки возьмутся за руки сто восемьдесят десантников, первый из которых коснется гвоздя, а последний — фольги, то мы узнаем много новых ругательств.

Класс взрывается смехом, и я улыбаюсь, довольный эффектом.

— От чего зависит емкость Лейденской банки?

— От химического состава эмм… стекла. Непроводника.

— Диэлектрика! — яростно шепчет Олеся.

— Не-про-вод-ни-ка, — упрямо повторяю я. — На секундочку: бывает его пробой.

Сотовый тихо мигает и отображает сообщение:

POCHTAPP сейчас

Агент

Семья вашего друга денег должна. Не решат вопрос до конца недели, начнём применять все виды проверенных временем негативных воздействий.

[фото]

С неприятным удивлением я снимаю блокировку с экрана и понимаю, что на фото «друга» застыла Диана. Она нарядилась в бесформенную малиновую куртку, из-под которой выглядывает белая футболка с неоновой надписью «спаси дерево — сожри бобра». На подбородке Дианы темнеют ссадины, в волосах застряла трава. Лицо испятнали солнечные зайчики. Диана тащит за одну лямку рюкзак, который едва не подметает тропинку в соснах, а другой рукой отводит прядь со лба.

И только джинсов нет — на их месте женские ноги с обнаженными гениталями. Торчат они криво и несуразно, будто тот, кто лепил картинку в «Фотошопе», не до конца освоил законы перспективы.

В горле у меня наливается тяжесть.

Снимку — тому, на почве которого взрастили это порночудовище — пять лет. На правой половине оригинала вы бы увидели Артура Александровича.

— Бывает… пробой, — повторяю я с трудом, больше по инерции, и прочищаю горло. — Бывает… Можно встречный вопрос?

Леонидас поворачивает в мою сторону ухо.

— Д-да. Ну… про Веронику Игоревну. — Я снова прочищаю горло, которое будто забили паклей. — Вы не знаете, когда она вернется?

В кабинете повисает молчание. Утихла и жутковатая зимняя гроза, и небо светлеет за холмом кладбища. Все тише шатаются березы, все реже молнии рвут черные облака. Леонидас еще пару секунду смотрит в свои бумаги, которые блиндажным накатом вздымаются над столом, затем моргает и выпрямляется.

— Хочу напомнить, что в классе присутствуют люди, — Олеся поднимает руку и обдает меня выразительным взглядом, — которым оценки нужны.

— Иди в баню, — шепчу я.

Олеся показывает розовый язычок.

— Вероника Игоревна… — Леонидас, не замечая наш с Олесей обмен любезностями, встает и забирает у первой парты экскурсионный список. — Не переживайте, все войдёт в привычную колею.

Леонидас некоторое время молчит, наконец улыбается.

— Судя по этому листку я должен сказать, хочу пойти в кино с Шупарским или нет.

Шупарский розовеет и бурчит «это не вам».

— Что до Вероники Игоревны, — продолжает Леонидас, — то со следующей недели мы скорректируем расписание так, что химию у вас буду заменять я, а физику — Станислав Федосович. Я вообще считаю, что не дело, чтобы такие важные предметы вел один учитель.

По рядам пробегают шепотки, и снова воцаряется тишина, в которой четко слышны шаги в коридоре. Мой телефон мигает, отображая еще один ответ на сообщение Мухоноса: на этот раз удивленный смайлик присылает Павликовская. Следом загорается «мамадорогая» от Радченко. Под сердцем у меня щекочет от любопытства.

— Артур, — Леонидас делает вопросительное лицо, — больше не добавишь к своему ответу?

Слушайте, это уже действительно похоже на допрос. И, да, Веронике Игоревне я бы сказал больше. Например, что молния — типичная разрядка сферического конденсатора, что керамические «непроводники» позволяют менять емкость, как по волшебству, а ионистор это ГОСПАДИБОЖЕ не транзистор. Но то Веронике Игоревне. Ради Леонидаса — «найн», ибо в голове у него одни прически и социальные нормы, а замены через неделю-две кончатся, и все вернется на круги своя.

Я неопределенно дергаю плечом.

— Как угодно. Непроводник, «на секундочку», — Леонидас пародирует мою интонацию, — называется диэлектриком. Это не физика, милый друг, это… диванная физика какая-то. На четвёрку с минусом.

Лицо у меня вспыхивает, под мышками выступает пот. Я растерянно спрашиваю у Леонидаса «почему?», но это короткое слово тонет в шуме — ибо после секундной заминки класс взрывается аплодисментами и воплями.

— Наконец-то! — кричит Мисевра. — У Арсеньева четыре по физике! Я дожила до этого! Я дожила!

Меня разрывает от возмущения. Умом я понимаю, что отвечал не слишком охотно и бодро, отвечал с пренебрежением, имея в голове, как пару дней спустя выйдет Вероника Игоревна… но, блин, отвечал!

— Мобыть, ты заболел? — сквозь ржание спрашивает Коваль.

— Что-то вы так не радовались, когда просили у него списать, — громко замечает Валентин.

Сегодня он устроился далеко от моего наблюдательного пункта — аж на первой парте. Вообще мы с Валентином обычно сидим вместе, но объяснить это Леонидасу оказалось не под силу. Или дело в напряжении, которое чувствуется у нас с Валентином после «инцидента в ППЧ»? Я будто жду от него очередной гадости, очередного «выпуска». Но вот он заступается за меня, и все сомнения кажутся невыразимо пошлыми, глупыми.

— Почему? — перекрикиваю я балаган со второй попытки.

— Жизнь — боль, — с назидательным видом отвечает Леонидас. Так, будто сделал мне одолжение.

Я пытаюсь убедить себя, что никакой трагедии в «четверки» нет, но червячок сомнений на моем ухе вновь поднимает свою голову и шепчет — теперь уже громче:

— Ты не заслужил иного. Ты никогда не заслуживал иного.

В голове мелькает глупая мысль: не нарушил ли я чем-то ритуал Дианы? Я и не верил в него никогда, но как еще объяснить последние четыре года? Учительским талантом Вероники Игоревны?

Существует вообще такой талант?

И почему этот «талант» не сработал с Леонидасом?

Класс все ржет. Коваль плоско шутит, Олеся жестом римского оператора показывает большим пальцем вниз, и в эту секунду я ее ненавижу.

Ненавижу людей, которые считают себя лучше только потому, что быстрее пишут, точнее зубрят и получают высокие оценки. Хоть всю жопу обклейте золотыми медалями, толку-то? Вы не станете лучше или мудрее, у вас не откроются новые способности. Может, вы заработаете миллиард? Ну-ну: посчитайте, во сколько лет получил диплом вышки Билл Гейтс и тот крендель, который делал «Facebook». Сбились? Теперь скажете, что красный диплом избавит от Страшного суда? Грамота за участие в районной конференции спасет, когда черти подожгут ваши пятки?

Поверьте, чертям насрать на ваше образование.

Всем на него насрать. Важна голова, которая умеет думать, и руки, которые умеют делать.

Точка.

Недовольный самим собой я бухаюсь на стул и хватаю мигнувший телефон. Кручу сообщения туда-сюда, ничего не видя и не замечая. Сердито открываю угрозу банка и пишу: «Как вы узнали обо мне?». Стираю. Печатаю: «Оставьте меня в покое». Удаляю вновь. Подумав, хочу добавить банк в черный список, но в эту секунду приходит сообщение.

10:43

Валентин

Не обращай внимания, норм ответил))

Я печатаю, что Леонидас явно меня недолюбливает, но в чат класса селевым потоком идут новые ответы на сообщение Мухоноса, и телефон подвисает. Поначалу я терпеливо жду, но в ленте оповещений вновь и вновь мелькают мои имя и фамилия.

POCHTAPP сейчас

Мария

=O Артуро охренеет

POCHTAPP сейчас

Серьга

Я говорил, что так и будет.

POCHTAPP сейчас

Освальд

Арсеньев в трагедии)))

Леонидас прикрикивает, чтобы всех успокоить. Его никто не слушает.