Детективы

Филипп сделал скорбное лицо.

— Телефон отключен, дорогая Люсетта. Мне нужна была тишина, одиночество…

— Если я вам помешала…

Вдруг он осознал, что она стоит под дождем. Он пригласил ее войти, однако сделал это без особой теплоты, ибо, закрыв зонтик и сделав шаг внутрь, она в нерешительности остановилась.

— Правда, если я вам помешала…

На сей раз он счел нужным энергично возразить, схватил зонтик и сунул его в предназначенный для этого перуанский кувшин рядом с вешалкой.

— Нет, нет, напротив… я рад, что вы заехали.

— В таком случае моя совесть чиста. Впрочем, я не надолго…

Она вошла, пытаясь тем не менее оправдать свою настойчивость:

— Я главным образом хотела сообщить вам о визите, который нанесли нам сегодня утром… Но скажите сначала, как вы себя чувствуете?

Что за вопрос! Мог ли он ответить иначе, чем: «Немного лучше, спасибо… Мне удалось поспать несколько часов… я пытаюсь взять себя в руки…»

Одновременно он помогал ей снимать плащ.

На ней был серый, мышиного цвета костюм, из-за чего она казалась еще более хрупкой, чем обычно, и походила на засидевшуюся в девушках дамочку, которая упражняется в кокетстве. Взглянув на ее аккуратно уложенные волосы, Филипп про себя подумал, что она, вероятно, заезжала к парикмахеру.

Он провел ее в кабинет, извинившись, что принимает ее в своей клетушке:

— Я даже не открыл ставни в других комнатах.

Люсетта не раз приезжала с братом к Сериньянам. Одна она здесь не была никогда и сейчас входила в кабинет с чувством почтительного любопытства.

— Видите, — сказал он, подключая телефон, — я вам не солгал.

Она продолжала разглядывать книжный шкаф, огромный стол с пишущей машинкой и разбросанными на нем бумагами, голые стены, за исключением одной, украшенной великолепной репродукцией «A Bahiana»[2] работы Маноло Гальвао.

— Так это здесь вы пишете, — наконец прошептала она.

— Да!.. Здесь я меньше всего ощущаю ее отсутствие. Он устало, разочарованно шевельнул рукой.

— Теперь дом для меня слишком велик! Вы понимаете?

— Я понимаю, — тихо проговорила она. Затем вдруг, оживившись, добавила:

— Вам не следует оставаться здесь, в этом предместье, Филипп, вдали ото всех, мусоля воспоминания, которые причиняют боль. Надо ехать в Париж.

— Да, может быть… позже…

— Нет, Филипп!

Но она тут же смягчила резкость своего ответа:

— Чем раньше вы уедете, тем лучше, поверьте мне. Мы подыщем вам двухкомнатную квартиру недалеко от нас.

Люсетта с братом жили на проспекте Маршала Лиоте в 16-ом округе, в шикарной квартире, обстановка которой формировалась двумя поколениями зажиточных буржуа.

— Предоставьте это мне, — продолжала она, словно согласие ее собеседника было уже получено. — Я все беру на себя… Вы будете приходить к нам…

Боясь ее обидеть, он занял осторожную, сдержанную позицию.

— Благодарю вас… Вы слишком добры… вы и так уже много для меня сделали.

— О, Филипп, замолчите! Я бы так хотела иметь возможность помогать вам, быть вашим… большим… настоящим другом…

Она непроизвольно взяла его за руку. Руки Люсетты были горячими от нервного возбуждения, которое выражали также и ее глубокие черные глаза. Она с трудом подыскивала слова.

— Мне бы хотелось… вы знаете, я… я испытываю к вам такие нежные чувства…

Она повторила с жаром:

— Да… очень нежные.

Она смолкла, словно ужаснувшись своей дерзости. Филипп отвел глаза, высвободил руку и мгновенно переменил тему:

— Вы только что говорили о каком-то визите…

— Ах да! — произнесла она, точно забыла незначительную подробность… — Инспектор полиции.

— Инспектор полиции?.. По поводу происшествия?

Филиппа бросало то в жар, то в холод, и этот душ продолжался долго, леденя ему сердце. Он постарался скрыть волнение, закурив сигарету. Дым показался ему едким, противным.

— Я полагал, — произнес он с трудом, — что протокола дорожной полиции достаточно.

— Мы тоже. Но… поскольку не было свидетелей… Он задавал нам вопросы.

— Какого рода вопросы?

— Самые разные. Почему мы вас пригласили? В котором часу вы приехали? Почему вашей жены не было с вами? Давно ли мы с вами знакомы? И…

Она замялась.

— И… царило ли в вашей семье согласие? Думаю, вы догадываетесь, что мы ему ответили, — живо добавила она. — Робер даже разозлился, когда инспектор стал настаивать на этом пункте.

— О, фараоны… — Он умышленно использовал пренебрежительный термин. — Для фараона нет ничего святого. Все это знают!

После первых минут, когда всем владели эмоции, наступило время разума. Почему он должен бояться инспектора полиции, даже целой бригады инспекторов? Разве не в предвидении этой вероятности он принял столько мер предосторожности?

«Идеальное преступление!.. Я совершил идеальное преступление!» Сигарета вновь стала приятной на вкус.

— Начал он довольно нагло, — сказала Люсетта. — Он совсем еще молодой, наверняка недавний выпускник какого-нибудь заведения, не слишком умный… это написано у него на лице. Но с какими претензиями!.. Я быстро сбила с него спесь.

«Молодой стажер, вообразивший себя Шерлоком Холмсом», — подумал Филипп. Сам факт, что следствие поручили новичку, говорил о том, что делу придавали не очень большое значение.

— У вас замечательная коллекция, — констатировала вдруг Люсетта, проведя ладонью по корешкам книг в шкафу.

Ее указательный палец остановился на пухлом томике в четверть листа, подчеркивая заголовок, состоящий из одного слова: «Brasil».[3] Филипп угадал немой вопрос.

— О, Бразилия сейчас так далека от меня.

— Уж не хотите ли вы сказать, что… В голосе Люсетты сквозило осуждение.

— Вы отказываетесь от путешествия?

— Не знаю… там будет видно… Пока что мне ничего не хочется.

— Надо бороться!..

Филипп снова закурил. «Только никакой выспренности, — подумал он про себя. — И никакого самоотречения… Немного покорности судьбе и чуточку разочарования…»

Затем вслух произнес:

— Бороться, зачем?

Реакция его собеседницы была такой, какой он и ожидал.

— Нет!.. Вы не имеете права выходить в отставку… Я слишком привязана к вам… Будем говорить начистоту…

Всей фигурой она подалась вперед, глаза ее блестели, голос дрожал, исходившая от нее энергия совсем не вязалась с хрупким обликом.

— Я слышала, что на некоторых военно-воздушных базах, когда в результате несчастного случая погибает пилот, все другие пилоты немедленно поднимаются в небо… доказывая тем самым, что они не являются заложниками судьбы. То же самое и с вами. Вы должны реагировать… негативное поведение недостойно вас!

Вдруг она прекратила его увещевать и сделалась мягкой, почти нежной.

— Не думайте, что я не понимаю… Вы переживаете тяжелый период, но вы не одни… Я рядом!

Она тут же спохватилась и покраснела.

— Мы рядом, Робер и я, мы вам поможем выкарабкаться.

— Спасибо, Люсетта! Спасибо за все!

И всем своим видом выражая непритворную благодарность, в душе он повторял про себя: «Спасибо, что протянула мне руку помощи. Спасибо, что подбиваешь меня на это путешествие, что веришь и заставляешь верить других, что это ты меня уговорила. Спасибо за твое невольное соучастие».

Он снова вздрогнул, услышав звонок в дверь.

— Это должно быть, Робер, — предположила Люсетта. — Он мне сказал, что постарается заехать.

Оставив гостью в кабинете, Филипп пошел открывать дверь.

Это был не Робер!

Глава 4

Звонивший был молод, роста ниже среднего, с маленькой круглой головой, посаженной на тонкое, как спичка, тело, светлыми, аккуратно приглаженными волосами, тонкими губами и наглым взглядом, смотревшим из-за квадратных очков в позолоченной оправе.

— Месье Сериньян? Офицер полиции Шабёй.

С надменным видом важного сеньора он предъявил свое удостоверение.

— Мне поручено расследование несчастного случая, происшедшего с мадам Сериньян.

Внешне он вполне соответствовал моральному облику, начертанному Люсеттой.

— Мои друзья ввели меня в курс дела, — сказал Филипп. — Проходите, пожалуйста…

Повторять приглашение не потребовалось. Полицейский уже решительно направился к открытой двери единственной освещенной комнаты, оставляя на чистом паркете следы мокрых подошв и лужицы воды, стекавшие с его пальто из плотной шерсти.

— Так, так, — воскликнул он, — мадемуазель Тернье! Я не рассчитывал так скоро вновь встретиться с вами.

— Я тоже, — бросила Люсетта не очень любезно.

— Я приехал без предупреждения…

Шабёй сощурил глаза и, с хитроватым видом взглянув поочередно на каждого из своих собеседников, пробормотал:

— Наверное, мне следовало связаться с вами?

— Это неважно, — отрезал Филипп. — Главное, что вы меня нашли.

— Я все же пытался до вас дозвониться…

— Я отключил телефон, чтобы не беспокоили.

— Чтобы не беспокоили, — повторил Шабёй, не сводя глаз с Люсетты. — Вот, вот, все объясняется.

Манеры этого пижона уже начинали раздражать Филиппа. Он с трудом подавил гримасу недовольства.

— Напоминаю вам, что месье Сериньян только что потерял жену. Вам бы следовало быть покороче.

Полицейский не оценил внезапного вмешательства Люсетты и посторонился, освобождая дверь.

— Я не хотел бы отнимать у вас время, мадемуазель.

— У меня полно времени, господин офицер полиции. Их взгляды встретились, и он первый отвел глаза. На его щеках выступил слабый румянец, губы поджались, образовав одну тонкую нить.

— Я желаю побеседовать с месье Сериньяном без свидетелей, мадемуазель, — заявил он, наконец, с трудом сохраняя самообладание.

— Так бы сразу и сказали, господин офицер полиции. Удовлетворенная своей победой, она небрежно повернулась к нему спиной и сказала Филиппу: