Предсмертная исповедь дипломата

Комбат прибавил еще пару «ласковых» слов и отправил меня обратно на огневую позицию. Так дело и кончилось, хотя осадок остался у меня на всю жизнь, и выводы нужные я сделал. Основной из них: никогда, ни в какой ситуации нельзя опускаться до словестного хамства, ибо грязным словом ты унижаешь прежде всего сам себя.

А сейчас, топая осторожно по мокрым и скользким московским улицам, я утвердился в мысли, что человек иногда под влиянием текущего момента может, вдруг, поступить абсолютно вопреки здравому смыслу. Я же в словестной перепалке с полковником совершил внезапно такой проступок, который никоим образом не вязался с моим характером. А значит…, от человека, в какой-то нечаянной ситуации, можно всего ожидать! И Костя, схватившись за пистолет, тоже конечно действовал под ударом эмоциональной вспышки. Вспышки от чего? От разговора, который он вел по телефону с кем-то?

С кем он говорил? Не известно. Дежурный по посольству лишь сказал, что пригласивший Костю к телефону говорил по-русски. И все, ничего больше. И теперь, поскольку все иные варианты обмусолены, и, воленс-ноленс, отброшены, остается один единственный вывод, что собеседник Кости сообщил нечто, с чем, как написал Костя в предсмертной записке, он жить не мог. И получается опять возвращение на круги своя: никаких причин и поводов к самоубийству Кости так и не найдено. Ключ к разгадке тайны у того, кто звонил Косте. А пока, видимо, и дальше приходится оставаться в неизвестности.

Я понимал, что дело о смерти должностного лица Константина Ивановича Иванова будет закрыто и по истечении какого-то небольшого времени о нем забудут. И для Лены Костя отойдет в сумеречное небытие, и сынишка, став взрослым и погрузившись в свои проблемы, его как бы забудет. Не то чтобы выкинет из памяти, а просто вспоминать об отце будет все реже, занятый проблемами быстротечной жизни. А Леночка вряд ли на долго останется вдовой: она человек по нашей жизни редкостный, у нее есть все для того, чтобы составить счастье другого человека и новой семьи. А самое главное в этом всем – она совсем не эгоистка, что в людях встречается очень даже не часто и что любимо всеми, всегда и везде. А сынок их Николенька – это прямой кандидат в Нахимовское училище.

* * *

С утра следующего дня из постели меня выдернул звонок из министерства. Там хотели меня видеть, чтобы я быстрее завершил всякие формальности, повстречался с руководством отдела, получил билет на самолет, деньги, и ко времени, близком к полуночи, улетел в далекую Австралию. Я в общем-то рассчитывал, что у меня есть еще хотя бы пара дней, но… служба есть служба. А я еще толком с родителями не пообщался, с коллегами по службе «бутылки не раскупорил», да и хотелось еще раз повидаться с Леночкой, ибо предыдущая встреча закончилась хорошо, но на «низкой ноте». Я должен был и хотел спросить ее подробнее о вещах, которые нужно было отправить ей в Москву из их квартиры в Канберре. Комментарий ее к этой теме во время моего визита к ней был, но он было очень кратким.

– Ты, Паша, вместе с Настей, посмотрите на все барахло, что там есть, скептически. Ценный скарб – вещи, обувь, постель – разберите и отберите, на ваш взгляд, стоящее; пусть завхоз это пришлет в ящике. Книги? Их немного, они Костиного вкуса – экономика, политика, философия, сдай их в посольскую библиотеку. Деньги? Их немного, они в нижнем ящике тумбочки у нашей кровати, там же кое-что из моих украшений. Думаю, правильным будет просить тебя привезти все это в отпуске…

Лена слегка задумалась, а потом, особенно грустно взглянув на меня, с какой-то нерешительностью и сомнением в голосе, произнесла:

– А вещи…? В общем, Паша, ты Костины вещи все уничтожь вместе с завхозом; не следует их видимо тащить сюда. Ну а все остальное, что может быть, решите с Настей на месте.

На этой деловой ноте мы с Леной, прижавшись тесно и обнявшись на прощанье, расстались в полной уверенности, что будущие встречи нас не минуют. В самолете, возвращаясь в Канберру, я был спокоен, мирно проспав большую часть пути. Я думал, что все уже позади, но я ошибся, хотя ошибка обнаружилась только спустя несколько лет.

Истина бьет наотмашь

Самолет – прекрасное место для аналитических и иных размышлений. Преимущество самолета в том, что, отрывая тебя на десять километров от земли, он создает особую ауру, когда на тебя физически и морально не давят земные обстоятельства. На эти обстоятельства ты как бы можешь посмотреть свысока. К тому же обстоятельства, как обязательства, остались позади, они где-то, но не рядом. Да и никто не мешает думать. Самолет гудит, он тебя усыпляет, особенно, если очень устал физически, и одновременно он позволяет сосредоточить мысль на чем-то конкретном.

Я летел в свое время к месту службы по маршруту: Москва – посадка в Ташкенте – посадка в Коломбо (Шри-Ланка) – Джакарта (столица Индонезии); перерыв в полете на два дня; далее полет до Сиднея; пересадка на внутренний рейс и полет до Канберры. Получается, что пролетал четверо суток. Был более прямой рейс: Москва-Сингапур-Сидней-Канберра. В этом варианте я бы летел двое суток, но в таких делах главное – это воля начальства. И вот по этой воле в этот раз меня «выпихнули» из Москвы почти в полночь в пятницу, хотя можно было спокойно улететь на день позже, но по короткому маршруту. Не знаю, для чего нужна была спешка, но пути начальства, как и Господа, неисповедимы. В полете я, естественно, осмысливал то, что мне казалось странным и непонятным. Понятно было то, что смерть Кости, странная во всем, вызывала у должностных лиц, коллег и друзей, как сожаление, так и отторжение. Его делом и телом занимались по необходимости и как-нибудь. Костю быстренько схоронили «у черта на куличках» – на Домодедовском районном кладбище, весьма далеко от Москвы. Схоронили с пояснениями от начальства, что «самострельщикам» только там и место… Мне было за Костю обидно, но, с другой стороны, если судить объективно, самоубийцы, пожалуй, большего и не заслуживают, даже если они и очень хорошие люди. О них просто стараются забыть возможно скорее, а значительная удаленность могилы этому способствует.

Я оставался в недоумении относительно причины, побудившей Костю к действию вопреки здравому смыслу. Однако причина все-таки была! Она не найдена, поскольку, наверное, её не там искали. «Ну да, черт с ней, хватит искать» – так определенно думал я, сидя в мягком кресле самолета, и взбадривая себя внутренними вскриками «Чего нема, того нема!». Все! Больше искать ничего не буду; жить и думать нужно, как все. Это то, что касается Кости и души его в загробном мире. А когда он был жив? Что-то Леночка сказала, как бы, между прочим, что Костя проникался все большими чувствами к Насте. В беседе я тогда этому не предал значения, видимо был слишком очарован собеседницей, а сейчас я почему-то вернулся к этой теме. Да, я видел, что Костя и Настя иногда слишком дружески шалили, но… я совершенно не допускал мысли, что это могло быть что – либо греховное. Я знал и его, и ее, чтобы оставаться спокойным и не делать сомнительных выводов. Даже если предположить, что Настя могла бы допустить какой-то флирт, но… флирт это всего лишь любовная игра, кокетство, к чему многие женщины весьма склонны. С другой стороны, однако, представить флирт Кости было просто невозможно: не такой он был породы и не того жизненного опыта. «Нет, нет, – думал я, – здесь не могло быть чего-то нечестного. Видимо, Леночка, как и все женщины, придавала милому флирту слишком большое значение… Впрочем, женщины всегда не прочь отыскать хоть какое-то основание для ревности». Моторы гудели, пассажиры спали, я тоже заснул.

* * *

Старенький самолет местной авиалинии Сидней-Канберра дотащил меня, наконец, до места. Он пофыркал немного двигателями, подергался всем корпусом и застыл. Я взял свою скромную сумку и пошел на выход, где, предполагалось, меня встретит посольская машина. Машина была как и была радость от внезапной встречи. Я ожидал увидеть шофера посольства, а на самом деле еще издалека я заметил свою красавицу жену в ярком голубом платье с мелкими белыми цветочками. Платье мне не было знакомо, видимо Настя исхитрилась приобрести его в мое отсутствие как сюрприз. А рядом с Настей стоял сам офицер по вопросам безопасности Вдовин. Это он, очевидно, вызвался в охотники сделать для Насти приятное. Не мог не подумать: «Ну вот, в полете осмысливал флирт Кости с Настей, а тут – что, другой?». Однако все подобное вылетело из головы, когда Настя горячо кинулась мне на шею и, ни с чем не считаясь, стала целовать мое лицо. Вдовин стоял рядом, радушно улыбаясь, все видом выражая наше русское гостеприимство. Когда Настя меня отпустила, он, в свою очередь, меня приобнял и спросил:

– Ну что, морпех, умучился? Как полет прошел с такой кучей пересадок?

Однако при всем радушии в его глазах стоял логичный вопрос: ну как там, нет ли плохих новостей? Плохих новостей не было, если не считать бездушие и безразличие министерских чиновников, о чем я, конечно, говорить Вдовину не стал. Незачем это. Просто все хорошо. Впрочем, я был уверен, что Вдовин и так все знает из служебных телеграмм. И это было видно по его благодушному виду. Со своей стороны, я спросил его о посольских делах. Все было как обычно. Вдовин прекрасно вел машину и минут через пятнадцать мы уже были дома. Настя всю дорогу скромно помалкивала, а когда наши глаза встречались, в них загоралось то, что в народе называется «любовь». Приятно было возвращаться в свой дом и реально ощутить правильность английской поговорки «East or West but home is the best» (На Западе ли, на Востоке, но дома лучше всего).

Дома меня, как и следует, ждал прекрасный обед. Я пригласил поучаствовать в нем Вдовина, но тот скромно отказался. Дочь все еще была в школе (австралийской) и мы, оставшись одни, игнорируя чувства голода, кинулись в объятия друг друга.

День был все-таки субботний, как и тогда в тот печальный день, но сколько событий произошло всего лишь за неделю. И сколь важны были они и, как ни выглядело странно, но оказалось так, что с ними, в конечном счете, спустя долгое время, оказалась связана моя жизнь. Всё по судьбе. Но ни в эту субботу, ни сразу потом на это не было никакого намека. Все далее пошло по уже накатанной колее. Нам не хватало, конечно, Кости, но мы старались не бередить раны и вспоминали о нем лишь изредка.

В коллективе посольства, в котором Константин пользовался авторитетом и даже любовью, о нем поговорили, и все умолкли. На очередном партийном собрании посольства и торгпредства меня, к моему вящему удивлению, избрали секретарем партийной организации. Я, как мог, пытался от этой чести отвертеться, но, народ, ссылаясь на мою дружбу с Костей, настоял на моей кандидатуре. Должен сказать, что в отличие от Кости, меня никогда не тянуло к общественной работе. Не потому, что я чурался людей или проблем, но дело в том, что в небольшом, отборном коллективе проблем серьезных быть не могло. Людей на работу в заграничные учреждения отбирали очень тщательно, а отобранные к этой работе стремились, и абсолютно не предполагалось, что могут возникнуть проблемы. Хотя, естественно, проблемы могут быть разными, и случай с самоубийством Кости говорил именно об этом. На практике, однако, за те два года с лишком, что я секретарствовал, добрая товарищеская атмосфера в коллективе сохранялась. И с этим связывалась главная проблема: если все в личной жизни, общественных делах и в работе в порядке, то возникает вопрос о роли и необходимости партийной организации. По уставу партии полагалось заседания партийного бюро проводить и общие собрания партийной организации созывать. А если к этому нет поводов? В этом и была моя проблема. Если поводов нет, то не создавать же их? А значит, нужно было отписывать в Центр какие-то бумаги, высосанные из пальца. Нужно здесь понимать, что мы говорим о маленьком коллективе, который живет и трудится в особых условиях. В больших коллективах, даже в посольствах, проблемы разного рода возникают, это, можно сказать, закон больших коллективов. И в этом случае хорошо, если проблемы можно разрешить на общественном, а не на служебном уровне.

В общем-то, все шло в обычном порядке, как в семье, так и дома. Возможно, нужно было обратить внимание на один факт, но я этого, благоразумно в тот раз не сделал.

Через пару дней после моего приезда из грустной миссии в Москву, меня как-то дежурный по посольству по внутренней связи пригласил к внешнему телефону. Я спустился вниз, зашел в телефонную будку и снял трубку. А здесь нужно иметь в виду одно обстоятельство. Только что, где-то полчаса назад, мы с завхозом отправили наконец в Москву вещи из квартиры Ивановых. Возня с вещами, тем более близкого, но уже мертвого человека, не вдохновляла. Настроение мое было – хуже некуда. В трубке телефона я услышал вкрадчивый хриплый голос какого-то человека на русском языке, но с иностранным акцентом.

– Здравствуйте, вас беспокоит господин (фамилию я не разобрал за ненадобностью)… Я работаю в торговой миссии США. Иногда мы виделись на приемах, но не имели чести познакомиться… Но я был неплохо знаком с господином Ивановым…Он был, насколько я знаю, вашим другом… И, опять-таки, насколько я знаю, вы даже ездили в Москву его хоронить…Ах, какая жаль… Какой хороший был человек…

Человек размеренно произносил фразы, а я так и не мог понять, что ему от меня нужно? Мне было не до светских разговоров по печальному для меня факту. В общем, я помалкивал, слегка поддакивал и без всякого удовольствия тратил на него время. Но, если быть короче, то он предложил мне встретиться в удобное для меня время. Слушал я этого господина в пол уха, тема, касательно Кости, обсуждению не подлежала, я ее развивать не хотел, и мой ответ, тоном далеко не дружелюбным был, что, мол, ладно, оставьте ваш номер телефона, я перезвоню. Он ответил, что его телефон есть в книжке о торговой миссии США. Я сказал ему «о`кей и повесил трубку. Тут же я вспомнил, что фамилию его я не запомнил, а вообще-то, – пошел бы он… подальше!

Собеседник, вероятно, понял мое отношение к нему, мою незаинтересованность во встрече и больше не звонил. Не знаю, прав ли я был? В принципе, такт и логика дипломатии предполагают иное. Я должен был уточнить данные собеседника, понять, чего он от меня хочет, доложить об этом советнику-посланнику, то есть своему непосредственному начальнику и высказать ему свои соображения на счет самого факта. Дальше я должен был руководствоваться его указанием. Это в случае, если собеседник был мне не знаком, контакт абсолютно новый и можно было бы по линии того же Вдовина уточнить статус собеседника, к какому ведомству он принадлежит: если к ЦРУ или ФБР, то у нас могли быть на него данные. Но дело мое было очень простым. Первое: я не взял на себя труд запомнить его фамилию, а значит докладывать о нем я не смог; второе: я был уверен, что начальство, как и я, вряд ли захочет обсуждать с посторонними самоубийство Кости. В общем, об этом разговоре я сразу же забыл, а со временем и сама смерть Кости ушла куда-то в небытие. Моя психика, к счастью, от рождения организована так, что я стараюсь никогда не держать в памяти плохое. Это от рождения, а позже меня впечатлилопредупреждение апостола Павла: «Никому не воздайте злом за зло» (Рим 12:17). Иначе говоря, нет смысла мучать себя плохими мыслями, если ты не намерен сотворить зло.

Итак, какое-то событие возникло, но осталось там же, где и возникло. Я о нем забыл. И человек на той стороне, на враждебной, возможно тоже забыл обо мне. Хотя, наверное, мог бы как-то пообщаться со мной на приемах. Почему этого не произошло, я узнал лишь спустя почти десять лет.

* * *

Поскольку повествование наше движется хронологически, следуя за изгибами жизни, то для разъяснения того, что было в то время мне придется как бывзять информацию из будущего, когда я уже три года работал в нашем посольстве в Италии, и приложить ее к реалиям текущей жизни в Австралии. Естественно, что событие, о котором я сейчас пишу, основывается не на прямых фактах, а на умозаключении автора по состоявшимся фактам.

Обладатель вкрадчивого хриплого голоса, отговорив со мной, сделал то, что ему и следовало сделать Он не работал в торговой миссии США. Это был профессиональный разведчик – сотрудник ЦРУ. Положив трубку на телефонный аппарат, он на некоторое время сел в кресло, откинулся на его спинку и задумался. С точки зрения службы, перед ним не стояло сложной проблемы. Да, у него были кое-какие наметки плана, но для конкретных дел нужно было все обсудить с резидентом ЦРУ в американском посольстве.

Итак, человек с особенным голосом, как я узнал позже, его звали Джек, собравшись с мыслями, пошел в секретный отдел, выбрал из документов то, что ему было нужно, расписался в получении материалов и медленно, как бы осторожно, побрел в кабинет резидента. С ним Джек был хорошо знаком, поскольку они сотрудничали бок о бок в разных местах, и были примерно одного возраста.

Радушно поприветствовав секретаршу, он взглядом и кивком головы вопросил: на месте ли босс? Получив положительный ответ, Джек аккуратно открыл дверь кабинета и плавно протиснул в кабинет свое далеко и давно уже не стройное тело.

После взаимных приветствий и нескольких фраз, резидент полюбопытствовал, что нового затеял Джек на этот раз? Тот, слегка поколебавшись, напомнил боссу о самостреле Константина Иванова в советском посольстве и, отметив про себя интерес в глазах босса, положил перед ним папку с документами. Босс полистал досье, собранное федеральной службой на Костю, повертел в пальцах рук имеющуюся там фотографию, и с любопытством взглянул на Джека:

– Ну и что…? Дело было и прошло. Этого самого Иванова уже нет в живых. Стоит ли беспокоить его?

В голосе босса сквозило недоумение. Досье он закрыл, но его вопросительный взгляд остался. Тогда слово взял Джек:

– Видишь ли, Род, мы действительно помогли уйти на тот свет Иванову и при этом не запятнали своей репутации… Конечно, Иванов был бы более полезен живым, но, по крайней мере, он нами ликвидирован…, – Джек поправился, – из рядов наших противников убыл талантливый боец…

Джек остановил свою плавную речь, подвинул досье к себе, раскрывать его не стал, но продолжил:

– У этого Иванова был друг, он и сейчас здесь, в советском посольстве. Это Павел…, – Джек заткнулся, забыв фамилию; вспомнил, продолжил… Павел Костин. Может быть нам попробовать это, – Джек похлопал по досье, – на Костине? – Он, кажется, человек неглупый и ему не придет в голову дурацкая мысль лишать себя жизни по пустякам. Босс внимательно и очень серьезно смотрел на Джека. По его лицу нельзя было представить реакцию. Он было протянул руку к досье, но брать не стал. Ему важны были не детали, а сам принцип. Молча он встал, сделал несколько шагов по кабинету, не решаясь на окончательный вердикт. Наконец сказал:

– Джек, ты, конечно, мой друг, вместе нами съедено много соли, но… я не ожидал, что ты такой безжалостный плут. Если ты начнешь операцию против Костина так же, как ты это проделал в отношении Иванова, то ты получишь, скорее всего, тот же результат. Костин, наверное и не глуп, но у русских во всем свое понимание, а значит и поступки. Они мыслят иначе, у них иное воспитание. Они во многом живут эмоциями…К тому же они коммунисты, преданы партии и власти, люди образованные и сознательные. Этот, как его…, Павел, вряд ли будет согласен с нами, но, почему бы и не попробовать…?

Резидент опять походил по мягкому ковру, остановился перед сидящим Джеком и продолжил:

– Русские в отличие от нас, коллективисты, мы индивидуалисты. Любое явление русские оценивают с позиции коллектива, его взглядов и интересов. И на одни и те же факты русские реагируют не так, как американцы. Эту их особенность ты, Джек, не учел вполне в истории с Ивановым… Сейчас ты предлагаешь мне все просто повторить в отношении Костина. Можем мы предположить, что этот друг Иванова поступит так же, то есть просто продырявит себе башку? Можем. Я почти уверен в таком исходе. А зачем нам это? Джек, боюсь, друг мой, что ты стареешь. Ну чем тебе не нравится этот Костин? Я о нем ничего не знаю, большого интереса он для нашей службы не представляет. Ну, организуем мы для наших противников еще одну трагедию, а с какой целью? На место Костина придет другой дипломат. Так мы и его убьем? Нет, дорогой мой, так работать не имеет смысла… Свою затею ты выкинь из головы. Нужно изучить этого Костина как следует, и если уж что-то делать, то при определенной гарантии успеха.

Босс оставался какое-то время в задумчивости, потом улыбнулся, спросил:

– Ты со мной согласен? Не как подчиненный, а как мой старый сослуживец и друг.

Вот и оставил меня в покое тогда этот Джек, не потому, что он действительно признал правоту босса, а просто – не зря в службе говорят, что «спорить с начальством, что писать против ветра: весь мокрый будешь».

Тогда Джек оставил меня в покое, я доработал в довольстве и здравии свои оставшиеся три года с «хвостиком», и мы всей семьей с радостью вернулись в Москву. Купили кооперативную квартиру, первую модель «Жигулей», а потом через МИД записались и купили дачу. В общем, каких-то особенных проблем у нас не было. Я продолжил работу в МИД, а Настя, возможно привыкнув в Австралии и к отсутствию работы и познав радость в работе над своей внешностью, к общественно-полезному труду не стремилась. Тем более были у нее серьезные оправдания: обустройство квартиры, а затем дачи, воспитание дочери и заботы о ней. К тому же, ей после ВУЗа так и не удалось толком понять, и более того, полюбить работу психотерапевта. Возможно, и я в этом «помог», поскольку никогда не видел смысла в профессии, которая пытается лечить психов, точнее людей, психически больных. Здоровому человеку все это трудно уразуметь, ибо не совсем ясно, что такое психика человека, где болезнь, а где распущенность, несдержанность, горячность. Все говорят психи – психи, а разбираться должны, вроде как, специалисты. Вот и получилось: Настя говорила, что ей не нравится ее профессия, а я искренне ей сочувствовал. А когда я увидел, что у Насти и без работы забот хватает, то и тем более с ней согласился. И в самом деле, за время от одной заграничной командировки до другой – в три года – Настя и квартиру обустроила и на дачном участке какую то хижину поставила. Получается, что результат ее дел был совсем не хилый. Им даже можно было гордиться.

К этому можно добавить и мой личный философский аспект. Поездив по западному миру, я увидел несостоятельность антихристианского тезиса об абсолютном равенстве и смешении полов. Женщинам в современном мире было предложено, не отказываясь от естественной обязанности и привилегии рожать и воспитывать детей, принять на себя общественную роль, равную мужчине. Если раньше, до XX века, в течение тысяч лет женщина всегда занималась детьми и домом, семьей, а мужчина добывал хлеб насущный, то сейчас женщинам ловко внушили, что и о материальном достатке они должны тоже заботиться. Причина этого очевидна: с развитием капитализма мужчинам в сфере производства стали мало платить, и женщинам пришлось вынуждено приобщаться к мужскому труду. Естественно, что в этом случае Запад не мог не деградировать, а чтобы это как-то прикрыть, понадобились войны, к которым женщин стали приобщать все больше. В общем, если в это все вдуматься, то берет оторопь: как могли женщины допустить такое к ним отношение? Вот и старался я Насте помочь изо всех сил.

Мой взгляд в целом был старомодным, и когда я видел и любовался своей цветущей Настей, я искренне за нее радовался, был готов сам сесть на хлеб и воду лишь бы уберечь любимую от лишних хлопот.

Однако, и меня это смущало, любя и любуясь женой, я иногда с теплым чувством вспоминал Елену. По приезду меня с семьей в Союз мне увидеться с ней не удалось. Причина проста: Леночка через пару лет после гибели Кости вышла замуж за какого-то высокого чина, занятого службой в военно-морском флоте. С ним она уехала во Владивосток (или в Петропавловск Камчатский?), а ее сынок, Николенька, как я и ожидал, стал нахимовцем. Он этого сам хотел, поскольку рос в семье моряков, отлично учился, да и протекция деда-адмирала была в любом случае не лишней. В общем, мне оставалось за Леночку только радоваться.

* * *

Мой следующий, пожалуй, предпоследний этап начался с вызова в отдел кадров, где мне настойчиво предложили поехать на работу в наше посольство в Эфиопии. Кадры исходили из того, что когда-то, более десяти лет назад, мне пришлось провести полгода стажеромв этом посольстве. Получалось, что страну эту я, худо-бедно, знал, а значит, сказали мне в кадрах, «не все тебе ездить по райским кущам (Австрия, Австралия), пора поехать в горную африканскую страну вечной весны».

В этом предложении все мне показалось правильным. И это тем более так, что должность мне предлагалась первого секретаря, а в перспективе стать советником после отъезда из страны последнего через год-два. Да и впечатление у меня от страны осталось в свое время приятное, если не считать, конечно, наглого советника, который мне при отъезде впарил проклятую сумку с бумажным хламом. Кстати об этом. Как мы помним, сумку я оставил в Риме, а затем о ней нигде и никому ничего не сказал, а меня, в свою очередь, тоже не беспокоили. Атташе посольства оказался тогда прав.

В общем, я оформил документы на поездку, Настя, как и следовало ожидать, устроила мне некоторое нытьё, но я все выдержал, и в некотором роде был вполне согласен с судьбой. Однако, к несчастью, судьба почему-то передумала. В Эфиопии произошел государственный переворот, от нашей страны потребовали личный состав посольства сократить и мое назначение в эту страну сорвалось. Я был разочарован и огорчен, как будто чувствовал, что все это не к добру. Про Настю должно сказать другое: она была в восторге, предпочитая лучше остаться в Москве, чем зарабатывать неплохие деньги в Африке. Кстати, одно из ее приличных качеств состояло в том, что она не была жадна к деньгам или, если сказать шире, до богатства. И это качество никуда не исчезло, когда расходы на квартиру и дачу несколько превышали возможности моей зарплаты. Потерю Эфиопии она восприняла как подарок судьбы. Но знала бы она о том, что ей готовила судьба! Да и я этого не знал и не предчувствовал. Хотя предложение кадров поехать на работу в Италию принял с интересом, но небольшим, где-то близким к безразличию.

C Италией все произошло неожиданно и быстро. Я был уже оформлен в Эфиопию и решение руководства МИД состоялось, и оно было утверждено в Центральном комитете КПСС. Как я понял по ситуации, из этой высокой инстанции была дана команда, использовать меня на ближайшей вакансии. Таковой оказалось место первого секретаря посольства СССР в Италии. В общем-то, это смотрелось как подарок судьбы, хотя, по сути, он оказался роковым.

В этом назначении был один существенный и неизбежный недостаток: в посольстве была русская школа, но только до четвертого класса. А у нас дочь уже закончила седьмой, так что ей, видимо, придется жить у моих родителей, приезжая к нам в Рим только на школьные каникулы. Зная Настю, как она любит дочь, я был уверен, что долгие периоды мне придется жить без неё, поскольку дочь для неё была всем, а значит, тоскливое одиночество мне было гарантировано. К тому же Настя намеревалась чаще приезжать в Киев, где потихоньку доживала свою жизнь её мать. Не могу сказать, что Настя была близка с матерью, но будучи доброй по натуре, она глубоко переживала предстоящий отход матери в лучший мир. И она прямо заявила, что будет часто ездить как к дочери, так и к матери. Что я мог возразить? Тем более этот рок касался всех работников заграничной службы

* * *

Первое, что сразу бросилось в глаза и шокировало в итальянской столице – это вооруженные автоматами полицейские на римских улицах. Такого я не видел ни в Вене, ни в Канберре, ни, тем более, в Москве. Оказаться внезапно перед человеком в форме, в руках которого был автомат, вызывало тревожное беспокойство. Мне, конечно, объяснили потом, что в Италии сильна мафия, коррупция и организованная преступность. Убийства и ранения нередки, но привыкнуть к этому было в те далекие семидесятые годы совсем не просто. И сколько я там жил (около четырех лет), я постоянно не мог не удивляться особенностям жизни итальянского общества и государства. Вроде бы к влиянию и роли мафии я со временем привык. Но, где-то на третьем году службы я столкнулся с таким фактом, который меня просто потряс. Ничего, вроде особенного, все мило и даже интересно и любопытно.

Получил я как-то простое указание своего руководства: загрузить багажник моей автомашины «Фиат» нашей литературой в переводе на итальянский язык и отвезти её в южную провинцию Реджо ди Калабрия в небольшой городок на берегу Мессинского пролива. Название городка я, за ненадобностью, с течением времени забыл, но события в том месте остались в памяти на последующую жизнь.

В общем, по прекрасному шоссе в хороший яркий солнечный день машина моя летела, как на крыльях, и ближе к обеду я подъезжал к провинции и к этому городку. В ходе поездки я привычно поглядывал в зеркало заднего вида и понял, что «хвоста», т. е. слежки, за мной нет. Её и не должно было быть, поскольку как только итальянцы убедились, что я дипломат «чистый», они себя дальше слежкой особенно не напрягали. Так, разве что иногда. В общем, поднимаюсь я на высокую и крутую горку, а там столб с надписью «Реджо ди Калабрия». Понятно, въезжаю в нужную мне область. Справа у дороги вижу стоящий «мерседес». Я его миновал, но заметил, что он сразу сорвался с места и пристроился к моей машине сзади. «Ну ладно, – думаю, – вот он и «хвост». Еду дальше, а «хвост» следует за мной, не маскируясь и в наглую совсем близко. Мне показалось это странным.

Въезжаю в городок. А планировка итальянских городков своеобразная, она, пожалуй, просто отсутствует. У меня естественно есть адрес моего контакта, есть карта, но попробуй её применить на местности, где переулки и улицы узкие, маленькие, кривые и я какое – то время блуждал по ним по наитию, но вскоре выдохся, поняв, что нужно искать помощи. Остановил машину, вышел из неё и спрашиваю у прохожего: как мне проехать по такому-то адресу? Он подумал, внимательно на меня посмотрел, осмотрел и мою машину и сказал:

– Я не знаю.

Видя, что это меня не удовлетворило, он пожал плечами, махнул рукой вдоль улицы и добавил:

– Там, в следующем квартале есть кафе «Кальчо» (по-итальянски означает «Футбол»), заезжайте туда и спросите у них. Там они знают все и про всех.

Я ничего толком не понял. Сел в машину, обратил внимание, что «мерседес» стоит прямо за мной, удивился, тронул машину с места, но почти тут же встал. Совет итальянца мне показался странным: причем здесь какое-то кафе? Про себя я буркнул совсем не к месту по-украински: Вин, мабуть з глузду з'ихав; что по-русски означает: «Он какой-то чокнутый.».

Я опять вышел из машины и с тем же вопросом обратился к проходящей пожилой даме. Она тоже внимательно меня оглядела, потом посмотрела на мою машину и, бросив взгляд на «Мерседес», сказала:

– Я не знаю, где это, но… думаю, вам могут помочь немного дальше в кафе «Кальчо». И она показала рукой в нужную сторону.

Это уже было черти что! Но поскольку я топтался у своей машины, то обратил внимание на типов, сидящих в «Мерседесе». Они улыбались и о чем-то переговаривались. Подумал: «Может у этих типов спросить?». Однако эту мысль тут же отбросил, типы были явно из каких-то спецслужб, с которыми нам без нужды общаться было не рекомендовано.

Сел в машину, тронул ее с места, понимая, что все-таки кафе «Кальчо» мне, пожалуй, не миновать. Тем более это, как было сказано, рядом. В кафе был полумрак, поскольку время неопределенное – 11.30, потенциальные клиенты пока при делах. Внутри помещения прохладно, за стойкой кафе стоит молодой человек и смотрит на меня гостеприимным веселым взглядом. Поздоровались. Я изложил ему свою простенькую проблему. Он спросил, а кто я и зачем здесь? Сказал, что я из Рима, из советского посольства, здесь ищу некоего библиотекаря Марио Драги и сообщил ему адрес. К этому добавил, что мне показалось странным, что люди с улицы направили меня в это кафе, спросил:

– У вас здесь что, центр справочной информации?

Собеседник дружески улыбнулся, то ли мне, то ли вошедшим двум громилам из «Мерседеса», которые, наверное, тоже решили вкусить по чашечке кофе. Они сказали: «добрый день». Я ответил, а бармен лишь продолжал улыбаться. Громилы отошли в угол, сели за столик, на восклицание бармена – «сей момент» – лишь кивнули головами. Понятно, что здесь они были свои люди. Обращаясь ко мне, буфетчик сказал:

– Если господину угодно будет подождать, то я все узнаю… А чтобы вам было не скучно, предлагаю чашечку нашего кофе, у нас он гораздо лучше, чем у вас в Риме. И, кстати, для вас кофе отнесем за счет заведения…

Сказав это, он мельком взглянул на громил и исчез. Мальчик, лет тринадцати, вскоре появился с кофе для меня и для громил.

Я спокойно пил кофе, удивляясь странной ситуации, в которой оказался. Мне не приходилось сталкиваться с чем-то подобным, хотя проработал в Италии уже три года. Было чему удивляться: вопрос у меня был плевый по всем меркам. Местные жители могли на него легко ответить без всякого риска для своей жизни, Сказать, как обычно, «не знаю» или разъяснить путь следования к искомому адресу. Но они почему-то, колеблясь, отсылали меня в это гостеприимное кафе, где и бармен повел себя не стандартно. Он не сказал, что он знает или не знает, где находится нужный мне адрес. Он просто попросил подождать его с ответом и угостил меня кофе. Совсем непонятным было поведение громил. Они не делали мне зла, были улыбчивы, но в прямом смысле висели у меня на хвосте. С чем-то подобным я не сталкивался ни в Австралии, ни здесь, в Италии. Спецслужбы, конечно, за нами следили, но делали это не заметно. А если заметно, то исполняя какой-то план начальства, который мог включать в себя преднамеренную провокацию. Короче говоря, поведение громил для спецслужб выглядело странным.

Кофе я допил, буфетчик вышел из-за кулис вместе с мальчиком и сообщил:

– Прошу господина извинить за некоторую задержку. Дайте нам ее искупить, мы даем провожатого, – он хлопнул парнишку по плечу, – который сопроводит вас по адресу. Это, кстати, совсем рядом… Да у нас тут все рядом, городишко небольшой.

Итак, я поехал, наконец, туда, куда мне было нужно, отметив про себя, что громилы с «хвоста» слезли.

Марио Драги, к которому мы доехали буквально за минуту, оказался приличным на вид человеком среднего возраста. Высокий, чернявый, энергичный в движениях он вполне тянул на идеального итальянца, коим он и был, но глаза у него были голубые и они отчетливо выделялись на его загорелом лице. Марио был главой местной городской библиотеки, и заодно, возглавлял в соседнем портовом городе – столице провинции Реджо ди Калабрия отделение общества «Советско-итальянской дружбы». Как и большинство итальянцев, он был разговорчив, добродушен, а как меньшинство во всех нациях, – умен, начитан и хорошо разбирался в политике. С таким человеком всегда интересно.

Вместе мы разгрузили багажник моей машины, затащили книги в дом, сложили их в коридоре объемной стопой, а далее Марио предложил мне на выбор его домашнюю кухню, в которой жена заготовила и оставила перед уходом на работу еду, или кафе. Естественно и весьма искренне я предпочел домашний уют.

Избегая наши служебные отношения и разговоры, сообщу лишь то, что относилось к странным предшествующим событиям. В общем, по его словам, все выглядело так. Машина «Мерседес» на горном перевале при въезде в область Реджо ди Калабрия и два громилы внутри неё – это была своего рода пограничная охрана местной мафии. Они следили за тем, чтобы в пределы области не въехали нежелательные для мафии элементы, в том числе мафиози из других областей. На моей машине висел совсем уж необычный для юга Италии номерной знак: было написано на нем крупным шрифтом «Roma», а рядом пристроилась буква «D» с набором цифр. Вот и поехал «Мерседес» за мной увериться, что с моей стороны гадостей не будет.

Почему странно реагировали люди? Они видели, что человек чужой (в их городишке все друг друга знают) и машина у него чужая. Чужак спрашивает, как проехать по адресу Марио Драги. А зачем? Здесь же возможно всё! Вдруг это приехал, скажем, наемный убийца, вообще любой человек, создающий проблемы. И они возникнут. Станет мафия разбираться, и возникнет неизбежный вопрос, кто помог? Вот люди и не связываются, и знают по опыту, что неясную ситуацию разрешат в кафе «Кальчо».

А в кафе тоже все было обычно. Буфетчик позвонил местному боссу, тот и дал «добро», поняв по номеру, что машина из Рима дипломатическая, а личность Марио Драги здесь известная.

Дальше выяснилось, что в городке, как вообще в области, все происходит с ведома и разрешения мафии. Поэтому сложился своего рода симбиоз (сожительство) государственной службы и мафии, власти официальной и криминальной. Было чему подивиться наивному советскому человеку!

Я, конечно, спросил:

– Послушай, Марио, а как же они могут сосуществовать, ведь по закону власть должна бороться с криминалом?

Марио печально улыбнулся:

– Понимаю, но такой механизм сложился исторически, он заложен в менталитете итальянцев. Если его начать разрушать, то будут огромные жертвы. А это кому нужно…?

– Но подожди, Марио, а как народ? Этот механизм, должно быть, давит его?

_ Э, Павел, не скажи. Мне все это не нравится, но народ в своем большинстве не против мафии. В обществе сложился определенный кодекс чести на базе местного патриотизма. Состоялся своего рода общественный договор, по которому определенным образом был и достигнут баланс общественных интересов. Все слои общества, включая мафию, хотят спокойной и в какой-то мере благополучной жизни. А значит, необходима умеренность. Власть государственная, поскольку она политически зависит от избирателей и партий, старается быть к народу мягче, позволяя ему многое в рамках закона, но она чужая, уровень жизни населения в областях низкий, а это вызывает рост преступности, коррупции, насилия, убийств. Народ страдает. Мафия живет за счет народа, но, именно в рамках своеобразного кодекса, народ не насилует. На поверхности даже выглядит, что она охраняет его от преступности, поскольку она устраняет несистемных насильников, грабителей, и прочую общественную дрянь. Получается, что и власть, и мафия, как бы служат обществу. И, кстати, видимой преступности в городе нет. Вот и получается, что люди в целом согласны с властью и с мафией, а корень зла современной жизни они видят в центре, в Риме, где, по их твердому убеждению, есть тоже симбиоз власти и мафии (и ещё какой!). Вот такая она – общественно-политическая конструкция государства.

Хорошо это или плохо? Сам не знаю. Все что есть, соответствует общественному сознанию, которое непосредственно связано с историей страны от конца римской империи до наших дней.

Марио закончил свою небольшую лекцию, хлопнул ладонью по столу, лукаво улыбнувшись, спросил:

– Ну как, Павел, все понял? Если нет, то приезжай ещё, съездим на рыбалку. А у нас, кстати, в горах и грибов много. В отличие от нас, итальянцев, вы, русские, грибы обожаете. В общем, добро пожаловать в любое время.

* * *

Я тогда действительно вдохновился предложением Марио и полагал, что смогу соблазнить Настю выбрать время для такой поездки. Она и мне представлялась интересной, поскольку до того все мои поездки ограничивались севером страны – Болонья, Флоренция, Венеция, Милан, Генуя и прочие города помельче. А вот на юге Италии и в Сицилии мне как-то не удалось побывать.

Возвращаясь в Рим, я, следуя по скучно-прекрасному шоссе, вспоминал «лекцию» Марио и думал об Италии. Жалел такую красивую и удивительную страну и ее жителей, вынужденных жить под двойным гнетом власти и мафии, да при галопом несущейся гиперинфляции, когда цены на все росли чуть ли не ежедневно, а людям приходится не жить, а все время вести борьбу за выживание.

Радостно возвратившись домой, я мгновенно скис, увидев ожидаемое, но очень печальное письмо от Насти. Она, как всегда, но и того более, хныкала о проблемах, которые ее мучали. А проблемы были одни и те же. Одинокая и старенькая мать потихоньку завершает свою земную жизнь. Она тоскует, чувствует себя неважно, скучает, скорее, тоскует, хочет, хотя бы перед смертью увидеть дочь и внучку. Все, в общем-то, как и должно быть. И я полностью понимал Настю. А чем я мог помочь? Только тем, что отпускаю ее домой в Союз на длительную побывку. На побывку или отъезд на совсем? Я понимал, что если исходить из того, что предполагаемая моя замена в посольстве должна состояться через пол года, то… Насте, выходит, нет смысла ездить туда-сюда. А, впрочем, не следует, как говорит Евангелие, заботится о дне завтрашнем, он сам о себе позаботится. В принципе я все время следовал этому правилу, и все получалось как нужно, но, к сожалению, в данном случае вот это самое «все» вышло, почему-то, иначе.

Настю я, конечно же, с тоской в душе отпустил. На всякий случай я, как в воду глядел, предложил ей забрать побольше вещей, поехать поездом, дальнейших планов не строить, по крайней мере на ближайшую перспективу, и не жалея денег, звонить почаще.

При расставании на вокзале Настя была как всегда на людях исключительно элегантна, но задумчива и очень печальна. Наш длинный прощальный поцелуй был холодным, хоть мы и пытались изобразить своим поведением те горячие чувства, которые у нас когда-то были в душе и на сердце. Конечно, разлука близких людей не может вызвать тот горячий подъем чувств, который необходим для горячих поцелуев, но… мы расставались надолго и раньше, но тогда мы тесно соединялись в объятиях и в поцелуях, заранее предвкушая предстоящую встречу. Что же было иначе сейчас? Не было предвкушения встречи? А почему, ведь все же идет как должно? Даже лучше должного: давеча советник-посланник поделился планами посла. Тот полагает совершить логичную замену: меня, задержав мой отъездна пару лет, передвинуть на должность советника, на замену которому приедет первый секретарь (на мое место). Здесь бы только радоваться: переход с первого секретаря в дипломатии на должность советника это все равно, что повышение в армии с полковника в генералы. Да,… только бы радоваться!

Но как, если я знаю, что Настя совсем раздвоится в своих внутренних терзаниях. С одной стороны, лестно ей стать женой советника, то есть – «советницей»; а с другой, – как быть с умирающей матерью и с дочкой, которая, будучи не в меру обласкана в Москве моими родителям, стала сдавать в учебе. К тому же, я, сказав посланнику «да», и, несомненно, желая служебного роста, понимал, что для меня это значит сидеть в Риме в одиночестве, как в одиночной камере, ибо Настя тогда наверняка осядет в Москве-Киеве надолго, балуя меня лишь наездами с желанной целью восторженной траты накопленных мною денег. А в Риме это можно сделать с размахом! Впрочем транжирить деньги с размахом можно везде, но перед этим их надо еще заработать.

О сделанном мне предложении я Насте благоразумно ничего не сказал, поскольку и говорить то было нечего – «курочка пока еще в гнезде…».

Что думает посол и посольство – это конечно важно, но… до решения важных инстанций ещё шагать да шагать. Все-таки должность советника в Риме, это не где-нибудь, в тех же Джибути, Эритрее или даже в Эфиопии, а на нее охотников много из самых различных влиятельных сфер.

В общем, распрощались мы на вокзале у вагона довольно мило. Настолько, что на нас даже оглядывались окружающие: все-таки на вид люди уже не молодые, но разомкнуть объятия так и не могут до последней минуты. Настя уехала с тяжелым сердцем, и мне было не легче.