Я ничего не знаю. С комментариями и иллюстрациями

А рассудим-ка еще вот как – велика ли надежда, что смерть есть благо? Умереть, говоря по правде, значит одно из двух: или перестать быть чем бы то ни было, так что умерший не испытывает никакого ощущения от чего бы то ни было, или же это есть для души какой-то переход, переселение ее отсюда в другое место, если верить тому, что об этом говорят. И если бы это было отсутствием всякого ощущения, все равно что сон, когда спят так, что даже ничего не видят во сне, то смерть была бы удивительным приобретением. Мне думается, в самом деле, что если бы кто-нибудь должен был взять ту ночь, в которую он спал так, что даже не видел сна, сравнить эту ночь с остальными ночами и днями своей жизни и, подумавши, сказать, сколько дней и ночей прожил он в своей жизни лучше и приятнее, чем ту ночь, то, я думаю, не только всякий простой человек, но и сам великий царь нашел бы, что сосчитать такие дни и ночи сравнительно с остальными ничего не стоит. Так если смерть такова, я со своей стороны назову ее приобретением, потому что таким-то образом выходит, что вся жизнь ничем не лучше одной ночи. С другой стороны, если смерть есть как бы переселение отсюда в другое место и если правду говорят, будто бы там все умершие, то есть ли что-нибудь лучше этого, о мужи судьи? В самом деле, если прибудешь в Аид, освободившись вот от этих так называемых судей, и найдешь там судей настоящих, тех, что, говорят, судят в Аиде, – Миноса, Радаманта, Эака, Триптолема, и всех тех полубогов, которые в своей жизни отличались справедливостью, – разве это будет плохое переселение? А чего бы не дал всякий из вас за то, чтобы быть с Орфеем, Мусеем, Гесиодом, Гомером!

Минос – мифологический критский царь, считался основателем критских мистерий и потому судьей в загробном мире.

Радамант – мифологический царь, к которому возводили мистерии Орфея, судья в загробном мире.

Эак – мифологический царь, основатель орфических таинств на острове Эгина, судья в загробном мире.

Триптолем – мифологический царь, основатель Элевзинских мистерий, важнейших для граждан Афин; обычно к числу загробных судей не относился, но Сократ его переносит в загробье, тем самым очередной раз намекая афинянам на их смертность и несправедливость.

Мусей – мифологический поэт, наравне с Орфеем, почитался больше всего в Афинах как создатель порядка Элевзинских мистерий.

Что меня касается, то я желаю умирать много раз, если все это правда; для кого другого, а для меня было бы удивительно вести там беседы, если бы я встретился, например, с Паламедом и Теламоновым сыном Аяксом или еще с кем-нибудь из древних, кто умер жертвою неправедного суда, и мне думается, что сравнивать мою судьбу с их было бы не неприятно. И наконец, самое главное – это проводить время в том, чтобы распознавать и разбирать тамошних людей точно так же, как здешних, а именно кто из них мудр и кто из них только думает, что мудр, а на самом деле не мудр; чего не дал бы всякий, о мужи судьи, чтобы узнать доподлинно человека, который привел великую рать под Трою, или узнать Одиссея, Сисифа и множество других мужей и жен, которых распознавать, с которыми беседовать и жить вместе было бы несказанным блаженством. Не может быть никакого сомнения, что уж там-то за это не убивают, потому что помимо всего прочего тамошние люди блаженнее здешних еще и тем, что остаются все время бессмертными, если верно то, что об этом говорят.

Сисиф (Сизиф) – мифологический царь Коринфа, пытавшийся обмануть смерть и за это приговоренный к вкатыванию на гору тяжелого камня. Возможно, Сократ, относя Сисифа не к несчастным, а к счастливым в общении обитателям загробья, делает политический намек: Сисиф был наказан Зевсом за то, что выдал похищение Зевсом Эгины ее отцу, а одноименный остров Эгина был болезненной темой для афинян; стратегически важный, он был превращен в колонию Афинской империи, так что все местное население было депортировано, но за пять лет до казни Сократа Афины Эгину потеряли. Тем самым Сократ намекает на то, что на афинян будут обрушиваться и новые бедствия, и что он как никто знает об этом, как будущий собеседник Сисифа.

Но и вам, о мужи судьи, не следует ожидать ничего дурного от смерти, и уж если что принимать за верное, так это то, что с человеком хорошим не бывает ничего дурного ни при жизни, ни после смерти и что боги не перестают заботиться о его делах; тоже вот и моя судьба устроилась не сама собою, напротив, для меня очевидно, что мне лучше уж умереть и освободиться от хлопот. Вот почему и знамение ни разу меня не удержало, и я сам не очень-то пеняю на тех, кто приговорил меня к наказанию, и на моих обвинителей. Положим, что они выносили приговор и обвиняли меня не по такому соображению, а думая мне повредить; это в них заслуживает порицания. А все-таки я обращаюсь к ним с такою маленькою просьбой: если, о мужи, вам будет казаться, что мои сыновья, сделавшись взрослыми, больше заботятся о деньгах или еще о чем-нибудь, чем о доблести, отомстите им за это, преследуя их тем же самым, чем и я вас преследовал; и если они будут много о себе думать, будучи ничем, укоряйте их так же, как и я вас укорял, за то, что они не заботятся о должном и воображают о себе невесть что, между тем как на самом деле ничтожны. И, делая это, вы накажете по справедливости не только моих сыновей, но и меня самого. Но вот уже время идти отсюда, мне – чтобы умереть, вам – чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это ни для кого не ясно, кроме Бога.

Должное – это слово (букв. «что нужно», «нужда») означает не отвлеченные обязанности, а то, в чем человек действительно нуждается, а нуждается он не только в материальном преуспеянии.

Ксенофонт

Пир

Перевод С. И. Соболевского

Пир – жанр античной литературы, позволявший в свободной форме обсуждать частные вопросы и фривольные вопросы, например об отношениях с женщинами. По сути, это рассказ о мужской компании, рассказывающей анекдоты и вольно шутящей, о «мальчишнике». Но античные пиры были приурочены к победам на состязаниях; пир давал победитель, чтобы все друзья могли его поздравить. Именно этот смысл мы находим в двух самых знаменитых «Пирах» – Ксенофонта и Платона. В обоих главное действующее лицо – Сократ, и в обоих главной темой становится любовь, по-гречески Эрот или Эрос, бог-мужчина, имеющий власть над людьми и иногда над богами. Главный вопрос обоих «Пиров» – как именно Эрот становится богом-созидателем, а значит, как превратить этот фривольный пир в лабораторию созидательных мыслей. Ответом оказывается понятие красоты – красота привлекательна, как и любовь, а значит, передавая свой блеск людям, она передает людям и тягу к созиданию, чтобы они окружили себя прекрасными вещами и мыслями.

В «Пире» Ксенофонта мы слышим живой голос Сократа, его насмешливость, иногда даже преступающую меру. Его главный собеседник здесь – его ученик Антисфен, самый большой провокатор за всю историю античной философии. В этом некоторое преимущество Ксенофонта перед Платоном, где все выступают в основном с большими рассуждениями об Эроте, но не шутят и не бесчинствуют на каждом слове. Поэтому разговоры в «Пире» балансируют на грани ругани и приличия, при этом оставаясь серьезными. Среди анекдотов и атак друг на друга собеседникам удается решить важнейшие философские вопросы. В чем различие между дружбой и симпатией? А между любовью и увлечением? Какие знания полезнее всего и почему? Как могут найти взаимопонимание люди разных поколений? Что такое добродетель и чем она отличается от простой благонамеренности? Всякий ли хороший и правильный поступок уже добродетелен? Кто объяснит человеку, истинный ли у него образ жизни? Это только часть вопросов, на которые ловкий Сократ дал в этой небольшой книжке ответ.

Глава 1

Как мне кажется, заслуживает упоминания всё, что делают люди высокой нравственности – не только при занятиях серьезных, но и во время забав. Я хочу рассказать тот случай, при котором я присутствовал и который привел меня к такому убеждению.

Высокой нравственности – буквально «какие надо», «прекрасные и добрые», обозначение людей, принадлежащих к тому, что мы называем хорошим обществом.

Были конские бега во время Великих Панафиней. Каллий, сын Гиппоника, был влюблен в Автолика, тогда еще бывшего ребенком; Автолик одержал победу в панкратии, и Каллий пришел с ним на это зрелище. По окончании бегов Каллий с Автоликом и отцом его пошел в свой дом в Пирее; с ним шел и Никерат.

Великие Панафинеи – ежегодный праздник в честь Афины, по-нашему, «день города», раз в четыре года по повелению Писистрата отмечался с особым блеском.

Ребенком – имеется в виду не малолетство, а выступление на спортивных состязаниях среди новичков, юниоров, по юношескому разряду.

Панкратий – кулачный бой, прообраз нынешних боев без правил.

Пирей – афинский порт, во времена действия «Пира», в 422 году до н. э., город и порт были соединены Длинными Стенами, защищавшими поставки в город на случай осады, которые были в 404 году до н. э. снесены спартанскими оккупантами и не сразу восстановлены.

Афина

Увидав Сократа вместе с Критобулом, Гермогеном, Антисфеном и Хармидом, он велел кому-то проводить Автолика с окружавшими его лицами, а сам подошел к Сократу и его компании и сказал:

– Как хорошо, что я встретил вас. Я собираюсь угощать Автолика с отцом его. Этот праздник мой, думаю, покажется гораздо более блестящим, если зал будет украшен такими очистившими свою душу людьми, как вы, чем стратегами, гиппархами и разными искателями должностей.

Стратеги – полные генералы (в Афинах того времени их было 10), гиппархи – генералы от кавалерии. Искатели должностей (греч. «спудархи») – кандидаты на занятие высоких должностей, считавшие необходимым вращаться в свете. Здесь противопоставляется пир «очистивших душу», то есть проходивших через спортивные состязания, просмотр трагедий с их «катарсисом» и другие ритуалы очищения на Панафинеях, и одновременно чистых помыслами философов, пиру, необходимому только для карьерных знакомств.

На это Сократ отвечал:

– Все ты насмехаешься и нас презираешь, оттого что ты много денег передавал и Протагору, чтобы научиться у него мудрости, и Горгию, и Продику, и многим другим; а на нас ты смотришь, как на самоучек в философии.

Самоучка (греч. «автург») – не столько человек, учившийся самостоятельно, по книгам или из вторых рук, сколько дилетант, не систематически изучавший философию, ходивший к философам по настроению, часто пропускавший занятия.

– Да, – ответил Каллий, – я прежде скрывал от вас, что могу говорить много умных вещей, а теперь, если вы у меня будете, я покажу вам, что заслуживаю полного внимания.

Сначала Сократ и его друзья, разумеется, стали было отказываться от приглашения, благодарили, но не давали слова обедать у него; но, так как было видно, что он очень сердится и обидится, если они не пойдут с ним, они пошли. Потом они явились к нему: одни перед этим занимались гимнастикой и умастились маслом, а другие даже и приняли омовение. Автолик сел рядом с отцом; остальные, как полагается, легли.

Отказываться от приглашения – правило хорошего тона, запрещающее сразу принимать приглашение, чтобы не оскорбить богов, существовало и тогда. Ведь если поспешно прийти, не поблагодарив сначала богов дома, то они могут обидеться на невнимание.

Умастились маслом – смазывать себя оливковым маслом было необходимо для борьбы, чтобы не получить серьезных повреждений при ударе; возможно, здесь оставалась еще память о блеске масла как «харите», благоволении богов, украшающем человека. Гости, успевшие принять ванну, серьезно подготовились к пиру – ванна принималась долго, и они уже не могли изменить намерения идти на пир.

Всякий, кто обратил бы внимание на то, что происходило, сейчас же пришел бы к убеждению, что красота по самой природе своей есть нечто царственное, особенно если у кого она соединена со стыдливостью и скромностью, как в данном случае у Автолика.

Царственное – означает не столько «величественное и неприступное», сколько «покоряющее себе». Стыдливость и скромность покоряют себе, потому что им невозможно противостоять, они неотразимы, а наглость сразу вызывает сопротивление, значит, ей противостоять возможно.

Сходное противопоставление Эрота и всех остальных богов мы находим и в «Пире» Платона, в речи Агафона, говорящего, что если остальные боги враждуют друг с другом, то Эрот несет только любовь и дружбу. Под другими богами имеется в виду прежде всего Дионис – вспоминаются экстатические вакхические культы.

Во-первых, как светящийся предмет, показавшийся ночью, притягивает к себе взоры всех, так и тут красота Автолика влекла к нему очи всех; затем, все смотревшие испытывали в душе какое-нибудь чувство от него: одни становились молчаливее, а другие выражали чувство даже какими-нибудь жестами. На всех, одержимых каким-либо богом, интересно смотреть; но у одержимых другими богами вид становится грозным, голос – страшным, движения – бурными; а у людей, вдохновляемых целомудренным Эротом, взгляд бывает ласковее, голос – мягче, жесты – более достойными свободного человека. Таков был и Каллий тогда под влиянием Эрота, и людям, посвященным в таинства этого бога, интересно было смотреть на него.

Итак, гости обедали молча, как будто это повелело им какое-то высшее существо. В это время в дверь постучался шут Филипп и велел привратнику доложить, кто он и почему желает, чтоб его впустили; он пришел, прибавил он, собравши все нужное для того, чтобы обедать на чужой счет; да и слуга его очень отягощен, оттого что ничего не несет и оттого что не завтракал.

Шут (букв. «смехотворец») – актер развлекательной программы на пире, по-нашему, «аниматор», «тамада» или «мастер церемоний». Как мы видим, он начинает развлекать прямо с порога.

Услышав это, Каллий сказал:

– Ну, конечно, друзья мои, стыдно отказать ему хоть в крове-то; пускай войдет!

При этом он взглянул на Автолика, очевидно, желая видеть, как ему показалась эта шутка.

Шутка состоит в том, что невозможно отказать в крове человеку, который уже вошел под кров. Ее высказывает Каллий, но фактический автор этой шутки, самим своим поступком – сам смехотворец.

Филипп, остановившись у зала, где был обед, сказал:

– Что я шут, это вы все знаете; пришел я сюда по собственному желанию: думал, что смешнее прийти на обед незваным, чем званым.

– Так ложись, – отвечал Каллий – ведь и у гостей, видишь, серьезности полный короб, а смеха, может быть, у них маловато.

Во время обеда Филипп сейчас же попробовал сказать что-то смешное, – чтобы исполнить свою службу, для которой его всегда звали на обеды, но смеха не вызвал. Это явно его огорчило. Немного погодя он опять вздумал сказать что-то смешное; но и тут не стали смеяться его шутке; тогда он в самый разгар пира перестал есть и лежал, закрывши голову.

Тогда Каллий спросил его:

– Что с тобою, Филипп? Или у тебя что болит?

Он со стоном отвечал:

– Да, клянусь Зевсом, Каллий, очень даже болит: ведь если смех во всем мире погибнул, моему делу пришел конец. Прежде меня звали на обеды для того, чтобы гости веселились, смеясь моим остротам; а теперь чего ради будут звать меня? Быть серьезным я могу ничуть не больше, чем стать бессмертным; приглашать меня в ожидании получить с моей стороны приглашение – тоже, конечно, никто не станет, потому что все знают, что ко мне в дом приносить обед совершенно не принято.

Погибнул – вместо «погиб», в оригинале тоже архаизм. Филипп пытается говорить возвышенно-поэтически, чтобы хотя бы чередованием несовместимых стилей вызвать смех.

При этих словах он сморкался, и голос его производил полное впечатление, будто он плачет. Все стали утешать его, обещали в другой раз смеяться, упрашивали обедать, а Критобул даже расхохотался, что его так жалеют.

Услыхав смех, Филипп открыл лицо и сказал:

– Мужайся, душа: обеды будут.

Обеды – в оригинале «складчина»; Филипп не очень удачно пытается шутить, что все вместе его утешают, а лучше бы все вместе его бы кормили.

И опять принялся за обед.

Глава 2

Когда столы были унесены, гости совершили возлияние, пропели пеан. В это время к ним на пир приходит один сиракузянин с хорошей флейтисткой, с танцовщицей, одной из таких, которые умеют выделывать удивительные штуки, и с мальчиком, очень красивым, превосходно игравшим на кифаре и танцевавшим. Их искусство он показывал как чудо и брал за это деньги. Когда флейтистка поиграла им на флейте, а мальчик на кифаре и оба, по-видимому, доставили очень много удовольствия гостям, Сократ сказал:

– Клянусь Зевсом, Каллий, ты угощаешь нас в совершенстве! Мало того что обед ты нам предложил безукоризненный: ты еще и зрению и слуху доставляешь величайшие наслаждения!

Каллий отвечал:

– А что, если бы нам принесли еще душистого масла, чтобы нам угощаться благоуханием?

– Нет, не надо, – отвечал Сократ. – Как одно платье идет женщине, другое мужчине, так и запах один приличен мужчине, другой женщине. Ведь для мужчины, конечно, ни один мужчина не мажется душистым маслом; а женщинам, особенно новобрачным, как жене нашего Никерата и жене Критобула, на что еще душистое масло? От них самих им пахнет. А запах от масла, которое в гимнасиях, для женщин приятнее, чем от духов, если он есть, и желаннее, если его нет. И от раба, и от свободного, если они намажутся душистым маслом, – от всякого сейчас же одинаково пахнет; а для запаха от трудов, достойных свободного человека, нужны предварительно благородные упражнения и много времени, чтоб этот запах был приятным и достойным свободного человека.

Мысль, что от праведного и добросовестного человека хорошо пахнет, даже если он не употребляет духи, а от ленивого и порочного плохо пахнет, даже если он чистоплотен, вошла в европейскую культуру. Достаточно указать на благоухание мощей в православии и католицизме, выражения вроде «дело дурно пахнет» или «веет прекрасной свободой», детское стихотворение Джанни Родари «Чем пахнут ремесла» (Gli odori dei mestieri) или похвалы запаху трудового пота. Сократ при этом требует «благородных упражнений», некоторой аскезы, которая и создает такой запах праведности, либо же, для более пожилых, добродетели, мужества в делах и благожелательности.

На это Ликон заметил:

– Так это, пожалуй, относится к молодым; а от нас, уже не занимающихся более гимнастическими упражнениями, чем должно пахнуть?

– Добродетелью, клянусь Зевсом, – отвечал Сократ.

– А где же взять эту мазь?

– Клянусь Зевсом, не у парфюмерных торговцев, – отвечал Сократ.

– Но где же?

– Феогнид сказал:

У благородных добру ты научишься; если ж с дурными Будешь, то прежний свой ум ты потеряешь тогда.

Цитируются элегии Феогнида, поучительные стихи, написанные для мальчика Кирна, совсем юного аристократа, вступающего во взрослую жизнь.

Тут Ликон сказал:

– Слышишь ты это, сынок?

– Да, клянусь Зевсом, – заметил Сократ, – и он это применяет на деле. Вот, например, ему хотелось быть победителем в панкратии… И теперь он тоже подумает с тобою и, кого признает наиболее подходящим для выполнения этого, с тем и будет водить дружбу.

Тут заговорили многие сразу. Один сказал:

– Так где же он найдет учителя этого?

Другой заметил, что этому даже и нельзя научить. Третий возразил, что и этому можно научиться ничуть не хуже, чем другому чему.

Сократ сказал:

– Это вопрос спорный; отложим его на другое время. А теперь давайте заниматься тем, что перед нами находится. Вот, я вижу, стоит танцовщица, и ей приносят обручи.

После этого другая девушка стала ей играть на флейте, а стоявший возле танцовщицы человек подавал ей обручи один за другим, всего до двенадцати. Она брала их и в то же время танцевала и бросала их вверх так, чтобы они вертелись, рассчитывая при этом, на какую высоту надо бросать их, чтобы схватывать в такт.

По поводу этого Сократ сказал:

– Как многое другое, так и то, что делает эта девушка, друзья мои, показывает, что женская природа нисколько не ниже мужской, только ей не хватает силы и крепости. Поэтому, у кого из вас есть жена, тот пусть учит ее смело тем знаниям, которые он желал бы в ней видеть.

Силы – в оригинале «гноме», что лучше переводить как «твердое намерение», «решимость довести дело до конца». С точки зрения Сократа, женщина умеет все то же, что мужчина, но так как женщинам приходится заниматься множеством дел по хозяйству, они не могут доводить большие замыслы до конца. Позиция Сократа до сих пор встречается в популярной антропологии (мужчина как охотник на мамонта, а женщина как домохозяйка), хотя не подтверждается научной антропологией (на мамонта охотились коллективно, а женщины трудились на улице не меньше мужчин; и, например, мужская особенность не видеть предмет, лежащий под рукой, объясняется просто стрессом, а не привычками охотника смотреть вдаль). Эта мысль Сократа, конечно, порождена тогдашней социальной ситуацией и не может быть отнесена к нынешней.

Тут Антисфен сказал:

– Если таково твое мнение, Сократ, то как же ты не воспитываешь Ксантиппу, а живешь с женщиной, сварливее которой ни одной нет на свете, да, думаю, не было и не будет?

– Потому, – отвечал Сократ, – что и люди, желающие стать хорошими наездниками, как я вижу, берут себе лошадей не самых смирных, а горячих: они думают, что если сумеют укрощать таких, то легко справятся со всеми. Вот и я, желая быть в общении с людьми, взял ее себе в том убеждении, что если буду переносить ее, то мне легко будет иметь дело со всеми людьми.

И эти слова сказаны были, по-видимому, не без цели.

Не без цели – Сократ претендует быть учителем аристократов, которые очень увлекались лошадьми, поэтому метонимически называет себя наездником. Он собирается воспитать не только жену, но и всех присутствующих, включая весьма сварливого Антисфена.

После этого принесли круг, весь утыканный поставленными стоймя мечами. Между ними танцовщица стала бросаться кувырком и, кувыркаясь над ними, выпрыгивала так, что зрители боялись, как бы с ней чего не случилось. А она проделывала это смело и без вреда для себя.

Тогда Сократ, обратившись к Антисфену, сказал:

– Кто это видит, думаю, не будет уже возражать против того, что и храбрости можно научить, – коль скоро она, хоть и женщина, так смело бросается на мечи.

На это Антисфен отвечал:

– В таком случае и этому сиракузянину не будет ли лучше всего показать свою танцовщицу городу и объявить, что если афиняне станут платить ему, то он всех афинян сделает такими смелыми, что они пойдут прямо на копья?

Возможно, Ксенофонт саркастически намекает на состоявшийся через несколько лет после этого пира поход Алкивиада на Сиракузы, закончившийся разгромом афинской экспедиции. Алкивиада Сократ всегда считал своим учеником, хотя и не одобрял его политический и военный авантюризм. Лучше всего суть отношений Сократа и Алкивиада выразил немецкий романтик Фридрих Гёльдерлин:

«Warum huldigest du, heiliger Sokrates, Diesem Jünglinge stets? kennest du Größers nicht? Warum siehet mit Liebe, Wie auf Götter, dein Aug’ auf ihn?» Wer das Tiefste gedacht, liebt das Lebendigste, Hohe Jugend versteht, wer in die Welt geblickt, Und es neigen die Weisen Oft am Ende zu Schönem sich. «Святой Сократ, зачем ты заслушался Юнца словами? Будто и старших нет? Зачем с любовью ты взираешь Очи раскрыв, будто Бога видишь?» Мысль глубока, свободой манящая, Понятна юность, хоть целый свет не мил. Тогда склоняется мудрец От красоты, не от старости. (Пер. А. В. Маркова)

Ксенофонт

– Клянусь Зевсом, – сказал Филипп, – мне очень хотелось бы посмотреть, как наш народный вития, Писандр, будет учиться кувыркаться между мечами, когда он теперь из-за того, что не может выносить вида копья, не решается даже с другими участвовать в походах.

Писандр – афинский политик, над трусостью и конъюнктурностью которого смеялись все Афины.

После этого танцевал мальчик.

– Вы видели, – сказал Сократ, – что мальчик хоть и красив, но все-таки, выделывая танцевальные фигуры, кажется еще красивее, чем когда он стоит без движения?

Здесь позиция Ксенофонта отличается от позиции Платона, для которого вершиной красоты был обнажившийся мальчик, а не танцующий мальчик, хотя исходная точка сравнения, щегольски одетый мальчик, была та же самая.

– Ты, по-видимому, хочешь похвалить учителя танцев, – заметил Хармид.

– Да, клянусь Зевсом, – отвечал Сократ, – ведь я сделал еще одно наблюдение, что при этом танце ни одна часть тела не оставалась бездеятельной: одновременно упражнялись и шея, и ноги, и руки; так и надо танцевать тому, кто хочет иметь тело легким. И мне, сиракузянин, – прибавил Сократ, – очень хотелось бы научиться у тебя этим фигурам.