Путь через лес. О грибах и скорби

Я почувствовала, как во мне вскипает волна возражений, но слова застряли у меня в горле. С таким заявлением я была наотрез не согласна, но сказать ничего не могла. Возможно, врач просто хотел меня утешить. Но чиновные утешения меня не убедили. Я уверена, что лучший способ уйти из жизни – находиться в полном сознании, не страдая от навязчивой боли и имея достаточно времени, чтобы достойно проститься с родными и близкими. Это нужно не только им, но и самому умирающему. Чтобы завершить жизнь, нужно время.

Казалось, меня ударили тяжеленной кувалдой. Комната заходила ходуном. Пришлось сесть. Меня прошиб холодный пот. В душе воцарился хаос, мозг забил тревогу. Накатила тошнота. Это явь или кошмарный сон? Как он мог умереть, он же думал, что переживет меня? Еще несколько часов назад мы были вместе. Мы не расставались с тех пор, как мне было восемнадцать, а ему двадцать один. Теперь Эйольф лежит в отделении неотложной помощи больницы Уллевол. Мертвый. Столь полный жизни в один момент и вдруг совсем мертвый. Два состояния разделял лишь один удар сердца. Моего лучшего друга не стало. Я осталась одна в этом мире.

Я не хотела вешать трубку и сильнее прижала ее к уху. Я хотела, чтобы врач продолжал говорить. Всё, что он мог рассказать об Эйольфе, представлялось мне в высшей степени ценным. Важна была любая подробность. Этот врач был единственным звеном, которое связывало меня с чудовищным известием, поразившим меня тем утром. Кажется, я тогда разучилась дышать. Я поменяла жизненные планы и уехала из Малайзии в Норвегию из-за Эйольфа. А теперь я больше никогда его не увижу, не поболтаю с ним, не почувствую его запах, не обниму. Совершенная бессмыслица. Телефонный звонок разрезал мою жизнь на две части. Первая часть прекратила существование прежде, чем я положила трубку.

Любая семейная жизнь имеет два исхода: развод или смерть. Наша семейная жизнь закончилась со смертью Эйольфа. Смерть абсолютна: человек либо мертв, либо жив. Одно состояние от другого отделяет множество тонких прозрачных нитей. Иногда эти нити упруги, прочны и надежны, они не дают человеку провалиться в царство мертвых. Все мы слышали истории о людях, которым удалось обмануть смерть, людях, которых спасли в последний момент, вопреки всем ожиданиям. Таблоиды пишут про такое почти каждый день. Но иногда эти нити истончаются, теряют прочность. Они рассыпаются и исчезают, стоит только к ним подойти. Тогда-то расстояние между жизнью и смертью становится невыносимо коротким. Тогда-то человек и соскальзывает с острия жизненного ножа на другую сторону. А оттуда пути назад нет.

В отделении неотложной помощи меня ожидали. Там знали, что я приехала увидеть Эйольфа, но сразу к нему не пустили. Сначала медсестра отвела меня в кабинет, чтобы поговорить. Думаю, она хотела успокоить меня и подготовить к прощанию. Она дала мне простой бумажный стаканчик с холодной водой, который я осушила, не понимая, хочется мне пить или нет. После недолгого разговора медсестра попросила меня проследовать за ней. Пройдя несколько коридоров, мы остановились у двери в палату на том же этаже. Медсестра открыла дверь, и я увидела Эйольфа. Он был накрыт одеялом и казался спящим. И хотя я знала, что мы шли к нему, неожиданно увидев мужа в палате, я всё равно удивилась. Постельное белье было свежим, вокруг стояли свечи и цветы. В палате царила атмосфера торжественности. Всё было преисполнено благоговения перед смертью. И жизнью.

Мне представлялось, что придется спускаться в темный и холодный подвал. Что Эйольф одиноко лежит под простыней на холодном металлическом столе. Но вот он передо мной в свежезастеленной постели, словно умиротворенно спит. Ноги у меня подкосились, и я неловко опустилась на пол. Тело трясло. Бешено колотилось сердце. Я умоляла Эйольфа проснуться, но он не откликался. Медсестра отвела взгляд. Может быть, хотела дать мне побыть одной в столь болезненный момент. Впрочем, до нее мне не было дела. Мне ужасно хотелось дотронуться до Эйольфа, обнять его. Я позволила руке скользнуть по выглаженной простыне под одеялом и прикоснуться к нему. Он еще не остыл! Такого я не ожидала. Я почувствовала, как по всему телу разливается глубокая, горячая благодарность. Он ждал меня! Я успела прежде, чем он похолодел и стал безвозвратно далеким.

И хотя я знала, что Эйольф мертв, принять это было сложно. Может быть, врачи ошиблись? Может быть, чудеса еще случаются? Может быть, он вдруг очнется и улыбнется мне? Может быть, когда я моргну в следующий раз и снова открою глаза, его веки вдруг приоткроются, он посмотрит на меня и скажет что-нибудь совсем обыкновенное?

Я зажмурилась и вновь открыла глаза. Он не проснулся. Жизнь замерла. Оставалось только похоронить свою последнюю безумную надежду.

Когда я наконец собралась уезжать из больницы, мне вручили два пластиковых пакета с его одеждой и наплечной сумкой. В сумке лежал фотоаппарат, который он всегда носил с собой, – Эйольф любил фотографировать. Так хотелось взглянуть на то, что привлекло его взгляд в последний раз, но времени на это у меня не было.

Требовалось решить тысячу практических вопросов. Какой выбрать гроб? Погребение или кремация? В какой день? В какое время? В какой часовне? Что написать в объявлении о смерти? А в программе похорон? Какую музыку выбрать? Кого известить? Хотя я и была полностью разбита, действовать, принимать важные и не очень решения было необходимо. Я делала всё на автомате. Телефон не замолкал. Люди принимали новость с недоверием. Мне, пребывавшей в состоянии шока, приходилось утешать других. Я слышала, как слова срываются у меня с губ, но не понимала, откуда они берутся. Дни пролетали с бешеной скоростью – будто на пульте заело кнопку быстрой перемотки. Где посреди этого хаоса была я, сказать сложно.

Самым тяжелым для меня оказался шаг, на который я пошла добровольно, – я захотела одеть Эйольфа перед положением в гроб. Когда я выразила это пожелание в похоронном бюро, там и бровью не повели. Для них не было ничего невозможного. В похоронном агентстве клиентам выдают длинный список предоставляемых услуг, просматривая который, те быстро понимают, что необходимым оказывается то, о чем раньше они даже и не догадывались. В Малайзии усопшего готовят к погребению, как правило, ближайшие родственники. И хотя раньше такая возможность мне никогда не предоставлялась, я четко понимала, что хочу сама подготовить Эйольфа к погребению. К тому же мне очень хотелось видеть его, хотя он и был мертв. Я выросла в других традициях и не представляла, что родственники могут передать всё в руки похоронного бюро и вновь встретиться с усопшим лишь во время церемонии прощания.

В назначенный час я явилась в часовню при больнице. Мне дали возможность отказаться от участия в подготовке тела к похоронам, предупредив, что справиться с этим может быть нелегко, ведь вскрытие уже состоялось, и на груди Эйольфа остался большой Y-образный шов. Могли ли новые сведения о причине смерти пролить свет на неожиданную кончину Эйольфа? Согласие на вскрытие я дала именно из-за этой возможности. Однако ничего примечательного, о чем бы мы еще не знали, врачи не обнаружили. Иными словами, для Эйольфа процедура оказалась напрасной. Хотя, быть может, напрасной она оказалась скорее для нас, по-прежнему живых? Когда я собралась с духом, Эйольфа ввезли в часовню. Или он уже был там и его просто выкатили ко мне? Не могу сказать точно. Четко я помню лишь то, что на нем была простыня, закрывавшая тело, но не лицо. Это меня порадовало.

Они были правы. Видеть Эйольфа было и впрямь мучительно тяжело. Не из-за разреза, проходящего от шеи до пупка и сейчас зашитого небрежными торопливыми стежками, а из-за того, что он выглядел абсолютно мертвым. Лицо выглядело так, будто его лишили души. И хотя он был мертв уже несколько дней, к такому я была не готова. Это был он и не он одновременно. Перед нами лежал не Эйольф, а его тело. Выражение «маска смерти» приобрело для меня новый, иной смысл. Как сказать последнее прости человеку, когда жизнь окончена окончательно и бесповоротно? Казалось, ему должно быть очень холодно лежать вот так, без одежды, на узкой каталке из легкого металла. В моем восприятии остатки жизни, теплившиеся в его теле, испарились во время вскрытия. Теперь уже он не выглядел спящим. Его синеватое тело было холодным, мертвым. По-настоящему. Все надежды на чудо были окончательно исчерпаны. Вместе с тем для меня было счастьем снова его видеть. Он выглядел расслабленным и умиротворенным. Одновременно сильным и хрупким. А может быть, на губах у него играла легкая улыбка?

Свет заливал часовню через большое окно в потолке, горели стеариновые свечи. Каталка стояла перед современным витражом. Всё было чисто, аккуратно и спокойно. Убранство простое, без излишнего роскошества. Часовня выглядела почти изысканно. Мне это понравилось. Я прикоснулась к щеке Эйольфа, будто утешая его, хотя это и было уже невозможно. Или я пыталась утешить саму себя? Разница между тем, что поручили мне, и тем, что досталось медперсоналу до этого, была велика. Нам предстояло одеть Эйольфа и уложить его в гроб. Я твердо намеревалась проделать последнюю часть его пути вместе с ним. Жизнь не заканчивается с последним вздохом. Смерть – тысячи сакральных, почти что священных моментов. Они бесценны, и я берегу каждый из них как сокровище.

Как быть с одеждой? С собой у нас был довольно новый черный костюм и новый яркий саронг, который моя мать хотела положить в гроб в качестве последнего прощания. Работники похоронного бюро принесли свободную белую тунику, наряд, который здесь чаще всего выбирают для усопших, и легкое тонкое покрывало. Меня поразило, что в Норвегии умерших одевают только сверху. Покрывало, лежащее поверх туники, создает иллюзию сна и того, что усопший одет полностью. В итоге, сверху на Эйольфа надели белую норвежскую тунику, а снизу – цветной батиковый саронг, традиционную длинную малайзийскую юбку. Дома он всегда ходил в саронге. Это первое, что он надевал, придя с работы. Укрывать тело покрывалом не стали. И хотя изначально плана у нас не было, результат всё равно вышел приличный. Пожалуй, даже весьма достойный. Я радовалась, что нам удалось подобрать костюм, близкий Эйольфу в жизни. Приятно было осознавать, что мы сумели найти индивидуальный подход к задаче и не стали довольствоваться готовым вариантом из списка услуг похоронного бюро. Утешение можно отыскать даже в мелочах и самых неожиданных местах. Когда опускается крышка гроба, понимаешь, что жизнь завершилась, человек ушел безвозвратно.

На церемонию прощания собралось много как знакомых, так и незнакомых мне людей. Коллеги, приятели, однокурсники, члены садоводства, дальние родственники, с которыми мы не всегда поддерживали регулярную связь. Это было странно – смотреть вот так на жизнь, которую я, казалось, знала столь хорошо.

Обычно с публичными выступлениями у меня проблем нет, но как устроить самое последнее прощание? Что сказать? Я хорошо помню, как одним утром проснулась слишком рано. Это случилось за день до того, как вся моя семья должна была слететься в аэропорт Гардермуэн со всех уголков света. Мои Эйольфа очень любили. Отец обычно называл его «своим любимым зятем». И так как в семье я единственный ребенок, доля правды в этой шутке была, к тому же отец мог раз за разом повторять ее без риска обидеть других невесток. За окном уже наступило ясное летнее утро, хотя весь город еще спал. Я медленно отошла ото сна и поняла, что мне приснился Эйольф. Какая радость! Неожиданно и так приятно. Теперь, когда он мог вот так приходить и уходить, когда вздумается, в нем появилось что-то ангельское. Я открыла глаза и тут же насторожилась. Неужели Эйольф и правда здесь, в спальне? Слова пришли внезапно. Я схватила ручку и, не вставая с постели, написала всю речь.

Страха перед важнейшим, по моим представлениям, выступлением не было, равно как и уверенности, что я с ним справлюсь. Смогу ли я удержаться на ногах и не провалиться под землю? Смогу ли заговорить? Единственным утешением было то, что недосказанностей у нас с Эйольфом не осталось. Я благодарила судьбу за то, что в супруги мне достался именно он. Когда подруги, по обыкновению, жаловались на своих мужей, мне прибавить к разговору было почти нечего. К счастью, свою благодарность Эйольфу я выражала не раз. В супружестве он позволял мне быть самой собой, а не женой с потенциалом для совершенствования. Я успела поблагодарить его и за это, отчего на душе у меня было легче.

После церемонии прощания члены семьи, друзья и близкие были приглашены на поминки в общее здание садоводства. Меню было на редкость простым – ни элегантных канапе, ни многослойных бутербродов, только сосиски и тонкие картофельные лепешки. Я бросила все свои силы на церемонию и траурную речь. О том, что мы будем есть на поминках, я даже не подумала. Осознав, что заняться нужно еще и этим, я почувствовала легкую тревогу, но, додумавшись до идеи с сосисками, быстро примирилась с этой мыслью. Стол был действительно накрыт в память об Эйольфе. За все эти годы он наверняка съел не одну сосиску в лепешке втайне от меня. К тому же, исходя из того, сколько народу собралось и сколько порций уже было съедено, можно выскочить в магазин и купить еще. Практичной стороне моей личности такая затея пришлась по душе.

Ответственным за раздачу сосисок был назначен Ю., мой друг, который уже не раз предлагал помощь. Он спросил, сколько народу соберется. Ответа у меня не было. Я не имела ни малейшего понятия об этом и была не в состоянии провести хоть какие-то подсчеты. Я не помню даже, как всё устроилось с кофе. Еще на столе появилось несколько пирогов, – интересно, откуда они там взялись? Должно быть, кто-то просто принес их. От меня ускользнуло немало деталей.

Общее здание садоводства было идеальным местом для поминок. Сначала нужно пройти по узким тропинкам, обрамленным с обеих сторон маленькими деревянными домиками, ярко отражающими вкусы владельцев как в архитектурном, так и в садоводческом отношении. Одни участки попроще, другие позаметнее. Кто-то выстригает газоны до идеально ровного состояния и неотрывно следит за порядком на безупречных клумбах, а кто-то отдает предпочтение естественности, предоставляя зелени и цветам бóльшую свободу. Сверху открывается вид на весь кооперативный сад. Общее здание расположено на возвышенности, откуда видно домики по обеим сторонам тропинки. Эйольфу понравилось бы то, что о нем говорили собравшиеся. Впрочем, мне кажется, поток теплых слов его бы всё же смутил. Он не любил быть в центре внимания. Эйольф был тихим, но при этом по-своему заметным. И всё-таки я думаю, добрые слова приятно услышать каждому из нас, независимо от того, любим мы внимание или нет.

Кажется, после церемонии прощания я обессилела окончательно, словно впала в кому. После того как всё, о чем нужно было позаботиться, сделано, после того как люди, собравшиеся со всех уголков света, разъехались по домам, после того как цветы завяли и телефон умолк, остаешься в квартире один на один с печальными мыслями. Тогда-то я и поняла, что Эйольф не вернется с работы уже никогда.

Я добровольно отправилась во внутреннее изгнание. Скорбь разрослась и поглотила всю мою жизнь. Я погрязла в трясине тоски: просыпалась по утрам, но не хотела вставать. Я видела мир лишь через призму потери и боли. Спрятаться и переждать всё это мне было негде. Можно было рыдать и выть сколько душе угодно, но всё без результата, ответа не было. Я лежала на подушке Эйольфа. Над районом Фагерборг висела мертвая тишина.

Огромная часть моей жизни была безвозвратно утрачена. Измученная смертью, подобно Орфею, я не могла найти однозначного ответа на вопрос: что мне делать без Эйольфа?

Всё, что казалось мне надежным, нерушимым, превращалось в легкие, как перышко, мыльные пузыри, медленно уплывающие из виду. Я превратилась в легчайший мячик для пинг-понга, который выбросили в открытое море, где его теперь из стороны в сторону швыряли высокие волны. Скорбь – штормовое, переменчивое море, где ты тонешь без малейшей надежды на спасательный круг. Силы, рвущиеся и бушующие внутри, застали меня врасплох.

Люди говорят, жизнь продолжается. Почему они раз за разом повторяют это, хотя их слова совсем не утешают? Прежде чем допустить хотя бы одну мысль о том, чтобы «двигаться дальше», придется принять, что кошмарный сон на самом деле оказался явью и полнейшая абсурдность сложившейся ситуации – отныне часть твоей жизни. Как постичь непостижимое?

Я скучала по старой жизни. Существует ли кнопка, нажав на которую, можно было бы обернуть время вспять?

Я знаю, что жизнь нужно выстраивать с нуля. Для этого необходимо перетерпеть боль и найти в существовании новый смысл, вот только как это сделать? К тому же передо мной как перед иностранкой, приехавшей в страну из-за норвежца, встал вопрос: оставаться ли здесь?

Из всех чувств дикое смятение – худшее. Отчаяние и безумие сменяют друг друга так быстро, что всё превращается в серую мешанину. Долина смятения пуста и бесплодна. Дорога, лежащая передо мной, безжалостна. Ждет ли на той стороне цель? Указателей не различить. Солнце палит изо всех сил, а моя ноша тяжела, точно свинец. Скорбь невыносима. Здесь нет ни деревьев, ни тени. Только острые камни. Один-единственный раз я позавидовала верующим. Быть может, они быстрее находят смысл в смерти, которая в противном случае кажется совершенно бессмысленной? Быть может, вера в вечную жизнь позволяет легче принять телесную смерть?

Свои соболезнования и сопереживания выражают многие. Я окружена хорошими друзьями, но они не могут принять на себя мое бремя. И хотя по Эйольфу горюют многие, моя скорбь принадлежит только мне и никому больше. Сложно вновь привыкнуть к обычному течению жизни после того, как она нанесла столь сокрушительный удар. Превратить удушающую скорбь в боль, с которой можно жить, я должна самостоятельно. Возвращать жизнь в прежнее русло мне предстоит собственными усилиями.

Сделать нужно всего лишь одно – начать идти, переставляя одну ногу за другой, подобно странствующему паломнику из стародавних времена. Жизнь стоит на месте, хоть я и двигаюсь. Время течет одновременно быстро и медленно. Оно может тянуться, как переход через пустыню Гоби, а может пролетать в мгновение ока. Я таю, как река, впадающая в море. Я остаюсь прежней, но вместе с тем меняюсь и не могу описать это словами. Кто я теперь? Я не могу жить как раньше, но и какой должна быть моя новая жизнь, не знаю. Если честно, я не знаю, чего ищу.

Эйольф был мастером шутить и дурачиться, он всегда смешил меня. Смогу ли я когда-нибудь еще засмеяться?

С ним я всегда становилась лучше. Теперь ответственность за самосовершенствование полностью легла на мои плечи. В том, что я буду нравиться себе, как раньше, уверенности у меня не было.

Так началась моя жизнь без Эйольфа. Смерть любимого человека вторглась в мою жизнь и изменила ее ход, хотелось мне того или нет.

Тайные места

Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что мой «труд скорби» после смерти Эйольфа в чем-то похож на традиционную полевую работу антропологов – специалисты живут вместе со своими информантами из местного населения, чтобы лучше понять мир и культуру с точки зрения последних. Первый этап полевых работ хаотичен, ведь многое кажется непонятным, и можно быстро запутаться в многочисленных, на первый взгляд противоречащих друг другу впечатлениях и свидетельствах. Антрополог должен постоянно развивать, проверять и видоизменять рабочие гипотезы о том, что изначально представляется неясным, до тех пор, пока всё не встанет на свои места.

Так же и я пыталась найти смысл в том бессмысленном, что со мной случилось, но с одним важным отличием: мне нужно было разобраться не в чуждом внешнем мире, а во внутреннем всепоглощающем хаосе. Кто я теперь, когда моего мужа не стало? Как наполнить жизнь новым смыслом? Полевые работы в сердце – дело совсем не легкое.

Грибы, которые я научилась распознавать, стали маленькими опорными пунктами, помогавшими мне набраться сил, отдохнуть и двигаться дальше, до другого лагеря на пути внутреннего познания. Радость от походов за грибами дарила мне мотивацию глубже погружаться в микологию. Грибы помогали мне по-новому взглянуть на вещи, наполнить жизнь новым смыслом. По мере того как необъятное на первый взгляд царство грибов стало обретать в моих глазах структуру, стали приходить в порядок и мои чувства, до того пребывавшие в полной неразберихе.

Но чтобы запустить этот процесс, сначала нужно было найти грибы.

Всем начинающим грибникам знакома эта дилемма: чтобы найти грибы, нужно для начала знать, куда за ними отправиться. Однако, как всем известно, лучшие грибные места сокрыты пологом тайны. Об их местонахождении знают немногие, и большинство грибников оберегает это знание как зеницу ока. Один из моих знакомых сохранил лучшие грибные места в карманном GPS-навигаторе, который завещал дочери. Как же мне тогда добраться до лучших грибов, если никто из моих знакомых не готов поделиться со мной своими сокровищами?

В таком случае начать стоит с местного Объединения грибников. Они организуют грибные экскурсии, где профессионалы покажут грибы в их естественной среде обитания и научат «читать» пейзаж. Узнать, где искать грибы, нельзя из книг, лежа на диване. Опытные грибники умеют выслеживать грибы. Хотя этот навык и может показаться загадочным, он основывается на четко систематизированном опыте, подсказывающем умелым грибникам, куда направиться в незнакомом лесу. Со временем знания слой за слоем откладываются в голове. Я выбиралась на тихую охоту с грибниками постарше, с теми, что хоть и носят толстые очки, но «видят» грибы куда лучше меня. Они замечают их на тропинке уже после того, как я прошла мимо. В такие моменты они обычно довольно хохочут. Молодость не помощник, если нет шестого грибного чувства. Оно-то и подсказывает, где с большей вероятностью прячутся грибы. Чем больше опыта у грибника, тем сильнее развито у него это самое шестое чувство. Некоторые считают, что могут унюхать грибы в лесу, как собаки или свиньи вынюхивают трюфели, еще один ценный гриб.

Я начала ходить на общедоступные грибные экскурсии, которые устраивало Объединение. Экскурсоводами всегда были компетентные грибники, это и безопасно, и полезно с учебной точки зрения. Экскурсии проходили каждые выходные, а в сезон еще и в будни. Группы отправлялись во многие места большого Осло, о которых я, прожившая здесь немало лет, никогда не слышала. Как правило, добраться до места встречи можно было на общественном транспорте, а сами экскурсии к тому же были бесплатными – сюрприз для жителей города от Объединения. Преимущество официальных экскурсий заключалось в отсутствии необходимости обращаться на пост проверки съедобности собранных грибов. Там можно потерять всю свою добычу из-за того, что среди съедобных грибов затесался всего лишь один ядовитый малыш. На официальных экскурсиях, как только мы находили новые грибы, каждый из них проверяли и комментировали. Постепенно у меня начала складываться собственная ментальная карта грибных мест Осло. Разумеется, эти места не были тайными, но по моим прикидкам вероятность найти там грибы всё же не равнялась нулю. Лиха беда начало.

Выходить на тихую охоту, зная грибные места, – не то что рыскать по лесу наобум. Я считаю, в самом начале моей грибной «карьеры» мне повезло понаблюдать за тем, как ищут грибы лучшие из лучших. Когда я была в США, на индивидуальную грибную экскурсию по Нью-Йорку меня пригласил не кто иной, как Гари Линкофф, бывший председатель Американского микологического общества и автор классического для грибников США труда «Справочник Одюбоновского общества по грибам Северной Америки».

За грибами в Центральный парк Нью-Йорка

Гари Линкофф – некрупный мужчина с отличным чувством юмора и обширным багажом профессиональных знаний. На людях его часто можно встретить в широкополой шляпе и футболке с какой-нибудь зарубежной микологической конференции: судя по всему, грибы – увлечение, не знающее границ. Мы здороваемся, и Гари без лишних слов начинает быстро и решительно продвигаться от одного дерева к другому. Чтобы не потерять своего гида в одном из лучших грибных угодий Нью-Йорка, мне приходится поторапливаться.

Сторонним наблюдателям стратегия Линкоффа может показаться довольно беспорядочной, но это всего лишь видимость. По всем трем с половиной квадратным километрам Центрального парка у него проложены постоянные маршруты. Внезапно он останавливается и принимается активно исследовать ничем не примечательный на первый взгляд, поросший травой клочок земли.

Трава здесь высокая – должно быть, садовник давно не проходился по ней газонокосилкой. И вот, вуаля, Гари находит то, что искал, – съедобный опёнок ссыхающийся, Armillariella tabescens, в Норвегии таких нет. Линкофф живет прямо напротив Центрального парка и каждое утро в грибной сезон выбирается на разведку до того, как отправиться на работу. Он проверяет, насколько вырос каждый из грибов, и решает, вернуться ли ему за ними на следующий день или через пару-тройку дней. Одни грибы поспевают в начале сезона, другие в конце – Линкофф целенаправленно прокладывает свои маршруты, исходя из этого. Таким образом, ему удается проверять свои тайные места в парке каждый день, а если к обеду понадобятся грибы, он может просто перебежать дорогу и вернуться домой уже с корзинкой деликатесов. Мы шли по парку, и Линкофф на ходу рассказывал, под какими деревьями растут какие грибы и в какое время сезона их стоит ожидать.

Помимо грибов, нам встретилось несколько любопытных полезных растений, в том числе трава с прямыми стебельками и белыми цветами, растущими в форме ершика; по словам Линкоффа, дикий кресс-салат, Lepidium virginicum. Каждая часть этого растения из семейства капустных пригодна в пищу: семена можно использовать как замену черному перцу, а цветами и листьями можно посыпать салат, чтобы придать ему легкий перечный привкус.

За поворотом мы натыкаемся на сотрудника парка. Тот слегка покашливает, чтобы привлечь наше внимание.

– Грибы собираем? – вопрошает пожилой служитель.

Как известно, на Новый Свет всеобщее в Норвегии право на доступ к природным ресурсам не распространяется. Нас застали на месте преступления.

– А что за грибы? – дружелюбно продолжает работник, показав рукой на корзинку Линкоффа. – Обязан вас уведомить, что сбор дикорастущих растений и грибов в Центральном парке запрещен. Вот, собственно, и всё, мое дело сделано! – улыбается он и не спеша отправляется дальше.

По подсчетам антропологов, чтобы добыть достаточное количество еды, племенам охотников и собирателей требуется не более семнадцати часов в неделю. Для многих из нас охота и собирательство из способа добывания пищи превратились в занятия, удовлетворяющие потребность в пребывании на свежем воздухе и/или социализации. Впрочем, это вовсе не означает, что грибники относятся к тихой охоте менее серьезно, чем племена, существование которых зависит от охоты и собирательства напрямую. Грибной азарт может разбудить в человеке первобытный инстинкт запасания корма, которого он в себе не подозревал. Человек получает возможность вступить в контакт со своим внутренним первобытным предком. С 2006 года Нью-Йоркское микологическое общество проводит в Центральном парке «перепись» грибов. На данный момент зарегистрировано четыреста видов, из которых одних только лисичек – пять. Для сравнения: растений в парке было обнаружено около пятисот видов.

В Центральном парке мне встретился также трутовик лакированный, Ganoderma lucidum, гриб, который необычайно высоко ценят в Китае из-за его лечебных свойств. В Древнем Китае верили, что этот гриб дарует бессмертие, а в Китае современном его продают в аптеках и применяют в лечении рака, сердечных заболеваний и прочих проблем со здоровьем. Если бы пациенты из Китайского квартала, расположенного южнее, знали, что достаточно просто сесть на метро и доехать до Центрального парка, расставаться со своими кровными в аптеках восточной медицины им бы не пришлось. Я аккуратно упаковываю гриб – отличный будет подарок моей малайзийской старушке-матери. Там не брезгуют смешивать восточную и западную медицину. Для малайзийцев использовать все возможные средства, когда того требует необходимость, – разумный способ подстраховаться. Я могла представить себе, как она подаст своим подругам чай из гриба «линчжи» прямиком из Центрального парка в Нью-Йорке.

Поход за грибами с Гари Линкоффом показал мне, как замечательно заранее знать, где именно зреют грибные сокровища.

Я собирала грибы в Центральном парке Нью-Йорка вместе с настоящим светилом американской микологии. Мне открылся новый мир, но он меня не увлек. По крайней мере тогда. Если честно, я вообще ничего не чувствовала. Если бы это было анатомически возможно, я бы сказала, что у меня случился вывих сердца. Внезапная смерть Эйольфа явилась физическим, психологическим и эмоциональным испытанием. Каждая клеточка во мне существовала в режиме боевой готовности, питаясь адреналином. Может ли скорбь парализовать чувства? Может быть, она вводит тело в своеобразный наркоз, впрыскивает природную анестезию, позволяющую человеку вынести горе? Может быть, из-за этого я вообще ничего не испытывала? Я словно утратила весь спектр чувств. Я не знала, как описать свое состояние, не могла ухватиться хоть за одно словечко. Бушующий в душе ураган скорби унес все слова.

Стена рухнула. Я осталась одна, без защиты, открытая всем ветрам. Скорбь высасывала из меня жизненную силу. И хотя меня окружали заботливые друзья и родные, я ощущала бесконечное одиночество. Я чувствовала, как усыхаю изнутри. От меня прежней осталась бледная, пепельно-серая бестолковая копия. Я уже начала задумываться, не сходить ли проверить глаза. Стал подводить слух. Почти полностью пропало обоняние, вся еда имела вкус картона. Будто моя сенсорная система вышла из строя. Раньше я могла закрыть глаза и сразу уснуть, а теперь считала бессонные часы в ночной темноте. В голове роились беспорядочно сменявшие друг друга мысли и образы. Я не могла ни на чем сосредоточиться. Я скучала по себе прежней. Стопки непрочитанных газет и журналов, на которые были подписаны мы с Эйольфом, росли. Не раз я застывала перед входной дверью, не в состоянии сообразить, какой нужен ключ. На то, чтобы справиться с работой, уходила масса времени. Практические же дела стали почти невыполнимыми. Я не понимала, куда девается время. Оно просто утекало сквозь пальцы. Так, значит, живется тем, кому вечно не хватает времени, чтобы закончить дела в срок? Теперь медлительные нытики, опаздывающие везде и всюду, будили во мне сострадание. Я забывала о договоренностях, отмеченных в календаре. Я мало ела. Общение с людьми быстро утомляло меня. Мне дарили книги, задуманные как помощь скорбящим, но слова, не успевая выстраиваться в предложения, принимались плясать перед глазами. Я всегда любила читать, а теперь не могла запомнить и строчки из прочитанного. Я всегда любила музыку, а теперь не могла слушать наши любимые пластинки – при первых же звуках в горле вставал огромный ком. Скорбь требует силы, которую не разовьешь в спортивном зале.

Однажды я собралась с духом и отправилась на праздник к другу, но уехала еще до того, как начались танцы. Просто для меня это оказалось слишком. Друг обожает танго и организовал для гостей вводный урок. Я прежняя с удовольствием поучаствовала бы в таком развлечении, но я нынешняя была измучена до предела. Потрясенная смертью мужа, я провалилась в глубокий колодец, а сверху меня накрыла слишком большим и тяжелым одеялом апатия; из-под нее было не выбраться. Теледебаты о политике и социальных проблемах казались пустыми и бессмысленными. Мне казалось, я смотрю скучный спектакль, в котором псевдоспециалисты/дилетанты перебрасываются друг с другом заученными репликами. Мелочи быта утратили всякий смысл. Ничто не захватывало и не волновало. Не находилось злободневных проблем, о которых мне непременно захотелось бы написать в газеты, в которых я только просматривала заголовки. Культурные мероприятия меня тоже не интересовали. Жизнь потеряла краски. Меня снедало неясное беспокойство, а я не могла ни выразить его, ни унять.

На меня словно накинули мантию-невидимку. Мир двигался дальше без меня.

«Где собирали?»

Истории о невероятных находках в виде необычных, причудливых грибов – лейтмотив, раз за разом повторяющийся в кругах грибников. Местам присваивают рейтинг и оценивают их репутацию – хорошие и надежные, сомнительные или даже предательские. Расположение этих мест между тем остается в тайне. Охотясь за грибами, бывает непросто их увидеть, даже если они у грибника прямо под носом, – их надежно скрывает камуфляж из листьев и травы, веток и осыпавшихся иголок. Вот тогда нужно знать точные координаты тех мест, где стоит высматривать грибы с особой тщательностью. В противном случае поиск грибов превращается в поиск иголки в стоге сена.

Приблизительность и неточность – это не про тайные грибные места, а как раз наоборот; их границы конкретны и определенны, вплоть до отдельно взятых деревьев. Например, если захотите найти лисички, не стоит рыскать вокруг каждого лиственного или хвойного дерева, лучше сразу подойти к самому стволу, ведь мицелий этого гриба сосуществует с корнями дерева. Когда влажность, температура, микроклиматические условия и другие переменные достигают определенного соотношения, тогда-то и появляются вожделенные грибы. Поэтому перед тем, как выйти на тихую охоту, грибники пытаются собрать сложный природный кубик Рубика: не должно быть слишком влажно или слишком сухо, слишком жарко или слишком холодно. Нельзя также забывать, когда вы навещали именно эти грибные места в последний раз. Все переменные оцениваются не раз и не два. Попытки угадать, когда появятся грибы, сравнимы с астрологическими практиками. Когда положение звезд и планет относительно прочих небесных тел достигает абсолютной гармонии, случаются удивительные вещи. Однако прежде чем удача улыбнется грибнику и тот сумеет найти вожделенный гриб, на пути искателя может возникнуть немало препятствий. Даже знание тайных мест не дает гарантии, что грибы непременно дождутся тебя.

В этом грибники схожи с экономистами. И у тех, и у других всегда есть готовое объяснение (читай: отговорка) на случай, если желаемого не произошло. То же касается и обоснования так называемых удачных или неудачных грибных лет. Бытует множество теорий о том, какое именно сочетание температур и количества осадков в начале и конце лета решает исход грибного сезона.

Выдастся ли год грибным, определяется, разумеется, рядом объективных факторов, но и мнение самого грибника нельзя сбрасывать со счетов. Корзина наполовину пуста или наполовину полна? Любители побрюзжать всегда найдут повод завести старую пластинку о том, как мало грибов в этом году.

Впрочем, чем больше тайных мест знаешь – тем выше шанс вернуться домой с добычей.

Знание тайных мест может и опечалить, когда ценные территории подвергаются разорению из-за безжалостной вырубки леса или бульдозерных работ. В начале каждого сезона в социальных сетях множатся фотографии беспорядочно раскиданных, искалеченных деревьев – вот пропало еще одно славное грибное угодье. Поделившись разочарованием с единомышленниками, понимающими всю серьезность утраты, испытываешь облегчение. В такие моменты будто слышишь, как все грибники раздосадованно вздыхают в унисон.

Каждый, кто когда-либо наблюдал за грибником в лесу, был свидетелем ритуала: впившись в гриб неотрывным взглядом, грибник наклоняется и с любопытством срезает его, аккуратно поворачивает добычу к свету и изучает ее. Затем он осторожно подносит гриб к носу, чтобы понюхать внутреннюю поверхность шляпки. Лицо принюхивающегося охотника складывается в гримасу с раздутыми трепещущими ноздрями. Если грибники выходят на охоту стаей и кто-то находит необычный гриб, его непременно передадут по кругу для ближайшего изучения. Процесс повторяется с лупой или без нее, гриб рассматривают, крутят и вертят во все стороны. На это может уйти немало времени. Только после детального обсуждения мудрейший из группы выносит свой вердикт. Если же прийти к единому мнению прямо на месте не удается, самый любознательный и дотошный уносит гриб домой, чтобы еще более досконально изучить добычу, на этот раз с помощью микроскопа и прочих вспомогательных инструментов. Для грибников всё это – рутина, а вот непосвященным может показаться, что они наблюдают какой-то тайный сектантский ритуал.

Когда грибник гордо рассказывает о своих невероятных находках, у него нередко интересуются, где эти находки были сделаны. Вариантов ответа на подобные вопросы несколько. Большинство грибников умеют отвечать вежливо, не раскрывая при этом ни толики важной информации о своих тайных местах. Впрочем, мне доводилось общаться и с теми, кто реагирует столь же нелюбезно, как если бы у них спросили ПИН-код банковской карты. Однажды я спросила у своего на тот момент приятеля, где он собирал грибы. Конечно, я не ожидала точных координат, но слабая надежда на то, что он раскроет хотя бы приблизительное место, у меня всё-таки теплилась. В качестве ответа мне пришлось довольствоваться совершенно бесполезным «в Осло». На нашей «дружбе» пришлось поставить крест.

Один раз другой приятель-грибник щедро открыл мне одно из своих тайных мест. Белый гриб, или боровик, Boletus edulis, пользуется широким признанием, некоторые даже считают его королем съедобных грибов. Место, на которое привел меня друг, оказалось популярным маршрутом для воскресных прогулок. Он рассказал мне, как столкнулся с каверзной моральной дилеммой. Несколько лет назад он нашел семейку прекрасных боровичков, которым решил дать возможность подрасти. Он прикрыл грибы сухой листвой, чтобы их не увидели с пешеходной дорожки. Закидывать молодые грибы всяким органическим сором, чтобы вернуться за ними несколько дней спустя, – далеко не уникальная идея. Не одному ретивому грибнику доводилось оставлять свою находку нетронутой в надежде вернуться позже, когда гриб подрастет. Сложность здесь в том, чтобы опередить других претендентов на желанную добычу. День-два спустя приятель, преисполненный надежд, вернулся на прежнее место. Когда уже издалека он увидел неопрятного бездомного, прикорнувшего прямо на грибах, у него ноги подкосились. Казалось бы, для грибника-энтузиаста ничего хуже быть не может. Как бы не так. Бездомный к тому же не подавал признаков жизни. Он лежал прямо на белых грибах. Что же делать в такой ситуации? К счастью, мой друг, не колеблясь, сделал единственно правильную, в том числе и для грибов, вещь – позвонил в полицию.

В тот день мы с ним не нашли белых грибов, но теперь каждый раз, когда мы бываем в этом месте, я неизменно вспоминаю историю с бездомным.

Исходить нужно из того, что все держат свои грибные места в тайне. Поэтому никто и не ожидает точных GPS-координат, а заметив, что собеседник замялся, не настаивает – грибники в этом плане очень чувствительны. Здесь не сработает техника допроса, принятая в Гуантанамо. Отвечать расплывчато и обтекаемо, например «лес Солемскуг» или «лесопарк Эстмарка», без дальнейших уточнений, среди грибников обычно и вполне приемлемо. Когда всплывает вопрос о тайных грибных местах, принято заводить вежливый, дружелюбный па-де-де. Вплетая в рассказ общую, актуальную для заинтересованного лица информацию о влажности и температуре, грибники притворяются, что уступают спрашивающему, не раскрывая при этом ни одного из своих секретов. Таким образом, интересующийся и получает ответ, и чувствует, что узнал что-то полезное. Талантливый грибник нередко еще и мастер ходить вокруг да около.

Однажды подруга по тихой охоте таинственно намекнула, что нашла в одном местечке майские грибы. Об этом месте знали мы обе.

– Под лиственницей искала? – спросила я, зная, что майские грибы часто появляются именно под этими деревьями.

– Нет, в другом месте, – ответила она, не уточняя, где конкретно. Я поняла, что больше ничего рассказывать ей не хочется и допрос лучше прекратить.

Белый гриб / Boletus edulis. Оливер Смит

Когда начинающего грибника зовет в лес опытный, новичок может решить, что ему повезло. Но его может ожидать горькое разочарование. Позвать пойти за грибами – не значит поделиться тайными местами.

– Куда направимся? – спросила моя единомышленница, когда мы добрались до одного из парков Осло. Иногда не надо взбираться на крутые обрывы, пролезать под упавшими деревьями, переправляться через стремнины и илистые ручьи, чтобы найти приличные съедобные грибы: достаточно прогуляться по центру города – здесь можно найти превосходные дикие шампиньоны.

Большой парк, куда мы приехали, разделен на несколько природных зон. Я знала, что моя подруга обычно находит в этом парке немало интересного, и была преисполнена надежд. Она же явно не собиралась показывать мне места своих самых любопытных находок. По крайней мере, не в этот раз. Если бы она хотела поделиться со мной тайным знанием, она скомандовала бы: «Идем вон туда». Мы побродили вдоль изгороди на одном конце парка, но ничего не нашли. Немного расстроившись, прошлись по другой стороне – тоже ничего. Я показала ей, где обычно нахожу майские грибы, Calocybe gambosa, первую весеннюю добычу грибников. Подруга, в свою очередь, открыла мне, где она обычно собирает меленькие гвоздичные грибы, Marasmius oreades, довольно вкусные. Иными словами, мы обменялись бесполезной информацией о грибах, сезон которых уже прошел, но преподнесли ее как нечто эксклюзивное, чем можно поделиться только с самыми близкими друзьями. Отправляясь за грибами в центр, мы, как правило, не берем с собой корзины, но у нас всегда наготове менее заметное снаряжение: бумажный пакет и перочинный нож. В тот раз они нам так и не пригодились. Мы разъехались по домам с пустыми руками. Сходить за грибами с единомышленницей и при этом не выдать своих тайных мест – настоящее искусство.

Если же никто не хочет показывать лучшие из своих грибных мест, можно попробовать выжать максимум информации из общедоступных данных. Сайт artsobservasjoner.no – база данных природного разнообразия Норвегии, куда вносят актуальную информацию о биологических видах, в том числе и о видах грибов, встречающихся на территории страны. В строку поиска можно вбить интересующий вас вид, и, если повезет, удастся получить точные координаты близлежащих мест, где этот вид наблюдали в последний раз. Периодически я и сама пользуюсь этим сайтом.

Если своих тайных грибных мест пока нет, почему бы не начать с поиска в социальных сетях? Я неоднократно получала наводки на актуальные места как раз в тематических онлайн-сообществах. В основном там публикуют сообщения о крупных или необычных находках. В начале сезона все только и пишут о первом сморчке – найти его настоящее счастье. Если пишут: «Нашли лисички в Сарпсборге», – значит, через пару недель они появятся и в Осло – если, конечно, грибным богам будет так угодно. К концу сезона соревнуются в поиске последней в году лисички трубчатой, Craterellus tubaeformis, что обычно случается ближе к Рождеству. Таким образом, социальные сети играют роль своеобразного датчика, позволяющего отслеживать события грибного сезона по всей стране. Посты в соцсетях могут к тому же вдохновлять на освоение новых маршрутов, спасая тем самым от сонного топтания на автопилоте по давно изученным местам. А если вдобавок подписаться на страницы зарубежных сообществ, можно продлить грибной сезон виртуально, подпитывая свой интерес круглый год.

Некоторые грибники демонстрируют свое принципиальное неприятие этой скрытности, откровенно делясь информацией о грибных местах. С такими проводниками новичкам не придется искать сокровища наобум. Систематически собирая такие сведения, можно составить целую картотеку многообещающих грибных мест. Стоит всё-таки отметить, что таких грибников-альтруистов можно пересчитать по пальцам одной руки. На «Р» я обратила особое внимание из-за ее чуть не ежедневных отчетов и прекрасных пейзажных фотографий. Позже я познакомилась с ней в реальной жизни. Она собиралась показать мне одно из своих любимых, мало кому известных грибных мест в Осло – грибные угодья располагаются на частном острове. Благодаря общему увлечению грибами мне удалось узнать о тайном грибном месте от женщины, с которой я до этого общалась только в соцсетях. Это что-то новенькое.

Знать злачные места, конечно, полезно, но шансы увеличиваются, если имеешь представление о «деревьях-симбионтах» отдельных грибов. В симбиотических отношениях живут многие грибы, образуя так называемую микоризу с определенными видами растений. Благодаря увлечению грибами я узнала массу нового о деревьях Норвегии. Практически все растения и грибы обмениваются друг с другом питательными веществами, причем грибы обеспечивают 80 % азота, необходимого растениям. Поэтому не будет преувеличением назвать эту форму симбиоза основой жизни на планете. Если вам захочется лисичек, не тратьте время на выпасах и лугах, отправляйтесь лучше в еловый лес. На лугах больше шансов встретить разные виды шампиньонов. Белый гриб, мечту многих грибников, ищут в еловых, сосновых, березовых или дубовых лесах. Неплохо также иметь представление о возрасте леса, почве и топографических характеристиках. Некоторые грибы настолько хорошо уживаются друг с другом, что если найдешь один, почти непременно обнаружится и другой. Например, мокруха розовая, Gomphidius roseus, живет в тесном соседстве с козляком, Suillus bovinus.

Я узнала, что у грибников бытует неписаное правило – не возвращаться на тайное грибное место, которое тебе открыл другой грибник. Очень неприятно довериться человеку, показав свое грибное место, и узнать, что он без спросу наведывается туда в одиночку. У грибников сильно развито чувство собственничества. Обнаружив, что на «их» территорию совершили набег незнакомые наглецы, они заводятся с пол-оборота. Как и другие собиратели лесных богатств, грибники считают непреложным право собственности на тайные грибные места. Их ничтоже сумняшеся называют своими – «мое морошковое болото», «мое лисичковое место» и тому подобное. Эта привычка не влечет за собой никаких последствий, пока собственник не встречает другого, считающего, что то же самое место принадлежит ему. Если не удастся разрешить потенциально конфликтную ситуацию с помощью непринужденной светской беседы, можно попробовать без слов договориться с «соперником» о перекрое границ. Проблемы возникают, когда враждующие стороны придерживаются разных взглядов на негласные законы собственности и на то, каким образом можно разрешить грибные споры. О кровавых расправах слышать мне не доводилось: как правило, дело кончается вздохами, стонами, раздражением и, конечно, огорчением: ведь тайное место больше таковым не является.

Дни сменяли друг друга медленно, но верно. Я стала чаще выбираться в лес и почувствовала, как постепенно начинается моя новая жизнь. Для меня эти походы были стимулом вырваться из четырех стен и побыть частью внешнего мира, вместо того чтобы всё глубже погружаться в скорбь. Чем чаще я отправлялась за грибами, тем легче мне становилось знакомиться с грибниками, а они чаще начинали звать меня с собой. Я бывала в местах, о которых за все годы жизни в городе не слышала ни разу. Прогулки по замшелым лесам приносили мне не только радость от грибных находок: дикий лук, черный папоротник, заячья капуста, кислица, побеги сосны и узколистного иван-чая, то, что раньше казалось мне простой лесной зеленью или придорожными сорняками, положило начало новым кулинарным экспериментам в новом социальном кругу. С каждым новым грибом, каждым новым грибным местом и каждым новым другом-единомышленником я постепенно становилась частью сообщества. Шажок за шажком я двигалась к концу темного туннеля, хотя тогда это мне было еще неизвестно.

Неудивительно, что после каждой смерти образуется пустота. Когда теряешь близкого человека, находившегося рядом с тобой каждый день, приходится заново искать смысл каждого часа. Для меня способом скоротать новообретенное свободное время стали странствования по царству грибов. Постепенно, чуть лучше узнав отдельные леса, я отваживалась отправиться туда одна, в компании корзины и новых знаний. Возвращение на полюбившиеся места казалось мне возвращением к чему-то знакомому. Я точно знала, куда следует идти, и не бродила наугад, как в самом начале. Я словно держала в голове карту каждого леса, на которой отмечала самые интересные места. Прогулки по лесу успокаивали меня. Неужели я полюбила отдых под открытым небом? Moi[5]? Стала ли я от этого немного больше норвежкой? Сомневаюсь, но новый опыт, казалось, раскрепостил мои духовные силы.

Мечта

Я мечтала проникнуть во внутренний круг грибного сообщества, прорваться в ряды элиты, в грибной сезон обеспечивающей проверку грибов на съедобность на специальных постах. Меня впечатляли их знания и приверженность делу, ведь они тратят свое свободное время на помощь горожанам, отправляющимся за грибами. С тех пор как умер Эйольф, я впервые почувствовала, что обрела цель и ориентир.

Внутренний круг

Вначале меня настолько покорила кажущаяся бесклассовость Объединения, что распознать невидимую иерархию я сумела нескоро. Любое сообщество, где ценятся знания, легко разделить на группы в соответствии с уровнем этих знаний. Поэтому здесь одним из ключевых критериев служит опыт грибника. Науку о грибах точной не назовешь, но всё равно все знают, к кому обратиться, если надо опознать неизвестный гриб. Загадочную находку показывают слывущему опытным знатоком.

Со стороны может показаться, что в сообществе грибников царит культ знаний и социальный статус определяется опытом. Мир научных исследований открывает всё новые возможностей, и погоня за знанием не оканчивается никогда: то, что считали истиной в прошлом году, в этом опровергнут. Отсюда такое уважение к тем, кто следит за развитием науки. На самом верху иерархической пирамиды грибников – микологи, которые могут похвастаться профильным образованием. Для меня как новичка разница между микологами и чуть менее престижной группой – компетентными грибниками, была незаметна. Среди последних многие тоже обладают и солидным багажом знаний, и опытом. Внутри этой категории раздел определяется стажем: важно не когда ты родился, а когда сдал экзамен на знание грибов и насколько активно вызываешься дежурить на постах грибного контроля. Самые опытные, авторитетные знатоки составляют тот внутренний круг, из которого набираются руководящие органы Объединения.

Отдельный класс составляют те, в честь кого назван какой-либо гриб. Таких можно сосчитать по пальцам одной руки. Интересно, что в этот закрытый клуб входят не только профессиональные микологи. Некоторые грибы носят имена чьих-то (бывших) благоверных.

Целевую группу большинства просветительских мероприятий Объединения составляют люди, интересующиеся тихой охотой, но не имеющие основополагающих знаний, – «грибники выходного дня». Одни из них загораются микологией, записываются на курс и начинают делать вылазки в лес под присмотром экспертов Объединения. Другие быстро превращают сбор грибов в экстремальный вид спорта – думают, что знают всё, и не проверяют грибы на контрольных постах – а стоило бы! По данным Норвежского объединения грибников и собирателей полезных растений, в 2016 году поганки нашлись в десяти процентах просмотренных корзин – профессионалы отсортировали восемьдесят шесть смертельно ядовитых грибов.

Простой способ определить, к какой подгруппе принадлежит грибник, – спросить, что у него в корзине. Всё сразу становится понятно.

Добиться признания среди грибников можно и обходным путем – найдя редкий гриб. Отчасти это объясняется тем, что многие матерые грибники ведут себя как все прочие увлеченные люди: как альпинисты, оценивающие горы по сложности восхождения, или орнитологи, превозносящие птиц, наблюдать которых сложнее всего. Такие грибники ищут в первую очередь образцы, которые им еще не попадались. Их интересуют редкие и потому почти не попадающиеся на глаза или даже краснокнижные виды, находящиеся под угрозой исчезновения в Норвегии. Найти первый в сезоне сморчок или белый гриб – тоже вариант снискать грибную славу, но такая слава преходяща – в культе знаний с волей случая не слишком считаются. Самая большая или самая первая в году лисичка вызовет восторг только в соцсетях.