Краткая история цифровизации

Да, претензии Ады Лавлейс были значительно более амбициозны, чем ее реальный вклад в развитие науки, но если отвлечься от этого, то следует признать, что все эти утопические видения практически ничем не отличаются от того, что нам обещают сторонники повсеместного внедрения искусственного интеллекта. Именно поэтому считать Аду Лавлейс первым программистом в истории, равно как и называть в ее честь языки программирования, совершенно оправданно, хотя важность ее вклада на самом деле в другом: она как никто другой придавала значение фантасмагорической и божественной природе машины. Пока Бэббидж боролся с нерадивыми механиками, организационными, финансовыми и другими неурядицами, «невеста науки» Ада Лавлейс витала в мыслях о мистическом единении человека с машиной, продолжая тем самым ту линию, которую мы затронули в сюжете с Девой Марией: машине не нужно материальное воплощение, ведь она может существовать в одном лишь тексте, и поэтому становится идеалом Ады – «математического ребенка», которому только и нужно, что сбежать от диктата матери и собственного тела, став чистой мыслью, чистым гением.

5. Всё и ничто

Еще Ницше предупреждал, что сражающемуся с чудовищами следует остерегаться, как бы самому не стать чудовищем. Таким чудовищем, без сомнения, следует признать современную логику, потому что она сыграла злую шутку со всеми, кто всерьез ей занимался. Готтлоб Фреге ушел в депрессию и исступленный антисемитизм, Георг Кантор умер в психиатрической лечебнице, Курту Гёделю постоянно чудилось, что холодильник сильно гудит, вокруг снуют призраки, а окружающие хотят его отравить (ну а когда его жена оказалась в больнице с травмой позвоночника, то никто и не заметил, как он умер от голода). Неужели быть психически здоровым – это исключительный случай для любого логика?

Ясно одно: основатель символической логики Джордж Буль сохранил здравый рассудок – возможно потому, что он сам и создал тот самый лабиринт, из которого не смогли найти выход его последователи. Буль создал бинарную систему из нулей и единиц, которая является основой любого современного языка программирования.

Эта система была решением проблемы десятичного переноса, с которой не смог справиться Чарльз Бэббидж при создании своей аналитической машины, хотя всё это стало ясно значительно позже. Трудами Буля пользовались Клод Шеннон, считающийся автором современной теории информации, а также Конрад Цузе, создатель первого работоспособного цифрового компьютера: описывать сложение, вычитание и умножение в булевой логике было значительно проще, чем в традиционной десятичной системе.

Только вот утверждать, что Джордж Буль был просто математиком, было бы ошибкой. Он родился в 1815 году в английском городе Линкольн в семье сапожника и с самых ранних лет прослыл вундеркиндом: самостоятельно выучив латынь и греческий, он в двенадцатилетнем возрасте так хорошо перевел оду Горация, что преисполненный гордости отец опубликовал ее, а учитель местной школы даже усомнился, что ребенок вообще способен на такую глубину чувств.

Всё это никак не смутило Буля. Он продолжил изучать языки и освоил немецкий, итальянский и французский, а в 16 лет, когда дела отца пошли плохо, стал основным кормильцем большой семьи: работая вначале помощником учителя, а потом и учителем в Институте механики[5] своего родного города Линкольн. Мальчика привлекала карьера священника, однако педагогическая стезя в итоге одержала верх, и через четыре года 20-летний Буль открыл собственную школу.

Его обращение к математике после глубокого интереса к классическим и современным языкам связано с откровением, которое он испытал в 17 лет. В этом откровении не было ничего сверхъестественного – не сравнить с опытами Чарльза Бэббиджа, который пытался выманить дьявола из своего царства, очертив себя кругом из крови (тот опыт провалился, а сам Бэббидж стал веселым агностиком). В случае Буля не было ни искушения, ни драмы, просто в очередной раз проходя по тропинке через луг, он вдруг задался вопросом: почему люди обозначают такие разные вещи, например яблоки и груши, одними и теми же знаками – в этом случае цифрой 3? Получается, в человеческом мозге есть какая-то природная сила, которая сопровождает любое осознание и любую мысль, позволяя одинаковым образом считать и яблоки, и груши?

В самой постановке вопроса нет ничего революционно нового: многие поколения математиков до Буля были убеждены в том, что числа – это что-то априорное, изначально присущее нашему рассудку ровно в той же мере, что и чувство прекрасного, доброго и хорошего. Однако в этой точке зрения есть одна загвоздка: мысль о том, что каждый человек – математик от рождения, может, пожалуй, возмутить какого-нибудь математика, притом что вся остальная общественность вряд ли сильно впечатлится этим. И потом – такое утверждение порождает серьезные логические проблемы. Скажем, человек от рождения знает о числе 3. А о числах 4001 и 41627?

А об отрицательных числах? А об иррациональном и трансцендентном числе π?

Фокус Буля состоял в том, что он вообще не пускался в эти софистические рассуждения, а посмотрел на мир по-новому взглядом, свободным от всяческих предрассудков. Он спросил себя, может ли быть такое, что эта природная сила еще никем не была найдена и представляла собой нечто неосознанное. При этом «неосознанное» в его интерпретации было чем-то крайне простым, – тем, что делает маленький ребенок, когда прячет, а потом достает игрушку: «Где зайчик? Вот он!»

Буль понял, что законы мышления опирались на факт присутствия или отсутствия предмета, и это прозрение имело далеко идущие последствия, ведь, начав считать в яблоках и грушах, он недолго думая отправил прежний мир чисел на свалку истории. Буль размышлял следующим образом: если все, что существует в мире, бросить в один котел, то это можно будет обозначить одним словом – единством, вселенной или универсумом. Что же останется после того, как мы уместим все в один котел? Правильно – останется ничто. Так он сформулировал два полюса той парадигмы, которую мы не осознаем, но всегда учитываем: «присутствие» и «отсутствие», «всё» и «ничто».

И в этот момент Буль снова вводит в рассмотрение числа, но уже не для вычислений. Напротив, он придает им новое, почти философское значение: единица теперь означает «универсум», а ноль – «ничто». Тут, конечно, возникает вопрос: чего же он добился этим? Давайте возьмем в качестве примера бумажник, который я вчера положил на стол, а сегодня его там нет. Поможет ли мне булева система найти его? Раз я уже всюду обыскался своего бумажника, это значит, что я могу в точности представить его себе. Рассуждая от обратного, можно помыслить и противоположное, то есть универсум без моего бумажника.

Таким образом, мы только что описали искомый бумажник, который для простоты будем называть X, и можем преобразовать это описание в уравнение:

1 – не-X (то есть вселенная без того, что не является моим бумажником) = 0 + X (то есть ничто плюс бумажник).

Этим приемом Булю удалось добиться того, что было невозможно в классической математике, потому что теперь вычисления стало можно производить с чем угодно. В определенном смысле такой способ мышления значительно точнее, чем традиционный подход, основанный на числах: ведь когда я ищу потерянный бумажник, я не думаю о красно-коричневом кожаном бумажнике шириной 12,5 см, высотой 9 см, глубиной 2 см, содержащем ровно 67 евро и 58 центов. Нет, я просто ищу и не нахожу знакомый мне предмет. В этот момент идентификация предмета происходит не через числа, а через восприятие – то есть через осознание того факта, что нужная мне вещь отсутствует на привычном месте. Всё это скорее роднит булеву логику с обычной операцией поиска, а не с операцией подсчета.

Если вы успели уследить за моими объяснениями, то уже начинаете понимать, что идеи Буля были такими же революционными, каким было открытие электрического флюида. Они позволяли описывать любой объект и любое соотношение объектов в логике нулей и единиц: бумажник (есть или нет), состояние двери в квартиру (открыта или закрыта), количество сорванных с дерева яблок или груш в корзине. Числа передают только один из аспектов окружающего мира (квант), а булева логика позволяет описывать все мыслимые качества: голос, который приглашает покупателей в магазин, данные о местоположении кита или движение руки (которое за человеком тут же повторяет робот). Это даже не математика, это шаг к созданию совершенно новой универсальной письменности. Какова же наименьшая единица этой письменности? В логике наличия и отсутствия это уже не цифра, а минимально возможная единица значения – бит.

Как известно, бит может быть «включен» или «выключен», что определяет его булево значение: наличие или отсутствие. Как же преобразовать такой бит в число? Просто взять и выразить его числом. При этом численное значение – далеко не единственное возможное. Если мне захочется, бит я могу представить и в виде закрашенного квадратика (■) или в виде буквы, с которой начинается следующий абзац. Ясно одно: в булевой алгебре ничто больше не является тем, что собой представляет. Любая сущность в этой логике – всего лишь последовательность битов. Теперь давайте разберемся, как преобразовать предмет в биты. Начнем с чисел, которые Буль выносит за рамки своего рассуждения о наличии и отсутствии, о «всем» и «ничем». Что произойдет, если представить бит в виде числа? Во-первых, я не смогу даже досчитать этими числами до двух, ведь «невключенный» бит интерпретируется как «ничто», то есть 0, а «включенный» как 1.

Чтобы досчитать до трех, нам потребуется два бита:

Если добавить еще один бит, то мы уже продвинемся до семи.

Доступное нам пространство для вычислений удваивается с каждым битом, как в задаче о шахматной доске, где за первую клетку изобретатель шахмат запросил у короля одно рисовое зернышко, а за каждую следующую вдвое больше, чем за предыдущую. Если тремя битами можно записать восемь чисел (от 0 до 7), то четырьмя битами – уже 16 чисел, пятью битами – 32 числа, а 64 бита уже позволяют нам оперировать невообразимым количеством из 18 квинтиллионов 446 квадриллионов 744 триллионов с мелочью чисел. При всем этом число является лишь одним из возможных выражений последовательности битов, ведь с таким же успехом ее можно представить в виде акустической волны или букв (а если это ASCI-код, то это будут такие же буквы, какими вы читаете эту книжку).

Упомянутая нами связь с электричеством неслучайна, потому что булева алгебра стала универсальным языком, который позволяет описать все, поддающееся электрификации, в виде последовательности из нулей и единиц. В этом смысле та судьбоносная мысль на прогулке стала для Буля громом среди ясного неба. Конечно, вряд ли Джордж Буль с самого начала понимал, что его детище однажды примет облик электронных вычислительных машин: когда Чарльз Бэббидж в 1862 году показал ему свою аналитическую машину, выяснилось, что Буль ничего не знал ни о жаккардовом ткацком станке, ни о законах электричества, что, однако, не умаляет важности его открытия. Несмотря на то, что Буль не видел прямого практического применения своей алгебры, она действительно совершила революцию не только в математике, но и в логике и философии – не только из-за того, что она сделала мир чисел миром информации, а еще из-за того, что позволила выполнять любые математические операции: с ее помощью можно складывать и вычитать, использовать сложные алгебраические формулы и даже оценивать логические высказывания, интерпретируя «присутствие» и «отсутствие» как «правду» и «ложь». В определенной мере эта логика становится машиной, ведь суждения теперь выносятся не по усмотрению какого-то определенного человека, а на основе объективных логических умозаключений. Именно такой принцип вдохновил экономиста Уильяма Стэнли Джевонса на создание «логического пианино» – механического аппарата, который оценивал истинность посылки, введенной с клавиатуры.

Поиск основной движущей силы нашего мышления вообще был основным направлением науки того времени.

Пока Буль сидит за своей алгеброй, английский хирург Альфред Сми, исследователь нервной системы и человеческого мозга, издает книгу, где целая глава посвящена законам мышления. Эти законы он тоже называет биологической алгеброй.

Тем не менее булева логика поначалу долгое время оставалась в тени: ее никто не заметил, кроме нескольких математиков. Возможно, дело было в подчеркнутой скромности самого Буля или в том, что он преподавал в университете на юге Ирландии, – в любом случае он стал неизвестным солдатом в истории вычислительной техники. Любой программист сегодня знаком с булевыми операторами, однако мало кто знает хотя бы что-то о жизни их изобретателя. На его надгробии лишь одна скупая запись: «Джордж Буль, скончался 8 декабря 1864 г.» В его смерти есть что-то трагическое: однажды по дороге домой профессор Буль попал под холодный ливень, а его супруга, следуя тогдашним представлениям о природном врачевании, решила лечить подобное подобным и облила мужа ледяной водой. В результате такой терапии у Буля развился отек легких, и вскоре он скончался. Так базовая формула компьютерной эры осталась в неизвестности, как и ее создатель.

Много лет назад, когда я впервые увидел эту формулу, она поразила меня как гром среди ясного неба. Почему? Да потому что она переворачивает привычные представления о мире с ног на голову. Первым в ней бросается в глаза то, что она описывает не равновесие, а структурную асимметрию мироустройства. При этом такая асимметрия вполне знакома нам, хотя и кажется чуждой: мы же знаем, что все, что было оцифровано, может быть воспроизведено бессчетное количество раз. Если же применить эту формулу к себе самому, то сразу начинаешь ощущать ее беспощадность, ведь она выражает мысль, которую каждый всегда гнал от себя: я – всего лишь один из многих, я образую популяцию, мое существование необязательно. В этот момент нас настигает болезненное осознание и когнитивный диссонанс: смутные подозрения реализовались, потому что мы-то знаем, что человеческое тело – не цифровая сущность, и его нельзя просто так взять и воспроизвести. Однако именно в этом и состоит фокус – булева формула дарит любой заурядной вещи возможность бесконечного существования. Это формула-обманка, подражающая природе, почти идеальная машина, которая, как и все успешные машины до нее, будет преобразовывать мир по своему образу и подобию. Я уже говорил, что булев закон поразил меня как гром среди ясного неба, но за этим последовало изумление: я ждал, что грозовая туча разразится ливнем, но не услышал ничего, кроме звенящей тишины. Дело в том, что мне так до сих пор и не удалось встретить хоть кого-нибудь, кто находит булеву логику естественной или хотя бы понятной. Наверное, именно поэтому люди пишут книги и утверждают в них, что могут точно определить момент начала какой-то истории. Как, например, понять фильм, если включаешь телевизор только в момент основной развязки?

Тем не менее булева алгебра все-таки смогла проложить себе дорогу, пусть и через третьи руки, в чужой трактовке и с множественными изменениями, в первую очередь благодаря Готтлобу Фреге – архетипическому философу, фанату чистоты и обсессивному педанту.

Если у Фреге и есть враги, то это язык, который он считает недостаточно точным и ясным. Чтобы вытравить из коварного языка всю двусмысленность и размытость, Фреге решительно берется за его переделку в точный инструмент, функционирующий столь же безотказно и эффективно, как законы математики. Его умозаключения безупречны, что дает ему право называть себя философом, смотрящим на мир сверху сквозь микроскоп – в отличие от обычных людей, которые ограничены собственным кругозором. Историки науки хвалят Фреге за то, что своей большой терминологической чисткой он совершил революцию в логике и философии. Именно Фреге считается основоположником философии языка и создателем формальных языков, и именно на него ссылаются такие мыслители, как Карнап, Рассел и Витгенштейн. От идей Фреге рукой подать до информатики и компьютерных наук, поэтому его часто представляют как гения, открывшего дверь в цифровую эру, забывая при этом одну важную деталь: логика, на которой основана вся его теория, позаимствована у Буля (это подметил еще современник великого немца Чарльз Сандерс Пирс, который с досадой писал, что постулаты Фреге в лучшем случае представляют собой «переписанные» труды Буля).

Воровство действительно является общепринятой научной практикой, если соблюдены три условия: воровать только у лучших, указывать их имена и не искажать сворованное. Фреге трудно упрекнуть в несоблюдении первого правила, а вот со вторым и третьим у него как-то не задалось: ведь мало того, что он всячески пытался принизить влияние, которое на него оказали идеи Буля, так еще и снова через черный ход вернул в свою теорию мир чисел, от которого смог избавиться Буль. Почему?

Ответ мы можем найти в небольшом рассуждении Фреге о природе мыслей, где он спрашивает себя, чем мысль отличается от молотка. Молоток, пишет он, является рукотворным инструментом, а мысль – как философское осознание – не создается человеком, а внушается ему высшими существами. Мысль как таковая «истинна и вне времени», как планета, которая всегда движется по своей орбите.

Такая идея, конечно же, вдохновила философов – кому же не понравится, что его причисляют к высшим существам? Опираясь на этот постулат, все начали создавать таблицы истинности, потому что увидели в символической логике ключ к решению всех проблем нашего мира.

Если мы тоже хотим последовать их примеру и петь осанну искусственному интеллекту, нам придется позабыть все, что обсуждали на предыдущих страницах: историю про электричество, ангелов и монстров, а также все те неизвестные, с которыми мы долго боролись. Для Фреге с его божественным микроскопом все это – грязь, требующая уборки, поэтому он и утверждает, что не позаимствовал свои максимы у Буля, а был осенен прозрением свыше, как художник, который закрашивает угол картины черным и говорит, что это ему приказал сделать высший разум. Узнаёте? С таким типажом мы уже неоднократно встречались: тут и невеста науки Ада Лавлейс, которая считала себя избранной, и исследователи электричества, которые думали, что могут вершить суд о жизни и смерти. Конечно, для этого надо мнить себя высшим существом, что в случае с Фреге выразилось не только в замалчивании заслуг Буля, но и в исступленном антисемитизме.

И тут наступает 1936 год. (Не удивляйтесь: история компьютера знает много подобных отступлений и идет странными путями, пронизывающими пространство и время словно червоточины.) Во всех домах есть электричество, уже изобрели радио и телевидение. В помещении Массачусетского технологического института стоит стотонный механизм колоссальных размеров, полный разных тяг и зубчатых колес. С помощью перфокарт в него вводится математическая задача, и он, произведя странные движения, в конце концов выплевывает результат вычислений.

Следить за работой его поручено Клоду Шеннону, который от своего начальника знает, что механический монстр построен по образу и подобию аналитической машины Бэббиджа. Это означает, что машина работает доцифровым образом, хотя и приводится в действие с помощью электричества. Агрегат постоянно ломается, и сотрудники института часто проводят время за починкой неработающих реле.

Наблюдая за этим, Шеннон замечает, что электрические цепи очень похожи на символьную логику Буля, про которую он слышал в университете. Клод Шеннон – незаурядный человек, умелый жонглер, любитель кататься на одноколесном велосипеде, а еще изобретатель – берется за дело и начинает придумывать, как усовершенствовать и модернизировать конструкцию механизма и сделать из него по-настоящему цифровой компьютер. Ему кажется, что для этого нужно всего лишь применить законы булевой логики к соединению реле. Чтобы складывать и умножать числа, нужны два реле, подключаемые к цепи по-разному: для арифметического сложения (или, точнее, для выполнения операции логического И) – последовательно:

А для арифметического умножения, то есть для операции логического ИЛИ, – параллельно:

Совсем тривиально это, конечно, не выглядит, особенно если представить себе схему из миллионов транзисторов, однако сам принцип крайне прост: электрический ток, прирученный с помощью булевой логики, – это энергия, которая преобразуется в информацию. Скажем так: если Бэббиджа сложить с Булем, получится Шеннон. Как там говорил Карл Маркс? История повторяется, причем второй раз – обычно в виде фарса. Сложность состоит в том, что мы часто упускаем из виду предысторию или, как в случае с Фреге, просто не знаем, что она была. Так произошло и с Клодом Шенноном – именно его научная общественность и окрестила отцом информационного века, а Американское инженерное общество вручило ему премию им. Альфреда Нобеля[6]. В отличие от Фреге, Шеннон был достаточно добросовестным человеком, но в какой-то момент и он решил, что чужие достижения можно выдавать за свои. Когда журналисты однажды спросили его, в какой момент он воскликнул «Эврика!», он ответил: «Я не помню, а если такой момент и был, то я даже не знаю, как написать слово „Эврика“ греческими буквами». Другие знаковые достижения Шеннона также были сделаны в русле этой разрушительной, но не лишенной юмора антиметафизики. Среди них не только тромбон-огнемет, но и устройство, которое он назвал «совершенной машиной» (ultimate machine). На этой машине была только одна кнопка. Когда пользователь нажимал ее, крышка открывалась, из машины высовывалась «рука», которая снова нажимала ту же самую кнопку, и аппарат снова закрывался.

6. Ужин с салатом из индейки

Общество, которое использует средства массовой информации, – это массовое общество. Большинство современников сводит массовое общество к естественному национализму, однако давайте сейчас не будем продолжать вечный спор о «немецкости» или «французскости» мышления, а сосредоточимся на том, что именно приводит к возникновению этой общественной формации – на электрическом разряде, который заставлял вздрагивать наших монахов. Можно сказать, что информация – это сведения о том, как именно монахи выстраиваются в круг. Что происходит, когда руководитель эксперимента касается батареи? Он становится частью цепи и начинает вздрагивать вместе со всеми остальными, хочет он того или нет. Однако для того, чтобы следовать поведению большинства, совсем необязательно быть физически включенным в единую цепь: магнетические сеансы доказывают, что вполне достаточно одного воображения и веры в объединяющую идею. Наиболее сильной из подобных идей, без сомнения, является национализм. Мы вдруг осознаем свою общность с другими людьми и создаем национальные государства с флагом, гимном и олимпийской сборной, успехами которой мы так восхищаемся, что забываем: государство невозможно без статистики (уже само слово «статистика» восходит к слову «государство»), а также без бюрократического аппарата, делопроизводства и документов, удостоверяющих личность. Неслучайно Королевское общество статистики и экономическая модель системы страхования жизни – это тоже творения одного из наших героев, Чарльза Бэббиджа. Преимущество бэббиджевского принципа обезличенной солидарности нетрудно понять, если сравнить его логику с обычаями предыдущего поколения. Дело в том, что до Французской революции страхование жизни работало так: гражданин передавал государству определенную сумму и в обмен на это вплоть до своей смерти ежемесячно получал установленную в договоре пенсию. Понятно, что для страховой компании было выгодно как можно скорее сопроводить застрахованного в мир иной.

В мире, которым правит статистика, значимы только суждения относительно генеральной совокупности, а это приводит к тому, что все начинают описывать среднего человека, определять его индекс массы тела и вообще собирать все доступные сведения о нем. Первым делом статистика, конечно, хочет знать: сколько вообще людей здесь живет? Ответить на этот вопрос без переписчика невозможно, а вот и он – Герман Холлерит, сын филолога-классика Георга Холлерита из Гросфишлингена, который, будучи приверженцем революционных взглядов, в 1850 году принял решение эмигрировать в Америку. Маленький Герман появляется на свет уже там, в городе Буффало штата Нью-Йорк. Ребенок страдает ярко выраженной дислексией и не горит желанием заполнять прописи. Он так противится усилиям учителей, что однажды даже выпрыгивает из окна школьного класса на улицу.

Его мать, которая после смерти мужа воспитывает сына в одиночку, забирает Германа из школы и занимается с ним сама. В 1875 год смышленый подросток записывается в нью-йоркский Городской колледж на курс инженерных наук, а потом оканчивает Колумбийский университет по специальности «горный инженер» и в 1880 году поступает на работу в недавно основанное Бюро переписи населения США. Что на уме у горного инженера в 20 лет? Конечно, в первую очередь женщины. В яхт-клубе Буффало он знакомится с молодой девушкой Кейт Шерман Биллингс, которая в итоге приглашает его отужинать с родителями. На ужин дают салат из индейки. Отец девушки, Джон Шоу Биллингс, – руководитель отдела регистрации смертей в Бюро переписи. Биллингс уже немолод и много повидал на своем профессиональном пути: организовывал музей армии, военно-медицинскую библиотеку, а потом был причастен к созданию Публичной библиотеки Нью-Йорка. Он походя замечает, что трудоемкий процесс учета сообщений о смерти все-таки тоже нужно автоматизировать точно так же, как ткацкий станок Жаккара – с помощью перфокарт.

Это случайное замечание мгновенно превращает молодого горного инженера в адепта Data Mining – интеллектуального анализа данных. Вскоре Холлерит уже изучает возможность создания такой машины в Массачусетском технологическом институте. Он приходит к выводу, что перфокарты действительно можно использовать не только для воспроизведения различных узоров на ткани, но и для хранения информации. Холлерит еще больше утверждается в этом, когда узнает о принятой на железных дорогах Запада США практике особым образом помечать долгосрочные билеты: чтобы идентифицировать владельца и исключить передачу билета посторонним лицам, проводники при продаже компостируют билет в определенных местах в зависимости от роста пассажира, его цвета волос и наличия у него бороды. Основываясь на этом, Холлерит создает машину, которая раскладывает каждого гражданина США на тысячи параметров.

От примитивной практики проводников его изобретение отличает то, что его машина преобразует информацию с перфокарт в электрические импульсы, которые активируют механические счетчики. Это позволяет автоматизировать процесс считывания данных. 43 машины, предоставленные им Бюро переписи в 1890 году, были в состоянии сами просуммировать данные по каждому из 62 622 250 граждан США, что было значительно дешевле и быстрее, чем раньше. Его изобретение сразу снискало признание. Холлерит получил бронзовую медаль Всемирной выставки 1893 года и начал ездить по миру, популяризируя свою машину. В век становления национальных государств каждое из них хотело подсчитать количество своих жителей, поэтому в 1896 году Холлерит, которому только-только исполнилось 36 лет, основал компанию Tabulating Machine Company, через которую стал продавать табулирующие машины. За оборудование для всеамериканской переписи 1900 года компания затребовала от государства такую колоссальную сумму, что у всех появились сомнения в обоснованности затрат, но расчеты показали, что даже в этом случае использование табулирующих машин обходится дешевле, чем ручной ввод данных. Бизнес-модель Холлерита была не менее инновационна, чем сами машины: он не продавал оборудование, а сдавал его в аренду. Кроме того, для работы машин требовались расходные материалы – специальные перфокарты. Холлерит с самого начала рассматривал данные как валюту, поэтому выбрал для своих перфокарт подходящий размер – размер однодолларовой купюры.

Несмотря на прекрасную задумку, дела компании шли не очень, и связано это было прежде всего с личностью ее основателя. Вместо того чтобы заниматься текущими вопросами предприятия, он посвятил себя ферме, коровам гернзейской породы, дорогим сигарам и хорошему вину. Выяснилось, что кроме своего изобретения Холлерит больше всего на свете ценил три вещи: собственную немецкость, частную жизнь и кота по кличке Бисмарк. Чтобы оградить Бисмарка от пришлых кошек, он выстроил для него электрическое ограждение, а сам защищался от враждебного окружающего мира невероятной подозрительностью. Неудивительно, что он не побоялся вступить в долгий судебный спор о нарушении патентов со своим крупнейшим клиентом – Бюро переписи населения США.

Постоянное сутяжничество настроило против Холлерита даже его друзей и не пошло на пользу компании. В 1911 году Tabulating Machine Company была продана промышленному магнату Чарльзу Р. Флинту, тот объединил ее с тремя другими фирмами в компанию под названием Computing-Tabulating-Recording Company. Холлерит был назначен членом правления и советником этого консорциума, а генеральным директором стал Томас Дж. Уотсон – тот самый человек, который позже заявит, что на мировом рынке когда-нибудь будет спрос на компьютеры, но пяти штук для его удовлетворения хватит, и войдет в историю как объект насмешек всех футурологов. В отличие от чудаковатого инженера Холлерита Уотсон сделал карьеру в Национальной компании по производству кассовых аппаратов и был прирожденным продавцом. Он не чурался никаких способов продвижения, за что даже попал под суд по обвинению в недобросовестных деловых практиках и заслужил прозвище «мексиканского бандита».

Оказавшись во главе нового предприятия, Уотсон, однако, повел себя подобающим образом. Помимо ярко выраженного культа своей личности, он привнес в компанию особую корпоративную культуру: любой прием пищи, любое публичное выступление он использовал для саморекламы. Он раздавал официантам, лифтерам и шоферам астрономические чаевые, чтобы казаться дальновидным начальником, по-отечески заботящимся о своих подчиненных. Любимой фразой Уотсона была «Считайте меня главой нашей общей семьи!», и он старался воплощать эту идею в жизнь: для сотрудников постоянно организовывались пикники, поездки и танцевальные вечера. Компания обязывалась никогда не оставлять своих торговых представителей без внимания, но в обмен требовала безупречности в одежде, посещения мотивационных семинаров и пения корпоративных песен. Была даже своего рода религия, внушавшая сотрудникам идею избранности (ничего не напоминает?). Концептуальной основой этой религии был фирменный слоган THINK, который был написан на верхней ступени лестницы, ведущей в святая святых – офис компании, а над всем этим парил портрет всезнающего главы корпоративного семейства. Такой подход позволил Уотсону быстро привести дела компании в порядок.

В 1924 году Холлерит решил сложить полномочия члена совета директоров из-за проблем с сердцем. Имевший амбициозные планы Уотсон тут же воспользовался случаем и переименовал компанию в International Business Machines, коротко – IBM. В этом месте в истории появляется и Германия, где уже с 1910 года существовала фирма DEHOMAG («Дойче Холлерит Машинен Гезельшафт»). Как и все остальные франшизные предприятия, она занималась арендой и программированием табуляционных машин, а также продажей перфокарт. В годы инфляции Уотсон полностью выкупил компанию у прежних владельцев, причем это поглощение, как водится, было далеко не самым дружественным. Так DEHOMAG стала крупнейшей дочерней компанией IBM в Европе, хотя ее название осталось немецким.

Это обстоятельство, а также немецкое происхождение самого Холлерита оказались крайне удачными для бизнеса обстоятельствами после прихода национал-социалистов к власти: якобы истинно германское предприятие DEHOMAG подключилось к процессу «ариизации» страны. Первым пробным шаром стала перепись населения Пруссии, проведенная в 1933 году. Она позволила продемонстрировать власть предержащим, что разговор о «народном теле» не пустая метафора, а реальность, выраженная в виде сотен тысяч перфокарт. В результате Статистическая служба Рейха отчиталась, что наибольшая плотность еврейского населения зафиксирована в берлинском районе Вильмерсдорф и составляет 13,5 процентов. Благодаря табуляционным машинам стало возможным делать выборку данных по любым параметрам (то есть отбирать евреев-адвокатов, польских евреев или зажиточных евреев), что дало «людям высшей расы» невероятно действенный инструмент для планирования геноцида и открыло дорогу к воплощению этих планов в жизнь. Теперь фюрер знал все о том, кто, где и как живет.

Сам Уотсон не был антисемитом, хотя и уважал Муссолини, в нем в первую очередь говорила коммерческая жилка. Национал-социалистическую программу расовых чисток он рассматривал как прекрасный повод продемонстрировать возможности табуляционной машины, поэтому, будучи хорошим бизнесменом, он решил предложить нацистам услуги своей компании. Это предложение знаменует собой кардинальное изменение роли машины в истории, когда она перешла на сторону власти. Прежде ход событий определял союз перфокарты и доллара, но теперь разум, обручившись с расистской идеологией «сверхчеловеков», посчитал, что для достижения цели все средства хороши. С этого момента судьба евреев определялась перфокартами Холлерита. Уже в ходе переписи 1939 года, которая последовала за «Хрустальной ночью», были собраны данные, позволившие точно настроить машину уничтожения, чтобы удалить евреев из деловой жизни, лишить их социальных контактов, имущества, а потом и жизни.

В этом двуличность нашей формулы: сегодня, в век больших данных, мы мечтаем о масштабной автоматизации и искусственном интеллекте по имени Уотсон[7], однако сам цифровой век начинался с концлагерей, где табуляционные машины Холлерита фиксировали уничтожение людей. Каждый концентрационный лагерь имел свой код на холлеритовских перфокартах (Освенцим – 001, Бухенвальд – 002, Равенсбрюк – 010), и в каждом лагере был холлеритовский отдел, который организовывал лагерную жизнь – точнее, лагерную смерть.

Смерть стала чем-то абстрактным, ведь история человеческих страданий погибших теперь была связана не с их именем и биографией, а с числом, которое палачи татуировали на предплечье узников.

Значит, и умирали в лагерях не люди, умирали номера – носители данных. Пожалуй, это одно из самых странных обстоятельств: вот уже целое поколение историков забывает о сюжете с цифровизацией смерти, довольствуясь лишь констатацией отсталости расистской идеологии «крови и почвы». Освенцим – это не только место, где случился крах Европы и всего человечества, это еще и начало нашего дивного нового мира, как бы нам ни было больно это признавать.

7. Тайная жизнь

Мы с вами уже соприкоснулись с самыми темными сторонами человеческого естества, поэтому вряд ли кого-то удивит то, что следующий сюжет перенесет нас на поле брани – туда, где, по словам Гераклита, властвует Отец всех вещей. Без сомнения, война способствует развитию компьютерной техники, однако называть ее причиной создания компьютеров было бы неверно: мы уже заметили, что компьютер приходит в нашу жизнь не один, его обычно сопровождает большое количество призраков, заявляющих о себе самым противоречивым образом. История компьютера – это всегда история о смерти и дьяволе, об ангелах, танцующих на кончике иголки, это что-то между кошмаром и сказкой, благословением и проклятием. Как там у Ницше? Там, где задействованы творения рук человеческих, недалеко и до людского безумия.

Рука об руку с прогрессом идут темные глубинные процессы, и гадалка на ярмарочной площади может сыграть в развитии технологии столь же важную роль, сколь и холодная четкость математической формулы. Рациональное и иррациональное сосуществуют и одинаково сильны, причем иногда до шизофрении. Так и героя нашей следующей главы Алана Тьюринга невозможно восхвалять только как создателя машины Тьюринга, забывая о его тайной жизни, которая в результате привела к самоубийству – с помощью отравленного яблока, совсем как в сказке о Белоснежке.

Алан Тьюринг родился в 1912 году вторым сыном в семье британского чиновника, служащего в Индии. Так как отец придерживался мнения, что в Индии детям делать нечего, их оставили в Британии на попечении отставного полковника Уорда. Тьюринг с братом посещают частную среднюю школу – одно из элитных учебных заведений королевства, где мальчиков готовят к службе в имперском чиновничьем аппарате. Но вот загвоздка: если кто-то совершенно не предназначен для такой судьбы, так это маленький Алан – скромный ребенок, который постоянно заляпывает себя чернилами и становится посмешищем для своих одноклассников.

Если молодой Холлерит спасся от учебного диктата прыжком из окна, то Тьюринг видит выход только в изобретении специальных исчезающих чернил, которые сделают его неуклюжесть незаметной. Он не любит участвовать в спортивных играх, предпочитая функцию бокового судьи, из-за чего у него развивается привычка смотреть на происходящее со стороны, оценивая его геометрию.

Тьюринг не совсем похож на замкнутого в себе одиночку: с возрастом он начинает замечать, что идеал командного братства, который прививается ученикам школы, он рассматривает не в спортивном, а скорее в эротическом плане. Алану нравятся мальчики, а точнее один из них – начитанный одноклассник, который тоже интересуется естественными науками. Их чувства оказываются взаимны, что поражает Тьюринга не меньше, чем если бы он встретил инопланетянина. Из места грустного уединения школа внезапно превращается в место счастливых и желанных встреч с любимым Кристофером.

Кристофер Морком – полная противоположность застенчивому Тьюрингу, выросшему в небогатой семье. Морком – любимец класса, обаятельный и располагающий к себе сын очень состоятельных родителей. Алан поражен, когда узнает, что в доме Моркомов для детей оборудована собственная естественнонаучная лаборатория: сам Тьюринг долгое время обходился в своих экспериментах очень скромными средствами, имевшимися в школе. Все лето напролет Тьюринг и Морком переписываются об астрономии, химических опытах и теории относительности. Их отношения остаются исключительно платоническими, в письмах они обращаются друг другу по фамилии и обсуждают эксперименты, физические и математические вопросы. Друзья планируют вместе поступать в Кембридж, но экзамены удается сдать только Кристоферу, что повергает Тьюринга в глубокое расстройство. Однако куда более серьезное горе ждет его впереди: всего неделю спустя Морком умирает от «бычьего туберкулеза», которым, как оказывается, страдал уже несколько лет.

Алан пишет матери Кристофера, и та приглашает его отправиться с ней в путешествие вместо скончавшегося сына. Тьюринг спит в кровати Кристофера и пользуется его спальном мешком, а безутешная мать целует его на ночь вместо сына. Вместе они совершают паломничество в церковь, где в честь умершего мальчика освящен витраж с изображением св. Христофора. Такие путешествия становятся ежегодным ритуалом. В одном из писем матери Тьюринг с грустью замечает: «Зачем нам вообще тело? Почему мы не живем и не взаимодействуем свободно как души?»

Однако время не располагает к платоническим любовным историям. Над Европой витает предчувствие приближающейся войны. Все государства понимают, что выиграть ее одним лишь героизмом не удастся – потребуются знания и материалы. В боях на невидимом фронте у Германии есть криптографическое супероружие «Энигма» – аппарат, который делает прослушивание радиограмм вермахта практически невозможным. «Энигма» уже использует технологии радиопередачи и код Морзе, однако по своей сути она всё еще относится к доцифровой эпохе. Основной принцип ее работы был сформулирован еще Леоном Баттистой Альберти, философом эпохи Возрождения: с помощью двух вращающихся дисков буквы в сообщении заменялись другими, например «А» заменялась на «Р», а «С» – на «В», и настоящий «АС» становился непонятным «РВ».

Несмотря на примитивность этого шифра «Энигма» считалась практически непобедимой: дело в том, что оператор постоянно изменял положение дисков, то есть для поиска верного «алфавитного порядка» требовалось не просто подобрать нужную последовательность из 26 последовательных замен, а перебрать все квинтиллионы возможных комбинаций. Чтобы взломать шифр, британская разведка лихорадочно искала ученых, готовых взяться за эту задачу. Как же разведчики вышли на Алана Тьюринга?

В 1936 году 24-летний Тьюринг опубликовал статью о теоретической проблеме разрешимости, сформулированной Давидом Гильбертом, и предложил ее практическое решение. Исходный вопрос Гильберта заключался в том, возможно ли создание «детектора правды» – алгоритма, который, задавая бинарные вопросы, за определенное количество шагов мог бы доказать истинность любого логического утверждения. Решение Тьюринга было оригинально тем, что он не стал углубляться в запутанные металогические рассуждения, а отдал задачу на откуп искусственному интеллекту – машине, которая, судя по всему, была задумана как продолжение его детской идеи по созданию непроливающейся перьевой ручки. Описанная машина действительно представляла собой устройство для записи, состоящее всего из трех элементов: бесконечной ленты, разделенной на ячейки, головки записи-чтения, которая могла считывать и перезаписывать содержимое каждой ячейки, и программы, которая указывала головке в левую или правую соседнюю ячейку она должна сместиться, как должно измениться ее состояние и как должно измениться содержание текущей ячейки.

Такая схема упрощала многие задачи, например подсчет чего-либо можно было реализовать следующим образом: «Считай число из ячейки, передвинься вправо и прибавь к считанному числу единицу. Запиши результат в то поле, где ты находишься». Так как время работы машины было ничем не ограничено, она была в состоянии решить любую механическую задачу, если, конечно, та не предполагала использование какого-то нового вида чисел. Машина Тьюринга представляла собой не что иное, как формализованное бэббиджевское доказательство существования Бога, а попутно еще и была решением проблемы разрешимости Гильберта – ну или, если точнее, показала ее неразрешимость: если время вычислений не ограничено, то алгоритм никогда не остановится, поэтому не сможет вынести суждение об истинности или ложности.

Математическое доказательство, приведенное Тьюрингом, может показаться нам непонятным, однако с описанным феноменом мы сталкиваемся постоянно: это тот самый момент, когда наш компьютер зависает.

Статья Тьюринга впечатлила математическое сообщество, и молодого ученого позвали учиться в Америку. После защиты своей докторской диссертации он вернулся в Англию, где был тут же приглашен на работу в Школу правительственной связи – подразделение английской разведки, ответственное за взлом шифров. Здесь он впервые столкнулся с тем, что тогда называли «компьютером» – множеством молодых и низко оплачиваемых секретарш, которые сидели за столами в огромных залах и выполняли простейшие арифметические и копировальные операции. Под «программным обеспечением» тогда тоже понималось нечто иное – бумажные карточки с переменными настройками «Энигмы», использовавшиеся немецкими подводниками-радистами. Чтобы ценные сведения не попали к противнику, сами карточки и чернила на них были сделаны из материала, который растворялся в воде в случае затопления подводной лодки. С учетом этого проект «Энигма» идеально подходил Тьюрингу. Здесь его окружали самые разные «ботаники»: фанаты кроссвордов, исследователи иероглифов, палеонтологи и другие ученые «не от мира сего», которые не удивлялись даже тому, что Тьюринг приезжал на работу на велосипеде и в противогазе.

Несмотря на свои чудаковатости, криптоаналитики смогли быстро добиться успеха. Немецкие радисты имели обыкновение шифровать свои сообщения одними и теми же словами, а также начинали почти каждое из них приветствием «Хайль Гитлер», что дало достаточно зацепок для расшифровки радиограмм. В этой работе Тьюринг показал себя не только как гениальный математик, но и как изобретатель дешифрующего устройства, которое окрестили «бомбой».

Однако в 1942 году случилось страшное: немцы добавили к «Энигме» еще 12 роторов, что многократно усложнило расшифровку. Единственная возможность справиться с новым шифром заключалась в том, чтобы существенно ускорить вычислительный процесс, то есть автоматизировать ту работу, которую прежде делали big room girls, девушки за письменными столами в огромных залах. Тут Тьюринг вспомнил о своей встрече с Томми Флауэрсом, молодым инженером Британской почты. Флауэрс тогда показал Тьюрингу автоматические реле собственной конструкции, которые очень впечатлили Алана, потому что напомнили ему его разработки. Флауэрса пригласили в Блетчли-Парк, где находилась Школа правительственной связи, и он присоединился к созданию «Колосса» – чудо-машины для расшифровки «Энигмы». Флауэрс отвечал за техническое оснащение, а Тьюринг – за статистические и математические расчеты. При этом Флауэрсу удалось добиться скорости считывания данных с бумажной ленты в 30 миль в час или 5000 знаков в секунду, что заменяло труд 500 сотрудников. «Колосс» использовал булевы переключатели, описанные в магистерской работе Клода Шеннона, и кодировал буквы пятибитным кодом. 1500 (а в более поздних версиях – 2500) электронных ламп позволяли машине обрабатывать букву всего за одну двухсотмиллионную долю секунды, что ускоряло расшифровку одной радиограммы с нескольких недель до нескольких часов.

Несмотря на то что проект «Колосс» был невероятно успешным и в конечном счете сыграл решающую роль в исходе войны, все воспоминания о нем были стерты после окончания боевых действий. Чтобы машины не попали в руке враждебной коммунистической власти, их уничтожили, а остатки захоронили в выведенных из эксплуатации угольных шахтах. Алана Тьюринга наградили орденом Британской империи, однако взяли с него обязательство не распространяться о работе в военные годы. Он поселился в Манчестере, где возглавил первую компьютерную лабораторию страны и приступил к строительству компьютера на радиолампах. С этого начался проект всей его жизни – создание искусственного интеллекта. Пусть его машина и не отличалась божественной красотой, это не давало ему повода отступиться от идеи создать высший разум, о котором он писал в письмах матери Кристофера: «Почему мы не можем жить и общаться друг с другом как души людей? Зачем нам вообще нужно тело?»

Парадоксально, но именно это самое ненужное тело и заставило Тьюринга в 1954 году вступить в интимную связь с молодым человеком, что в то время было уголовно наказуемым деянием. В отличие от своего учителя Витгенштейна, который, увидев проституирующего мальчика, был настолько шокирован, что тут же бросился домой и иносказательным образом начал формулировать свои ощущения в дневнике, Тьюринг относился к этому значительно проще. Обычно подобные встречи назначались под мостами или в парках, но Тьюринг познакомился с 19-летним Арнольдом Мюрреем в кино, рассказал ему о работе над «электронным мозгом» и пригласил его к себе домой на ужин. В тот день Мюррей не пришел, но уже при следующей встрече они провели ночь вместе. Лежа на ковре, Тьюринг рассказал юноше о том, что ему недавно приснился огромный авиационный ангар, который на самом деле был внешним мозгом. Заходить в ангар для Тьюринга было невероятно опасно, потому что иначе пространство поглотило бы его и вынудило играть шахматную партию, где выигрыш означал жизнь, а проигрыш – смерть.

Мы не знаем, понял ли что-нибудь из этого рассказа Мюррей, парень из бедной малообразованной семьи, однако он явно имел тягу к прекрасному и был польщен попытками Тьюринга приобщить его к миру науки, поэтому не стал договариваться о гонораре за свои услуги, просто прихватив с собой десятифунтовую купюру, пару сапог и любимый компас Тьюринга. Тот, конечно, сразу заметил пропажу. Любовники поругались, Мюррей получил часть украденного в качестве оплаты, однако решил отомстить за эту обиду и поделился адресом Тьюринга со своими криминальными друзьями. Те устроили кражу со взломом, и все закрутилось: приехала полиция, сняла отпечатки пальцев и попутно обнаружила стопку журналов, изображавших мальчиков во фривольных позах. Тьюринг был уверен, что журналы у него оставил Мюррей, и написал ему письмо, известив о полном разрыве отношений. Мюррей вскоре появился на пороге, чтобы рассказать о своих подельниках и уверить его в своей невиновности… и снова оказался в постели своего благодетеля. Правда, в этот раз математик не преминул взять у Мюррея отпечатки пальцев, которые и передал полиции. Однако за это время полицейские уже успели вычислить личность вора, поэтому задались вопросом о том, в каких отношениях Тьюринг состоит с юношей. Отпираться было бессмысленно, и Тьюринг в одночасье превратился из жертвы ограбления в обвиняемого. Рассказывая об этих событиях в письме своей бывшей невесте, Тьюринг признался, что он не только гомосексуален, но и время от времени практикует такие связи. 31 марта 1952 года в ходе судебного процесса «Королева Англии против Алана Тьюринга» председатель суда приговорил математика к условному сроку с условием проведения химической кастрации. Тьюрингу подвергли терапии эстрогенами, от которой у него начала расти грудь, развилась депрессия, и он был вынужден обратиться к психоаналитику. Однако самым унизительным для него было то, что никто не вспомнил о его заслугах перед отечеством. Все забыли, что за расшифровку кода «Энигмы» Тьюринг был награжден орденом Британской Империи, забыли, что именно благодаря его работе союзники смогли одержать победу в битве за Атлантику, забыли о его выдающихся достижениях в разработке вычислительной техники. Вместо этого он вдруг стал угрозой для общественной безопасности, угрозой для собственной страны.