Помоги проекту - поделись книгой:
Ганзен послал Толстому экземпляр перевода с посвящением «Дорогому автору от его датского переводчика. Райволо (Райвола. –
Из Ясной Поляны Ганзен увез и экземпляр комедии, которая так повеселила его и Дунаева – «Исхитрилась, или Плоды просвещения», – Ганзен предпочитал альтернативный вариант названия, который и стал окончательным. Закончив «Крейцерову сонату», он принялся за пьесу, помня, что автор склонен непрерывно перерабатывать свои тексты. В работе ему помогала переписка с Марией Львовной110. Пьеса вышла летом того же года в издательстве
Во первой половине 1890‐х Ганзен много переводил Толстого, но пока не был готов заниматься другими авторами. Он хотел перевести полный текст «Так что же нам делать?», однако издательство, по-видимому, его планы не поддерживало. Ганзен откладывает трактат Толстого в сторону, но спустя год возобновляет попытки. «Нет ли новых, подходящих для перевода произведений?» – спрашивает он в письме к писателю. Толстой в ответ сообщает, что работает над крупным произведением, имея в виду «Царство Божие внутри нас, или Христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание», которое Чертков пусть передаст Ганзену, когда придет время. В ближайшие сроки датчанин может ожидать небольшую статью «Первая ступень», которую Чертков собирается включить в антологию. Письмо подписано «Любящий вас Л. Толстой»112.
Книга «Det første Skridt: Skildringer og Betragtninger» («Первая ступень: Живописания и размышления») вышла в 1893 году. Помимо статьи, давшей название сборнику и призывавшей к трезвости и вегетарианству, были представлены следующие тексты: «О трудовой работе и умственной деятельности», которая содержала выдержки из переписки Толстого с Роменом Роланом, «Праздник просвещения 12‐го января»; «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца» – трактат крестьянина Тимофея Бондарева, протеже Толстого; «Для чего люди одурманиваются», а также рассказ «Работник Емельян и пустой барабан». Толстой получил книгу с посвящением «Льву Николаевичу Толстому от переводчика»113. Внимания читателей книга не привлекла и в целом осталась незамеченной. Это была последняя книга Толстого в переводе Ганзена.
Ганзен объяснял то, что он прекратил переводить Толстого, резким снижением в Дании интереса к русскому писателю как к религиозному и общественному полемисту. Объяснение, впрочем, звучит неубедительно. В 1890‐х труды Толстого на религиозные и социальные темы в Дании продолжают публиковаться. Важным изданием становится «Hvori bestaar min Tro?» («В чем моя вера?», 1889) в переводе Йоханнеса Гётцше (1866–1938), кандидата теологии, впоследствии епископа114. Судя по всему, Гётцше переводил не с русского, а с одного из уже существующих переводов, предположительно английского. Этой книги в библиотеке Толстого нет; по-видимому, Ганзен не снабжал Толстого переводами, которые делал не он.
Объяснить изменение отношения Ганзена к Толстому можно сменой переводческого фокуса – для Ганзена это теперь перевод на русский скандинавской литературы. Здесь были большие пробелы, которые следовало восполнить. Гончаров отговаривал Ганзена от переводов на неродной язык, однако эта проблема разрешилась после того, как Ганзен, овдовев, женился на талантливой русской студентке Анне Васильевой. Разница в возрасте была велика: в 1888‐м, на момент заключения брака, Ганзену было сорок два, а Анне Васильевой – девятнадцать, однако и совместная жизнь, и сотрудничество оказались удачными. Благодаря мужу Анна быстро выучила датский и норвежский и смогла помогать ему в работе. Их первым совместным переводом стала «Гедда Габлер» Генрика Ибсена (1891), а вскоре они взялись за датских и шведских авторов. Самым важным автором стал, пожалуй, Г. Х. Андерсен, произведения которого впервые были переведены на русский с оригинального языка и изданы в четырех томах в 1894–1895 годах. Успешным был и перевод восьмитомного собрания сочинений Генрика Ибсена, которое увидело свет в 1906–1907 годах.
Последнее письмо Ганзена к Толстому датировано сентябрем 1891 года. В Ясную Поляну Ганзен больше не приезжал, но как минимум дважды встречался с Толстым в Москве. В январе 1893‐го он сообщал их общему знакомому критику и философу Николаю Страхову, что супруги Толстые пребывают в добром здравии и настроении и что Толстой ездил по Москве в компании Ганзена и «без жалости» ругал Шекспира и Ибсена115. В конце 1894 года Толстой и Ганзен снова встречались в Москве. В письме к тому же Страхову Ганзен успокаивает его, заверяя, что Толстой здоров116. Со Страховым Ганзен познакомился осенью 1891 года. Он высоко ценил статью «Толки о Толстом», в которой Страхов выступал ярым защитником Толстого; по выражению Ганзена, эта статья привнесла порядок в хаос, во всяком случае для него117.
Обладая высокой социальной сознательностью, Ганзен хотел показать русским, как социальные проблемы решаются в скандинавских странах. Свою книгу «Общественная самопомощь в Дании, Норвегии и Швеции» (1898) он послал Толстому с посвящением «Дорогому, глубокочтимому Льву Николаевичу Толстому на добрую память от автора»118. Книга с нетронутыми страницами хранится в библиотеке Толстого. Во время голода 1899–1900 годов Ганзен занимался благотворительной помощью детям Вятской губернии, о чем написал статью «Опыт оздоровления деревни» (1900).
Прожив в России 35 лет, в 1917 году Ганзен вернулся в Данию. Он отбыл на родину по заданию правительства Керенского для изучения принципов организации датских народных школ, однако Октябрьская революция не позволила ему вернуться в Россию, где остались его дети и жена. Тогда и появились воспоминания Ганзена о встречах с Толстым на русском и датском. Ганзен умер в 1930 году в Копенгагене.
Засуха и неурожай 1891–1892 годов породили чудовищную нехватку продовольствия на обширных территориях центральной и юго-западной России. Масштаб катастрофы, затронувшей четырнадцать миллионов человек, делал недостаточной любую помощь. Число умерших от голода и болезней, прежде всего холеры, достигло 400 000 человек.
Толстой был принципиально против помощи пострадавшим, которая камуфлировала глубинные причины социальных кризисов. Однако голос совести, требования друзей и старших детей все же заставили его включиться в борьбу с голодом. В начале осени 1891 года он отправился в Тульскую и Рязанскую губернии, чтобы самому увидеть сложившуюся ситуацию. Свои мысли он сформулировал в статье «О голоде», которая представляла собой не просто свидетельства очевидца, а попытку анализа катастрофы в более крупной перспективе. По мнению Толстого, Россия была сословным обществом, основанным на эксплуатации труда народа. «Народ голоден, оттого что мы слишком сыты», – подчеркнул он в заключении119. Годами бедность и недоедание ослабляли здоровье и выносливость сельского населения. Теперь те, кто бездумно жил результатами труда крестьян, должны признать долг. Нужны покаяние, готовность делиться и жить по-новому. Работать с нуждающимися значит не только оказывать конкретную помощь оказавшимся в беде – подобная деятельность должна способствовать и преодолению классового барьера.
К концу осени Толстой включился в благотворительную работу. Соратников-добровольцев он нашел среди членов семьи, родственников, помещиков, врачей, учителей и студентов. Бегичевка, рязанское имение друга Толстого Ивана Раевского, стала штабом для двухсот бесплатных столовых, организованных в наиболее пострадавших деревнях. В период, когда благотворительная помощь оказывалась наиболее активно, бесплатную еду ежедневно получали до десяти тысяч человек. Для детей были организованы отдельные пункты питания. Практиковались и другие виды помощи: голодающим раздавали дрова, обувь, одежду, хозяйственную утварь и семена для посевов. Тем, кто мог заплатить, продавали продукты питания, тем, кто не мог, давали деньги на выживание. От голода нужно было спасать и домашний скот.
Софья Андреевна также включилась в эту работу. Третьего ноября 1891‐го «Русские ведомости» опубликовали ее открытое обращение «Письмо в редакцию». Разве можно беспечно продолжать комфортную жизнь, когда люди вокруг умирают, риторически вопрошала она. Чтобы выжить до следующего урожая, одному человеку нужно всего лишь тринадцать рублей. Пожертвования предлагалось присылать в Бегичевку или на московский адрес Толстых, откуда средства будут переправлены в пострадавшие районы. За две недели поступило 13 000 рублей; Софья Андреевна была полностью занята контактами с отечественными и иностранными благотворителями, покупкой и распространением товаров первой необходимости и финансовыми отчетами, которые регулярно публиковались в прессе.
Статью Толстого «О голоде» власть запретила печатать в русской прессе, и публикация состоялась в английском
В статье «Страшный вопрос», датированной 1 ноября 1891‐го, Толстой спрашивал, достаточно ли в России зерна, чтобы голодающие могли прожить до следующего урожая. Автор пессимистично предполагал, что, несмотря на то что катастрофу можно было предусмотреть, о резервных запасах никто не позаботился. На настоящий момент зерна нет даже за деньги, а голодом охвачены именно те регионы, которые обычно обеспечивают зерном прочие территории. Толстой открыто рисовал страшные последствия нехватки продовольствия: одичание, паника, социальный хаос. Ситуацию нужно исправить немедленно и при наличии дефицита просить заграничную гуманитарную помощь и закупать зерно в Америке120.
Датская пресса начала публиковать сообщения о голоде и деятельности Толстого в начале ноября121. Петербургский корреспондент Андре Люткен (1843–1916) делал репортажи для
Желание помочь выразили и шведы, инициатором стал профессор языкознания Фритц Леффлер (1847–1921). В январе 1892 года он пишет Софье Андреевне и спрашивает, как отправить собранные средства по назначению наиболее надежным способом. Подробный ответ графини публикуется в газете
Господин Леффлер!
Трудно давать советы по поводу благотворительности. В этой беде приветствуем любую помощь, и организация, призванная облегчить страдания людей в голодающих районах России, могла бы принести много пользы. Однако организации (частные) в России не разрешены; каждый сам делает все, что в его силах, чтобы помочь народу.
Если кто-либо желает пожертвовать значительную денежную сумму, ее можно послать либо в Комитет для сбора пожертвований и их распределения под председательством великого князя-престолонаследника в Санкт-Петербурге, либо в Комитет под председательством великой княгини Елизаветы в Москве; если вы предпочитаете передать средства в частное распоряжение, то мы, мой муж и вся наша семья, сделаем все возможное, чтобы разместить их с максимальной пользой. <…>
Жить в охваченных голодом деревнях очень тяжело, приходится преодолевать многочисленные невзгоды. Если вы никогда не были в России и не представляете, что такое русская деревня, вы не сможете вытерпеть жизнь там.
Голод чудовищен! И хотя правительство пытается делать все возможное, частная помощь крайне необходима. Лошади мрут от отсутствия корма, коровы и прочий домашний скот либо забиваются крестьянами, либо подыхают от голода. Выживет лишь малая часть поголовья.
Если вам удастся собрать достаточную сумму, мы бы подумали о том, чтобы весной купить лошадей и раздать их крестьянам южной России, дабы они могли опять работать. Без домашнего скота наши крестьяне сделать ничего не смогут. Но это всего лишь планы. Сейчас нам нужно многое сделать для того, чтобы люди выжили. Так печально видеть бедных страдающих крестьян, беспомощных и ищущих поддержки, но они начинают надеяться, как только встречают кого-то, кто чувствует к ним сострадание и интерес.
Если вы постараетесь предпринять что-либо, Бог благословит вас.
Ваша
графиня С. Толстая128.
Находившийся в эпицентре голода соотечественник Леффлера журналист Юнас Старлинг подтвердил, что графиня надежный посредник, и сообщил московский адрес Толстых129.
На счет Леффлера «Юрсхольмский сбор средств в пользу бедствующих русских крестьян» начали поступать деньги. Подписавшийся как Теософ прислал организаторам пятьдесят крон с «благодарностью во имя человечества»130. Писатель профессор Виктор Рюдберг внес скромную десятку, в то время как «два друга мужиков и Толстого» пожертвовали в пять раз больше131. Историк профессор Харальд Хьернэ перевел гонорар за лекцию в размере ста крон, прокомментировав сбор в письме к Рюдбергу: «К участию в судьбе несчастных русских добавляется тот мотив, что мы, шведы, ратуя за оборону нашей страны, должны воспользоваться случаем и показать миру, что нами движет не некая национальная ненависть к кроткому русскому народу как таковому»132.
Такая же значительная сумма – сто крон – пришла от «Работницы». В одном из писем к Леффлеру Софья Андреевна отозвалась об этом так:
Господин Леффлер, от своего имени прошу вас сердечно поблагодарить человека, который под именем Работница милостиво отдал в пользу несчастных, страдающих от голода русских крестьян 100 крон, возможно полученных в результате тяжелого труда и имеющих гораздо большую ценность, нежели средства, пожертвованные в условиях их переизбытка.
Я отправлю господину Стадлингу отчет о расходах, совершенных ради бедных голодающих, и о суммах, присланных для нашей деятельности неизвестными благотворителями. Отчет составлен моим супругом, графом Львом Толстым, и я надеюсь, что господин Стадлинг найдет того, кто переведет этот документ на шведский. Примите мои и т. д. 133
Средства «Юрсхольмского сбора» были отправлены в Москву тремя почтовыми отправлениями – в апреле, мае и июне 1892 года. В письме от 18/30 мая 1892‐го Софья Андреевна благодарит за 475,50 кроны, из которых триста получены от неместных жертвователей134. «Юрсхольмский сбор» уже официально закрылся, когда был получен взнос в размере 150 крон, сделанный литератором и фотографом Карлом фон Платеном при посредничестве Виктора Рюдберга135.
Общая сумма, собранная за четыре месяца, составила 607,50 крон136. Софья Андреевна благодарила:
Monsieur, Je vous prie d’ exprimer ma reconnaissance à M. Carl von Platen pour les 150 couronnes, que j’ai reçu pour les malheureux, frappés de la disette en Russie. C’est avec chagrin, que nous devons prévoir encore une triste année, parc que dans plusieurs gouvernements de la Russie la récolte est très mauvaise. En vous remerciant, Monsieur, pour Votre sympathie et vos bons sentiments pour notre Malheur, je vous prie d’ agréer mes sentiments distingués.
В редакции
Существовали и другие каналы. В письме Юнасу Стадлингу, шведскому журналисту, дочь Толстого Мария благодарила за деньги, которые «Счастливая семья» отправила Софье Андреевне через Стадлинга140. Фрëкен Мария Эрстрëм организовала сбор в местном баптистском приходе и получила из Москвы персональное благодарственное письмо, датированное 24 апреля 1892 года141. Стадлинг пригласил подключиться к сбору средств и шведского издателя Толстого, который не был обязан выплачивать гонорары русским писателям. Ответным жестом Альберта Бонниера стала отправка в Москву суммы в 500 немецких марок, за что он получил личную благодарность от Софьи Андреевны142. В Бегичевку, штаб благотворительной деятельности Толстых, 2 марта 1892 года пришло также письмо из Швеции от Акселя Лидмана, главного редактора
Разрозненные суммы в помощь голодающим поступали из Швеции и в 1893 году. В годовом отчете Толстой упоминает 87,37 рубля от «Христианского союза молодых женщин Швеции»145. Бедные батраки из Сундсвалля собрали 60 крон, которым Старлинг добавил 37,50, что в сумме составило ровно 50 рублей146. На этот раз благодарственное письмо Стадлингу прислала дочь Толстого Татьяна: «Эта помощь была весьма кстати и спасла от голода несколько семей»147.
В Финляндии активно цитировались публикации русской прессы о голоде и благотворительной деятельности Толстого. «Страшный вопрос» напечатали в
В Финляндии так же, как в Дании и Швеции, призыв Софьи Андреевны, опубликованный по-шведски в
В общей сложности в Швеции, Дании и Финляндии (данные о норвежских сборах отсутствуют) было собрано 70 000 рублей, что позволило более чем пяти тысячам голодающих пережить зиму.
Письма в Россию от желающих помочь переводил для Софьи Андреевны Петер Ганзен. Самое странное пришло от финского шведа из Гельсингфорса. Этот человек изобрел оружие, «в сравнении с которым все армии, броненосцы и крепости – ничто». И если ему дадут всего лишь 3–4 тысячи рублей на развитие изобретения, то через два месяца прибыль составит 30–40 миллионов рублей, и ее можно будет использовать на нужды голодающих152.
Возникали разнообразные идеи, и предлагались прочие типы помощи. Кристина Кнудсен из Тандрупа предложила датским семьям принимать русских детей из пострадавших деревень. По крайней мере, ее собственная семья и ее родители были готовы принять по одному ребенку. Поездку в Данию они также могли оплатить153. Журнал «Северный вестник» намеревался издать в пользу голодающих антологию зарубежных писателей. Ганзен обещал посодействовать изданию и связаться с известными скандинавскими авторами. Однако ни Георг Брандес, ни Бьёрнстьерне Бьёрнсон, ни Александр Хьелланн интереса к проекту не проявили. Хьелланн полагал, что вместо того чтобы собирать крохи со стола власть имущих, надо призвать голодающих опрокинуть весь стол!154 В Финляндии женские кружки рукоделия устраивали благотворительные лотереи, полковник в отставке Георг Фразер выступил с серией лекций о Й. Л. Рунеберге, а музыканты Финского стрелкового батальона дали несколько концертов, доходы от которых были пожертвованы голодающим.
Некий проживавший в центральной России финн, услышав в начале 1892 года, что в имении по соседству находится Толстой, и будучи знакомым с молодым хозяином имения графом Б., отправился туда, чтобы встретиться с писателем. Присоединяться к благотворительной деятельности он, по-видимому, не намеревался, надеясь лишь перемолвиться несколькими словами со знаменитостью. В письме к своему шведскому знакомому он позднее рассказал о визите, состоявшемся, по всей видимости, в середине февраля 1892 года155.
Оказавшись на месте, он узнал, что Толстой с дочерью (вероятно, Марией) приехали полчаса назад и сейчас отдыхают. Разговор с писателем мог состояться только в восемь часов за ужином. Финн ждал в гостиной, когда туда вошел «старый седой человек с длинной и несколько неухоженной бородой». Он был одет как русский крестьянин – серая рубаха, подпоясанная тонким кожаным ремнем, высокие сапоги. По заискивающей манере слуги, подавшего галоши, стало понятно, что это и есть сам Лев Толстой.
Толстой намеревался выйти на улицу, но остановился, когда ему показали посетителя. Первым прозвучал вопрос о национальности гостя. Услышав, что тот финский швед и только что вернулся в Россию после поездки в Стокгольм, Толстой заговорил о положении в Финляндии. Двумя годами ранее Российское государство предприняло первые пугающие попытки сделать Великое княжество Финляндское более интегрированной частью Российской империи. Планировалось устранить финскую таможню и валюту, а также ввести единую законодательную базу. Первым актом русификации стал почтовый манифест 1890 года, согласно которому почтовое ведомство Финляндии административно переходило в подчинение российского министерства иностранных дел.
В упомянутом выше частном письме после предложения «Он (Толстой. –
Во время ужина гость из Финляндии заметил, что Толстой не только одевается как крестьянин, но и за столом ведет себя так же. Он руками взял себе две большие картофелины с общего блюда, но отказался от рыбы.
Вместе с дочерью Марией Толстой основал порядка ста народных кухонь в наиболее пострадавших районах Рязанской и Тульской губерний. Следующей он намеревался посетить деревню в пятидесяти километрах от имения. Поездом он не ездил (железнодорожные путешествия слишком «скучны»), а предпочитал добираться из деревни в деревню пешком. «Именно так мы и делаем», – подтвердила Мария. Финн описал ее как «маленькую, стройную, довольно красивую юную даму с умным и выразительным лицом». На ней было европейское модное платье, но в качестве верхней одежды она носила русскую каракулевую шубу.
То, что гость не разделял взгляды Толстого на жизнь и его веру, понятно из последних строчек письма: «Разговоры с Толстым на религиозные и социальные темы были весьма интересны и развлекательны, а его идеи – зачастую более чем странны».
Упомянутого выше молодого графа Б. идентифицировать нетрудно. Это Владимир Бобринский (1867/68–1927), владелец Богородицкого дворца, что в шестидесяти-семидесяти километрах к юго-востоку от Тулы. История имения восходит ко временам Екатерины Второй. В определенный период число крепостных исчислялось здесь десятками тысяч. Отец Владимира Алексей Бобринский (1826–1894), министр и предприимчивый помещик, принадлежал к российским последователям британского проповедника, лидера евангельского движения лорда Гренвиля Редстока. С Толстым, чья усадьба Ясная Поляна располагалась в пятидесяти километрах, они часто вели горячие дискуссии на религиозные темы. В утрированной форме свой взгляд на деятельность Редстока в России Толстой дал в романе «Анна Каренина», где английский миссионер выведен в образе сэра Джона, центральной фигуры великосветского кружка графини Лидии Ивановны.
Имение перешло к Владимиру Бобринскому в 1889 году. Как председатель земства и глава местного отделения Красного Креста он энергично включился в борьбу с голодом. Узнав, что молодой Бобринский помогает пострадавшим практически в одиночку, Толстой 12/24 февраля 1892 года выехал верхом в Богородицк157. Вместе с Владимиром они составили план помощи для окрестных деревень. Стало ли это следствием трехдневного визита Толстого или нет, но весной Владимиру Бобринскому удалось наладить масштабную и успешную работу бесплатных столовых, хлебопекарен, пунктов медицинской помощи и детских домов158.
К разнообразной благотворительной деятельности присоединился и управляющий имением, финский агроном Карл Аллан Кнут Шульман (1860–1892). Уроженец Борго (Порвоо) Шульман получил образование в Сельскохозяйственном институте Мустиалы и с середины 1880‐х служил в России. В 1888‐м, после трех лет в Марьине, имении Строгановых-Голицыных под Петербургом, он поступил на службу к Бобринскому и перебрался в российскую глубинку. Помимо работы в качестве управляющего, Шульман вместе с женой Анной (урожденной Стиернкрейц) организовал воскресную школу для многочисленных местных детей. Там они пели псалмы шведского поэта Лины Санделл, которые Шульманы перевели на русский. Слухи об успешной деятельности иностранцев-протестантов вызвали возмущение православной церкви. Однако Шульману, которого Толстой предупредил о предстоящей инспекции, удалось ловко отразить все нападки российских священников и жандармов159.
Как правая рука графа Бобринского Аллан Шульман активно участвовал в помощи голодающим Богородицка и прилегающих деревень. Труд этот был небезопасен. Пятого марта Толстой узнал, что Бобринский заразился тифом. Граф выздоровел, а его финский управляющий скоропостижно скончался от этой болезни 24 апреля. Разбитая горем вдова вместе с тремя детьми в отчаянии вернулась в Финляндию. Младшему Моргану, родившемуся в Богородицке в сентябре 1889 года, на момент смерти отца было три года, однако через много лет он будет рассказывать собственным детям, как сидел на коленях у Толстого – по-видимому, во время визита писателя в имение в скорбном 1892 году160.
Работодателю Шульмана, Владимиру Бобринскому, было суждено умереть в 1927‐м в Париже, куда он прибыл как политический беженец.
В начале 1892 года шведский журналист Юнас Стадлинг (1847–1935), филантропически настроенный баптист, узнал о голоде от своих русских друзей. С Россией он был знаком и ранее. Первые поездки сюда он предпринял по поручению Национального библейского общества Шотландии и Евангелистского общества распространения христианских знаний среди шведов, проживающих за пределами Швеции. Теперь он договорился с американскими благотворительными организациями о поездке в пострадавшие районы России для спасения голодающих, в первую очередь тех, кто не получил официальную помощь. По мере возможности и при поддержке саратовского представителя Британского библейского общества он намеревался оказывать помощь евангельским христианам, так называемым штундистам161. Как действующий журналист он также предполагал освещать катастрофу в прессе.
Поскольку Толстой и его семья уже организовали помощь на местах, Стадлинг решил сотрудничать с ними. Двадцатого января 1892 года (по шведскому календарю) он написал Софье Андреевне в Москву письмо, в котором просил совета. Спустя две недели пришел ответ: любая помощь приветствуется. Частные организации запрещены, но сотрудничество с семьей Толстых – это приемлемая альтернатива. Бóльшую пользу принесет личное участие в благотворительной деятельности в деревнях. «Голод чудовищный! – писала Софья Андреевна. – Правительство стремится делать все, что может, однако частная помощь тоже очень важна. От нехватки корма мрут лошади; коровы и прочий скот либо забиваются крестьянами, либо падают и дохнут от голода: останется только небольшая часть»162.
Спустя месяц Стадлинг отправился в Россию через Германию и Польшу. Жандармы на границе с пристрастием рассматривали его паспорт и допрашивали его как преступника. Подозрительность объяснялась тем, что в графе «профессия» значилось «литератор». Во время поездки в Москву Стадлинга поразил контраст между роскошью высшего класса и жизнью народа, какой она представлялась из окна поезда. Вдоль железнодорожных путей ходили нищие, толпами собиравшиеся на станциях. Попытки обсудить проблему с попутчиками понимания не встретили. О бегах, породах собак и «Pariser-kurtis» они знали всё, но ничего не знали о жизни народа и голоде. К русским крестьянам относились как к скоту, и те, надо думать, привыкли к трудной жизни и бесчеловечному обращению. Кроме того – ситуация сильно преувеличена!
В Москве Стадлинг разыскал дом в Хамовническом переулке. На месте был только сын Лев Львович, «худощавый и высокий молодой человек», но в пять часов швед мог рассчитывать на встречу с Софьей Андреевной. Графиня оказалась женщиной «острого практического ума и невероятной трудоспособности»163. Несмотря на свои 47 лет, она выглядела молодо и отличалась живыми манерами164. После простого, но вкусного ужина, за которым Стадлинг впервые попробовал хозяйский квас – «приятный напиток», Софья Андреевна с неприязнью рассказала о том, как супруга травят в прессе, не давая никакой возможности защитить себя: «Вы не представляете, как перевираются идеи моего мужа, как искажаются и обезображиваются его планы. <…> Мой муж не политический бунтовщик, как утверждают его враги. Он прежде всего желает нравственного возрождения общества, всеми его словами и поступками движет моральное возмущение некоторыми суждениями и обычаями нашего времени»165. Недавно она была на аудиенции у царя, который пообещал, что Толстого оставят в покое, но, несмотря на это, «Московские ведомости», как и прежде, полны ненависти, а московский дом находится под постоянной охраной.
На московский адрес приходили средства со всех уголков мира, Софья Андреевна делала закупки и отправляла помощь дальше. Ежедневно она получала огромное количество писем, на которые нужно было отвечать. Она пообещала позаботиться и о пожертвованиях, которые придут на имя Стадлинга. Это будет «значительная помощь, и в денежных средствах, и в продуктах питания, в частности, более двадцати вагонов муки из Америки»166. Часть средств перенаправят в Саратов. Стадлинг, со своей стороны, не требовал никакого вознаграждения за свою работу, а расходы планировал покрывать за счет публикаций в
Ночным поездом Стадлинг отправился далее в охваченную голодом Рязанскую губернию. Из-за сильной снежной бури он прибыл на станцию Клекотки к юго-востоку от Тулы только на следующий день в восемь вечера. До штаб-квартиры Толстого было еще четыре мили. Настроение оставляло желать лучшего. Простуженный Стадлинг охрип и страдал от головной боли. Кроме того, вокруг кишели агенты, старавшиеся разведать, кто такой этот иностранец. На вокзале Стадлинг встретил княгиню Екатерину Баратынскую, друга Толстого, которая тоже направлялась в Бегичевку. Баратынская, образованная дама, владевшая несколькими языками, работала в издательстве «Посредник». В частности, она перевела на русский ибсеновскую «Гедду Габлер»169. Баратынская дала Стадлингу лекарство и познакомила его с последователем Толстого – мужчиной «необыкновенно благородной внешности, одетым в русский крестьянский костюм»170. На следующий день, 27 февраля, Стадлинг и Баратынская, несмотря на снежную бурю, поехали в санях к Толстому. Стадлинг не чувствовал неудобств в теплой, специально предназначенной для подобной погоды саамской одежде. Багаж перевозился отдельно в розвальнях. Ехали на большой скорости, с одной краткой передышкой в небольшой деревне и после обеда уже увидели Дон, на восточном берегу которого находилась Бегичевка, штаб-квартира Толстого. Перед простым одноэтажным домом кучер натянул вожжи: «Вот вам и дом Толстого!»171
В прихожей толпились крестьяне, желавшие встретиться с Толстым. Тот отсутствовал, а Стадлингу позволили подождать в кабинете – комнате с простой мебелью и без каких бы то ни было украшений. На столе лежали исписанные бумаги, письма и бухгалтерские книги. Вошла молодая дама, поздоровалась по-английски. Это была Вера Кузьминская, племянница Софьи Андреевны. Следом за ней стремительно появилась худощавая молодая женщина с темными живыми глазами, одетая в русский крестьянский костюм. Непринужденно протянув Стадлингу руку, она тоже поздоровалась на беглом английском. «Графиня Толстая?» – спросил Стадлинг, знавший, что дочери графа принимают активное участие в благотворительности. «Так меня зовут», – прозвучало в ответ172. Марии Львовне тогда был двадцать один год, это была образованная молодая дама, которая свободно говорила на английском, немецком и французском. Из всех детей она наиболее горячо поддерживала отцовские религиозные взгляды.
Тут раздался чей-то глубокий голос, и появился Толстой, одетый в овечий тулуп. Этот миг поразил Стадлинга, позднее он описывал его как самый значимый в жизни. Толстой поздоровался, крепко пожал руку, спросил о поездке. Ему очень понравилась практичная и теплая саамская одежда шведа. Потом Толстой проводил гостя в комнату, где тому предстояло жить. Когда граф наклонился, чтобы помочь Стадлингу с саамскими сапогами, швед пришел в чрезвычайное замешательство. Подобное конкретное услужение гостю доказывало равное отношение Толстого ко всем.
Занятые в благотворительной работе молодые мужчины и женщины, все вегетарианцы, собрались за столом на ужине. Обсуждали нужды голодающих, в разговоре со Стадлингом Толстой отметил, что голод без преувеличения чудовищный, в чем прибывший вскоре сможет убедиться сам. Беседа продолжилась и после ужина. Выяснилось, что правительство наконец выделило крупную сумму на благотворительную помощь, и теперь следует сделать все, чтобы эта сумма не сократилась из‐за растраты или халатности.
После обеда Толстой принимал крестьян, которые пришли в Бегичевку рассказать о своем положении. К вечеру прибыли несколько сотрудников с отчетами о ситуации в деревнях, где они побывали днем. Оказалось, что самоотверженная деятельность Толстого и его единомышленников не у всех вызывала одобрение. В деревне было много вооруженных жандармов, Стадлинг также услышал, что в церковных кругах Толстого называют антихристом, который за еду уводит народ в ересь. Фантазия, изобличающая этого «представителя темных сил», не имела границ: местные попы точно знали, что Толстой платит крестьянам по восемь рублей за то, что клеймит их лбы и ладони каленым железом173.
Рано утром на следующий день прихожую и двор снова заполнили люди, нуждающиеся в помощи. Когда Стадлинг проснулся, Толстой, Мария, Вера Кузьминская и все остальные были уже на ногах. В девять подали завтрак, который состоял из картофеля, каши, хлеба, масла, чая и кофе. За хозяйку была Мария, так как сестре Татьяне пришлось по состоянию здоровья уехать в Москву.
После завтрака Стадлинг собрался сопровождать Марию в Пеньки, одну из наиболее пострадавших деревень. Во дворе он обнаружил, что оставил перчатки в комнате, а Толстой не раздумывая протянул ему свои. В санях они с Марией ехали вдвоем, правила опытная Мария. Путь пролегал через Дон и дальше в степь. Снова началась снежная буря, и они сбились с дороги. Вокруг не было видно ни зги. До места назначения оставалось больше десяти километров, но Стадлинг решил не возвращаться. Вскоре они снова выехали на верный путь и через час наконец прибыли в деревню. Перед ними предстало печальное зрелище – разрушенные дома без крыш. Солома, которой крыли избы, использовалась для растопки или как корм скоту. В избе с земляным полом и единственным заледенелым окном находилась школа, в которой преподавал молодой сын священника. Здесь же располагалась больница. Почти в каждой семье были больные оспой, тифом и другими болезнями. Стадлинг видел детей, покрытых оспинами, которых следовало изолировать, что, впрочем, было невозможно, поскольку инфекционной больницы в окрестностях не было. Пытались помочь только тяжелобольным детям. Пока Мария занималась приготовлением еды, Стадлинг ходил по деревне и всюду видел невообразимое, страшное горе. Не было ни скота, ни дров, земляной пол в избах был покрыт льдом, внутри стоял дурной запах. У людей были разбитые лица, большинство были больны или при смерти.
Из одной избы вышел седой бородатый старик. Хромая, он приблизился к Стадлингу, низко поклонился и спросил: «Откуда ты, барин? И что у тебя здесь за дело?» Стадлинг объяснил, что приехал из другой страны, что его послали друзья русских мужиков, чтобы передать подарки тем, кто испытывает нужду. «Добрые люди! Храни вас Господь!» – воскликнул старик174. Стадлинг в смятении вернулся к Марии в столовую, где около пятидесяти человек ели гороховый суп и ржаной хлеб.
На обратном пути Мария спросила, что Стадлинг думает об увиденном. «Это ужасно», – только и смог вымолвить тот. А она? Разве она не боится заразиться? Нет, «безнравственно бояться»175. Ты не имеешь права жить в излишестве, когда люди вокруг умирают. «Удивительная девушка», – думал Стадлинг.
Речь также зашла об отце Марии и его реноме в Швеции. У нас к Толстому относятся как к самому благородному и великому человеку современности, объяснил Стадлинг и поинтересовался религиозными убеждениями Толстого. Разве он не отвергает жизнь после смерти? Мария разгорячилась: «Вы бы слышали прекрасные слова, сказанные им недавно в кругу друзей! Он сказал, что наши смутные мечты имеют такое же отношение к нашей нынешней жизни, как эта земная жизнь – к нашей будущей жизни после смерти. Нет, папа верит в вечную жизнь человека и до, и во время, и после его земного существования»176.
В тот же вечер Толстой вернулся в штаб-квартиру в мрачном настроении: «Мне стыдно за мою работу, это всего лишь паллиатив. Мы не знаем, принесет ли это народу какую-либо продолжительную пользу. Чтобы помочь народу по-настоящему, надо его разбудить из духовной лени»177. Но Толстой уже столько сделал для русского народа, отметил Стадлинг. Толстой возразил: «Я не проповедую. Я сам настолько плох, что не могу проповедовать другим. <…> Мы не знаем, что станет результатом наших действий. Единственное, что мы знаем, – это то, что правильно и хорошо желать добра и со всею серьезностью действовать в соответствии с нашим пониманием»178.
После ужина, где роль хозяйки взяла на себя Мария, беседа продолжилась. За столом присутствовал бывший доцент Московского университета. Его ждала профессура, однако он предпочел бросить все, чтобы последовать за Толстым. Он рассказывал о долгом путешествии по европейской России, предпринятом для изучения религиозных сект. Речь зашла и о штундизме, движении, к которому Стадлинг относился с большой теплотой. Толстой сообщил о письме, полученном от крестьянина-штундиста, овладевшего грамотой. В письме честно описывались жесточайшие преследования и издевательства. Толстой прокомментировал: «Такие люди – настоящие герои!»179 Ситуация напомнила Стадлингу о Сократе или Иисусе в окружении учеников.
Мария рассказала о шведском госте матери Ивана Раевского, жившей неподалеку. Его попутчица Баратынская вряд ли выдержала бы работу среди голодающих, но Стадлинг оказался толковым человеком: «На нем оленьи сапоги выше колен, доха шерстью вверх. Ездил со мной в одну столовую и пришел в ужас от того, что там увидал. „У нас в Швеции, – говорит, – у каждого крестьянина дом в несколько комнат, чистота везде, для скотины особенное помещение, а здесь одна изба вроде хлева, и люди, и скот – все смешано“. Он привез с собой фотографический аппарат и снимал виды избы, раскрытых сараев, оборванных ребятишек и проч. Его прислали сюда друзья его, американцы, чтоб удостовериться в голоде, поразившем русское население, и доставить им сведения, кому им следует пересылать денежную свою помощь»180.
На следующий день Стадлинг вместе с Верой Кузьминской поехал в Полевые Озерки, где ему довелось присутствовать на сельском сходе. В зловонном помещении составлялся список нуждающихся в помощи. Еще одна поездка в другую, почти полностью вымершую деревню состоялась в обществе «молодого аристократа», одного из помощников Толстого, которым, видимо, был дворянин и толстовец Павел Бирюков181.
В 1930 году Стадлинг сообщил об эпизоде, о котором не упоминал в своих более ранних книгах. Однажды субботним вечером (29 февраля 1892), когда они были одни, Толстой спросил Стадлинга, что тот увидел за день. Стадлинг рассказал, что, следуя указаниям Толстого, ходил из дома в дом и описывал положение в каждом. Потом на встрече со старостами сельской общины они анализировали сведения и планировали работу столовой для народа. Стадлинг посетовал, что, пока он ходил по деревне, крестьяне от него прятались. Позже деревенский староста объяснил причину мужицкого страха. Поскольку Стадлинг ходил с записной книжкой в руках, селяне приняли его за чиновника. Крестьяне в России рассуждали так: «У них (чиновников. –
Речь зашла о мирской сходке как стихийном сельском сообществе, и Стадлинг спросил Толстого, насколько, по его мнению, вероятно улучшение ситуации, если крестьянские идеалы будут воплощены в жизнь. Толстой какое-то время молча сидел, уперев локти в стол и поддерживая голову руками. Потом посмотрел на Стадлинга и, к удивлению последнего, резким тоном объяснил, что «все разрушится прежде, чем будет построено что-то лучшее»183. На этих словах в комнату вошла дочь Мария, и разговор прервался.
Этот комментарий Толстого сильно контрастировал с неоднократными оптимистическими высказываниями о вере в победу добра и скорое наступление царства Божьего на земле. В 1930 году Стадлинг воспринимал слова Толстого как пророческие. Толстой предвидел Октябрьскую революцию и ужасы большевистского террора. Одной из его жертв стал князь Павел Долгорукий (1866–1927), который принимал участие в благотворительной работе в Самаре. Стадлинг встречался с ним и в дальнейшем, в частности на Международном конгрессе мира в Стокгольме в 1910‐м184, и навсегда сохранил о нем теплые воспоминания. Судьбе было угодно, чтобы Долгорукова казнили как «контрреволюционера».
За неделю, проведенную в Бегичевке, Стадлингу много раз предоставлялся случай побеседовать с Толстым. Как-то вечером они обсуждали утопию Эдварда Беллами «Взгляд назад 2000–1887» (1888). В России книга вышла годом ранее, и Толстой ее внимательно изучил. «Все в восторге от утопии Беллами, но никто не хочет ничего делать, чтобы идеалы стали реальностью», – прокомментировал Толстой185. Толстой проявлял интерес и к родине Стадлинга. Что думают шведы о России? Стадлинг уверял, что прежние представления о России как о смертном враге более не в ходу, поскольку теперь люди уже понимают различие между режимом и народом. Просвещенные шведы знают, что в России много тех, кто «может позволить себе иметь совесть и убеждения и поступать соответственно им»186. «И это дорого стоит, должен вам сказать», – добавил Толстой, которому очень понравилась формулировка Стадлинга.
Из современных скандинавских писателей Толстой (благодаря Ганзену) был знаком с творчеством Кьеркегора, Бьёрнстьерне Бьёрнсона и Ибсена. Шведского Эрнста Альгрена (псевдоним Виктории Бенедиктсон) Толстой открыл сам за год до этого. Стадлинг заинтересовал Толстого рассказом о Викторе Рюдберге и его стихотворении «Новая песнь о Гротте» (1891), которое жестко критикует неуправляемый капитализм, превращающий мельницу Гротте в индустриалистский символ обогащения единиц и разрушения жизни масс. В стихотворении Рюдберга присутствует нечто толстовское, но, к сожалению, оно никогда не переводилось на русский.
Обсуждали и религию. Толстой охарактеризовал протестантскую церковь как столь же нетолерантную, как римско-католическая или православная. Секта мормонов, о которой Стадлинг написал книгу после визита в Солт-Лейк-Сити в начале 1880‐х, на девяносто процентов представляла собой плод фантазии Джозефа Смита187. Стадлинг рассказал, что и в Швеции свободная церковь и пиетизм демонстрируют признаки распада, а деньги становятся важнее практического христианства. Толстой согласился: «Христианам надо в первую очередь наладить естественные отношения друг с другом и с остальным миром: следовать за Христом и претворять его учение в обыденную жизнь, а не тратить силы на организацию обществ, строительство церквей, содержание священников и споры о догме. Все это от язычества и совершенно чуждо учению Христа»188. К русским сектам Толстой испытывал чрезвычайное уважение. Именно в них жило подлинное христианство. Мерилом служил отказ от военной службы, и Толстого очень обрадовала новость, что среди молодежи Готланда много пацифистов.
Как и планировалось, третьего марта, после недели в Бегичевке, Стадлинг отправился в самарскую деревню Патровка в компании сына Толстого, Льва Львовича, и Павла Бирюкова189. Нужно было проехать тысячу километров по железной дороге и пятнадцать на лошадях. Двадцатидвухлетний Лев Львович с осени 1891 года отвечал за благотворительную работу в Самаре, где положение явно было еще хуже, чем в Рязани. Там работали порядка двухсот столовых, в которых получали пропитание двадцать тысяч голодающих. В письме к Толстому из Патровки (16.04.1892) Старлинг сожалеет, что недостаточно активно участвует в деятельности сына, а занят написанием статей, информирующих читателей в Америке и других странах о ситуации в России: «I have never seen nor dreamt of such misery in my life» («Такого горя я никогда прежде не видел ни наяву, ни во сне»).
В общей сложности Стадлинг провел в России около четырех месяцев, после чего проблемы со здоровьем вынудили его срочно вернуться домой. Помимо помощи голодающим, он собирал информацию о староверах, русских сектантах и поволжских немцах. Еще до поездки Стадлинг опубликовал книгу «De religiösa rörelserna i Ryssland: Efter tillförlitliga källor och egna iakttagelser» («Религиозные движения в России: по достоверным источникам и собственным наблюдениям», 1891). На семью Толстых Стадлинг произвел очень хорошее впечатление. Толстой отзывался о нем как о «хорошем человеке», «очень приятном», «милом»190, а сын Лев Львович характеризовал его как «приятного товарища, а главное, прекрасного и добрейшего человека»191. «Посмотрим, где мы встретимся в следующий раз, возможно за Миссисипи или в Швеции»192, – произнес на прощание Толстой. Они действительно встретились еще раз – в Ясной Поляне в 1898 году.
На обратном пути в Стокгольм Стадлинг заглянул к Толстым в Москве. Из всех членов семьи дома была только изнуренная работой в помощь голодающим Татьяна193.
Из дальнейшей переписки Юнаса Стадлинга с Софьей Андреевной, Львом Львовичем и Марией Львовной становится очевидным, что Стадлинг испытывал глубокое сострадание к русскому народу194. Семья сообщала ему, как продолжалась работа. Летом 1892 года, вернувшись из Самары в Ясную Поляну, Лев Львович пишет: «At Patrovka I received 12 more waggons of ’kukurusa’ from the Americans. It came just at time for the months of spring, when the peasants did not have much help from the Semstvos» (06.07.1892)195. Осенью Мария пишет о нерешенных проблемах: «The state of things this year in the famine stricken parts are no better, in fact worse than last. The corn is about the same, but there are not oats, and as the peasants had sold all their cattle and everything they could last year, they have nothing left now to help them, and even the roofs of their houses, pulled down then for the fuel, are not only not being covered, but are still used for heating their houses. The potatoes only are not bad, and that is all they have to feed upon. The government helps a little but much less than last year»196 (10.10.1892). Словом, бесплатным столовым пришлось продолжить работу, хотя теперь они требовались в меньшем числе деревень.
Репортажи Стадлинга из голодающей России публиковались, среди прочего, в шведской, финской, русской и американской прессе197. В 1893 году Стадлинг выпустил книгу «Från det hungrande Ryssland» («Из голодающей России»), где рассказывал о встречах с Толстым, работе с нуждающимися и положении русских сект. Слегка переработанная версия «In the Land of Tolstoy: Experiences of Famine and Misrule in Russia» («В стране Толстого: голод и беззаконие в России») вышла на английском в 1897‐м. В России воспоминания Стадлинга об участии вместе с Толстым в помощи голодающим были переизданы после 1910 года198.
В конце декабря 1894 года Стадлинг уехал в Англию для изучения кооперативного движения и опыта борьбы с бедностью. Там ему представился шанс выступить перед рабочими Ист-Энда на встрече, организованной The Friends of Russian Freedom («Друзья русской свободы»), где он рассказал о деятельности Толстого. После выступления многие ссыльные русские, в том числе Петр Кропоткин и Сергей Степняк, пришли поблагодарить шведа за его работу. Кропоткин, «невысокий, крепкий мужчина с энергичным и умным лицом», оказался большим поклонником Толстого. При других обстоятельствах Стадлинг встретился и с французским географом, писателем, анархистом Элизе Реклю, с которым они обсуждали, в частности, неудавшиеся попытки меннонитов и социалистов основать колонии в Америке. Реклю прокомментировал: «Нет, там, где сотрудничество строится не на этических, а на иных основах, строения разваливаются. Это большая ошибка социализма. Я идеалистический анархист, как и Толстой»199.
Из бесчисленных посетителей Толстого самым эксцентричным и незабываемым был, без сомнений, швед Абрагам Бунде (ок. 1820 – после 1893). Радикал по образу мыслей и жизни, он пришел к Толстому не как послушный ученик к мастеру, а как гуру, готовый делиться знаниями. Из-за своего провокационно асоциального поведения Бунде едва ли мог рассчитывать на всеобщую симпатию толстовского окружения; впрочем, и сам Толстой сомневался в том, как следует принимать необычного гостя.
Абрагам фон Бунде пришел в Ясную Поляну пешком в апреле 1892 года. Поскольку никого не оказалось дома, он продолжил путь до Бегичевки, толстовского центра помощи голодающим, и прибыл туда 28 апреля. Уже сама внешность этого невысокого старика привлекала внимание: огромная фетровая шляпа, длинные желтовато-седые волосы и борода, на груди распахнута выцветшая рубашка, закатанные до колен брюки и грязные босые ноги. Багаж незнакомца состоял из поношенного халата, каменной бутыли и цепочки, на которой висели часы, компас и прочие безделицы.
По другой версии, появление Бунде было еще более необычным. На нем была длинная овечья доха, и он представился единомышленником Толстого, который принял учение Толстого буквально, избавился от всего ненужного и свел питание к минимуму. Доху он носит только потому, что боится холода, когда же под изумленным взглядом Толстого швед ее снял, то остался совершенно голым200.
Очевидец события Екатерина Раевская, хозяйка соседнего имения, не могла найти слов для того, чтобы передать первое впечатление, потому что «то, что я увидала, было отвратительнее всякого описания. Это грязное существо поднялось на ступеньки террасы и, не поклонившись нам, прошло мимо и уселось тут же на стул, где скорчилось и заснуло»201. В ее представлении место Бунде было в зверинце, а не в комнате с мебелью.
История жизни гостя (в его собственном изложении и в восприятии другими) была такой же странной, как и его наружность. Он представлялся шведским дворянином202, который в юные годы уехал в Америку. Там он обзавелся состоянием и семьей. О морали он задумался, когда поймал себя на том, что делает значительные скидки состоятельным клиентам, но ни цента не уступает беднякам, делающим мелкие покупки. Вывод о том, что торговля основана на несправедливости, заставил его ликвидировать предприятие и начать сдавать бедным квартиры в аренду. Но и здесь он получил урок, случайно услышав, как один из постояльцев называет его «кровопийцей», который наживается на чужих бедах. Бунде усмотрел неправоту и в этой затее и решил сдавать жилье бесплатно. Но вместо слов благодарности услышал упреки в том, что ничего не возместил жильцам за те годы, когда они отдавали ему за постой последние деньги.
Бунде прекратил все денежные дела, поделил средства между взрослыми детьми и второй женой и покинул Америку, отправившись искать по миру подлинное счастье и мудрость. Двенадцать лет он вел простую жизнь в Японии, без табака и алкоголя, зарабатывая на жизнь ремонтом часов. Стал вегетарианцем и научился выращивать овощи на клочках земли. Из Японии поехал в Китай, оттуда в Индию. Там встретил человека, который сидел под пальмой и жевал табак. Не сдержавшись, Бунде прочел ему проповедь о вреде табака и благословенности вегетарианства. Человек, который оказался поляком, в ответ рассказал, что в России есть такой же чудак по имени Лев Толстой, с которым Бунде обязательно нужно познакомиться203. Узнав о Толстом подробнее, швед решил: «That’s the man for me!» («Это мой человек!»)204. В Сингапуре он познакомился с молодым евреем из Бобруйска, который утверждал, что знает, где живет Толстой, и они оба направились в Россию через Бирму и Тибет. И вот Бунде приехал к Толстому, чтобы остаться навсегда, жить простой жизнью, пахать землю и преподавать его детям «физиологию», чтобы они усвоили «законы природы», начали жить в соответствии с ними и тем самым достигли счастья205.
Бунде называл себя «практическим философом»206. Его жизненная философия проста. Не богатство, а аскетический образ жизни может даровать человеку душевный покой и здоровье. Будучи вегетарианцем, он питался картофелем, бобовыми, яблоками и непропеченными лепешками, которые готовил из смеси овсяной муки и воды. Яйца были под запретом, молоко тоже. «Моя мать умерла много лет назад. <…> Это единственное молоко, на которое я имел право, а коровье молоко принадлежит теленку», – философствовал Бунде207. Странной привычкой было использование каменной бутыли вместо подушки. Бунде полагал, что это доказанный способ предотвращения глухоты. A подушки вредны, потому что нагревают голову.
В Бегичевке Бунде попросил небольшой участок земли, лопату и несколько картофелин, чтобы продемонстрировать, как один человек может накормить десятерых, не используя рабочий скот. Землю следует удобрять собственными испражнениями. И если православная церковь считала Толстого антихристом, то теперь русские крестьяне искали в действиях Бунде сговор с сатаной. Швед обещал им еду, если они продадут ему душу!208 Вскоре, впрочем, выяснилось, что Бунде слишком слаб для физической работы. Он забросил посадку и большую часть времени спал на полу в доме.
Толстой был под впечатлением от странного гостя, внешне напоминавшего его самого и, по сути, разделявшего многие его мысли209. Он немедленно написал письмо Владимиру Черткову об учении Бунде: «Самому нужно работать, чтоб кормиться от земли без рабочего скота, не иметь денег, ничего не продавать, ничего не иметь лишнего, всем делиться. Он, разумеется, строгий вегетарьянец, говорит хорошо, а главное, более чем искренен, фанатик своей идеи»210. Софья Андреевна в Москве узнала, что визитер прекрасно говорит по-английски и вообще «очень умен, оригинален и интересен»211.
Уже при первой встрече с Бунде Толстого поразило их внешнее сходство. Более того, в дневнике он пишет о шведе так: «Моя тень. Те же мысли, то же настроение, минус чуткость. Много хорошего говорит и пишет»212. Бунде утверждал, что он неверующий. Для него Иисус был обычным человеком, а не Богом. Своей фальшивой моралью религия лишь мешает жизни на земле. Философия Бунде была радикально иной: «Все то, что делается, делается к лучшему. Если б кто пришел и сказал мне: – Я убил всю твою семью, то я ответил бы ему: „Друг, ты сделал самое лучшее, если я кого убью – это значит, что так должно было быть“»213. Всякое чувство уважения к ближнему было ему чуждо.
Бунде с его крайними взглядами стал пародийной версией Толстого. Ничто не ускользало от его грозного указательного перста. В духе Прудона обвинялись в воровстве жены богатых помещиков за дорогие броши и кольца: «Откуда вы их взяли? Вы украли их у бедных!»214 Когда все, кто помогал голодающим, по субботней традиции собирались вместе, чтобы поговорить, швед требовал убрать со стола самовар, который он называл «идолом». К чаепитию Бунде относился враждебно: «Если бы люди знали, сколько крови и страданий заключается в каждой чашке чая, что я сам видел в Китае, то они не стали бы пить чая»215. Он вынудил Толстого перейти на суррогат кофе из перловой крупы, что, впрочем, тоже вызвало у Бунде неудовольствие: «Грешно портить так хлеб!»216 Вдохновленный примером Бунде, Толстой тоже попытался перейти на не вареную, a сырую, здоровую, пищу, но через несколько дней у него начались сильные боли в желудке. Соседка Раевская немедленно известила Софью Андреевну: появился сумасшедший швед, который кормит Толстого неподходящей едой! Софья Андреевна тотчас приехала и положила конец экспериментам. В Москву она вернулась в полной уверенности, что швед уедет по доброй воле, однако спустя несколько дней от Толстого пришло письмо: «Швед грустен, сидит в уголке и зябнет, но говорит все так же радикально и умно»217.
Несмотря на восхищение личностью Бунде (у Толстого даже были планы собрать и опубликовать все его мысли), желания провести в его обществе остаток жизни у Толстого не было. Когда Чертков отказался принимать шведа, Толстой написал в Воронежскую губернию другому своему знакомому, психиатру Алексею Алмазову. Бунде был представлен как человек «очень сильный, духовный, умный и по призванию <…> проповедник своих идей упрощения жизни»218. Алмазов был готов дать ему участок земли, но планы застопорились по бюрократической причине. У Бунде, который считал себя гражданином мира, отсутствовал паспорт219. На деле это значило, что права селиться в Центральной России у него не было. Алмазов отказался от обещания еще и потому, что узнал, что Бунде вместе со своим еврейским другом из Бобруйска и его семьей намеревается организовать на земле Алмазова колонию единомышленников.
В середине мая в Бегичевку прибыл американец Фрэнсис Б. Ривз по поручению американской благотворительной организации. В комнате рядом с кабинетом Толстого он заметил дурно одетого старика. Мария представила гостю Бунде и прочла вслух несколько его причудливых рифмованных строк на религиозную тему. При первом появлении Бунде рассказал, что у него было видение и Бог передал ему, что остаток дней своих он проведет в обществе Толстого220.
Когда 24 мая Толстой покинул Бегичевку, он предложил Бунде тоже приехать в Ясную Поляну, но на день позже. Толстой так объяснил свое решение: «Когда я езжу один по железной дороге, то меня стесняет, что на меня обращают внимание. А везти с собой своего двойника, да еще полуголого – на это у меня не хватило мужества!»221
Жизнь в Ясной Поляне оказалась для Бунде нелегкой. У Толстого не было времени, Софья Андреевна вообще отказывалась поддерживать с ним какие бы то ни было контакты, слуги его откровенно презирали, а дети, предполагаемые ученики, не проявляли никакого интереса к его «преподаванию». Уроки «физиологии», по-видимому, ограничивались проверкой, носят ли женщины в имении корсеты. Для ведения образцового сельского хозяйства ему не хватало выносливости, после нескольких взмахов лопатой приходилось ложиться в траву отдыхать. Он носил минимум одежды, а порой снимал с себя все и голым гулял по парку, развесив постиранную одежду на кустах для просушки. Ночи проводил на полу на балконе с каменной бутылью вместо подушки. Укрывался одеялом, которое унес из Бегичевки без спросу.
Поделиться книгой: