Благие намерения

— Ну да, знахарка тоже так сказала. Но я уверена, что ты найдешь способ. Ты же гадатель…

— Но я не волшебник, — отчаянно выдохнул он, — я не могу изменить судьбу!

Сказал и запнулся, вдруг поняв — может. Легко, стоит только захотеть, стоит потянуть за ниточки, и он совьет ей судьбу, легкую и светлую, как солнечный день.

Он торопливо скользнул по разворачивающейся нити, перебрал ее в руках, почти готовый вытянуть, воплотить, сделать реальностью…

Замер от накатившего страха — знакомого, того, что закрадывается под сердце и сжимает его цепкими когтями.

Снова смерть? Или по крайней мере смертельная угроза? Но откуда?..

Раскинул карты мысленно, развернул веером.

Зажмурился до цветных точек перед глазами.

Он мог изменить судьбу Розы. Ценой своей судьбы. За все надо платить, все надо обменивать, и счастливая судьба одного оборачивалась бедой другого. Он видел это сплетение, как единственная нить тянет за собой многие, выворачивает, изменяет.

— Румпель? — Худые пальцы коснулись его плеча. — Что с тобой, любимый?

Он прижал тонкую кисть к губам, одновременно пылко и жалобно, понимая — он может ее спасти. Он может, но никогда не решится на это. Будет смотреть, как она медленно умирает, будет рыдать, сердце его обольется кровью. Но он не сможет пожертвовать собой, призраком своего бессмертия, ради нее.

Но, может быть, он может пожертвовать чью-то другую судьбу в обмен на жизнь Розы?

* * *

— Он верил, что кто-нибудь обязательно согласится. Розу любили, ей верили, ее обожали. Его собственные братья вздыхали под ее окном, все девушки деревни были ее подругами. Она была солнцем, все любят такое тепло, — голос затухает, но нить вьется дальше. В глазах мужчины тлеет старая ненависть — ко всем сразу. — Но свои жизни они любили больше.

* * *

Он начал с ее родителей. Нашел обоих во дворе, поймал обеспокоенные взгляды, подошел. Тихо сказал то, что до сих пор никто не решался произнести вслух:

— Ваша дочь умирает, — помедлил, давая почувствовать отчаяние, еще недавно охватывавшее и его самого, а теперь сменившееся жгучей надеждой, причиняющей едва ли не больше боли, чем прежняя обреченность. — Но я знаю способ ее спасти.

— Так делай, — буркнул отец. Поднял на Румпеля тяжелый взгляд, — Чего тебе надо-то? Руку ее можешь не просить, я бы отдал, даже если бы она здоровая была.

— Я могу спасти ее только ценой чужой жизни.

Он смотрел, как они переглядываются, как мать Розы закусывает губу, и сердце холодело от понимания — откажут. Найдут объяснения, сошлются на волю леса, откажут!

— Без кормильца мы не проживем… И у нас же не только Роза, брату ее всего одиннадцать, он такой болезненный, слабенький, а сестра вовсе только стоять научилась. Как они без матери?

— А без сестры? — огрызнулся Румпель. Даже ответа ждать не стал, развернулся, хлопнул калиткой.

Он был уверен, что найдет кого-нибудь. Старика, больного, кого-нибудь одинокого, кому не жаль будет умереть.

Но…

— Прости, малыш, мне каждое новое утро дорого, — стыдливо опустила глаза старуха, пережившая мужа и детей.

— А сказителем кто будет? Ты, что ли, гадатель, гнилой орешек? Торчишь, как больное дерево посреди леса, заражаешь всех! — раскричался старый дед.

— Что мне твоя Роза, — в лоб заявил бобылем живущий мужик, которому волк откусил руку по самый локоть. — Я сам жить хочу.

Румпель шел обратно, вытирая злые слезы. Остановился посреди улицы, заорал, вскинув голову:

— Вы же любите сказки, вы, люди! — он обращался скорее к небу и лесу, чем к кому-либо из соседей. — Так что вам мешает в жизни стать героями?!

Отвернулась женщина за забором, испуганно всхлипнул ребенок. Румпель оскалился — они молчали. Они стыдились своей трусости и молчали, не решаясь хотя бы просто вслух признать — собственная шкура им дороже чужой.

Если бы он мог забрать чужую судьбу насильно! Если бы он мог, Роза уже была бы здорова. Но ему нужна была добровольно отданная жизнь, ему нужно было согласие. А так — он тянул руки к чужим нитям, а их выдергивали из-под пальцев, оставляя его ни с чем. И ведь все уже знали, чего он хочет, о чем просит, он уже даже обмануть никого не мог…

* * *

— Да. Тогда он не мог. Не решился, не подумал, что своя рубашка всегда ближе к телу. Что чтобы получить чужую нить, нужно посулить ее владельцу мечту — любовь, золото, силу. Нужно дать ему все, не уточнив, что радости это не принесет. А счастье, золотую шерсть чужой судьбы, забрать себе. Потому что именно оно, неизменный спутник смысла, продлевает жизни. Но, — мужчина за прялкой усмехнулся невесело, — он все еще кое-что мог. У него в руках все-таки была одна нить, которую он мог отдать.

* * *

Он сидел на краю кровати рядом с Розой. Ее лихорадило, и карты только что сказали ясно — завтра ее уже не будет. Все кончится сейчас.

Она этого не знала. Она говорила едва слышно, а Румпель напрягал слух, стараясь не пропустить ни слова — просто потому что знал, что совсем скоро воспоминания о ее словах будут всем, что у него останется.

— Ты бы позвал меня замуж, летом, в самый жаркий день… Дочки родились бы весной, такой ранней, что еще снег везде лежит, и мы бы назвали их Шишка и Щепка, как в сказке про волчат…

Он всхлипнул, вцепился зубами в собственное запястье с такой силой, что прокусил кожу до крови. Он видел тень этой нити, невозможной, недостижимой, и девочек с глазами синими, как у Розы.

Она вздохнула, перевернулась на бок, морщась от боли. Свет заходящего солнца лег на ее лицо, окрасил фальшивым румянцем.

— Но знаешь, об этом я не так сильно жалею. Наверняка же эти девочки родятся и без нас. Наверняка у тебя будет жаркий день и та, кто будет лежать с тобой в травах, пахучих и ломких от палящего солнца. Мне только жаль, что я не увижу, как зацветут наши розы…

Последний луч озарил комнату живым золотом, и Румпель вдруг выбросил вперед кровоточащую руку, ухватил его, будто нить. Он так ни на что и не решился, он просто делал — то, что мог. Ладонь обожгло так, что в глазах помутилось, но он только крепче стиснул струящееся в кулаке живое пламя. Что-то в нем сгорало в этом огне, умирало, причиняя невыносимую боль, и Румпель цеплялся за единственную мысль: «Розы. Пусть она увидит розы».

А потом все кончилось.

Он медленно разжал пустую ладонь. С удивлением уставился на нее — широкую, с мозолями и темными пятнами. Недоверчиво коснулся своего лица. Едва сдержал отчаянный возглас, найдя дряблую кожу щек, морщины на лбу, лысину на макушке.

Зато Роза спала, живая и здоровая, будто болезнь вообще никогда не касалась ее.

Он встал, пошатнувшись, еще не привыкнув к постаревшему телу. Выбрался на крыльцо, придерживаясь за стену, словно с каждым шагом теряя остатки сил. Проходящий мимо отец Розы толкнул его в плечо и даже не обернулся.

— Жаль, дед совсем стар, а сказителем после него быть некому.

Он оглянулся. Зрение заволакивала мутная пелена, лица расплывались, но голос он узнал — мать. Ей отвечала соседка:

— Ну что ж поделать, если лес вам всего двоих детей дал!

Он вцепился в забор, чтобы не упасть. Карты в его мыслях путались, падали из рук, картинки на них смешивались и таяли. Он расхохотался, сползая на землю. Кто-то споткнулся о его ногу, выругался, но даже не остановился.

Мир гас, обесцвечивался, по краям его подъедала тьма. Он смотрел на нее, как кролик на змею — не в силах ни убежать, ни спрятаться, приросший к земле в смертном ужасе.

Он ведь даже не умирал. Все было намного хуже — он исчезал. Он сам лишил себя судьбы, всей сразу, выдернул ее из мира, вплетя свою крепкую нить в угасающую жизнь Розы. И теперь расплачивался за это.

— Дядя? Вам плохо?

Круг тьмы замер, не решаясь приблизиться. Перед сидящим на земле человеком стоял младший брат Розы, щурился и моргал, глядя на того, кого мгновенно забыли все остальные, тер глаза — но все еще смотрел!

— Да, волчонок, — усмехнулся человек, имени которого никто больше не знал. — Мне плохо. Я умираю, потому что спас твою сестру.

— Правда? — рыжие брови сошлись в гримасе скорее сердитой, чем печальной. — Но это неправильно! Давайте я вас спасу.

Человек на земле тихо засмеялся. Перебрал незримую нить, которую столь бесхитростно вложили ему в руки. Он мог забрать ее — не всю, конечно, лишь часть. Счесать с счастливой жизни золотой пух, изменить, превратив в одну из сказок, которым недавно учился. И тогда не только этот мальчик, но и вся деревня сполна расплатится с тем, кто когда-то желал ей только добра.

— Ты хочешь быть сильным, верно, волчонок? Чтобы все видели, какой ты большой и грозный, — он снял со своей шеи ожерелье из клыков, протянул мальчику. — Возьми. Ты станешь очень сильным.

Тот взял, зачарованный. Надел подарок на шею, спрятал под рубашкой.

— Спасибо!

— Не за что, волчонок, — он встал, ухмыляясь, пусть уже не молодой, но все-таки живой. — Не за что.

У окна Розы уходящий путник на миг задержался. Увидел, как она встала, потянулась. Заметив его взгляд, улыбнулась растерянно, как незнакомцу. Задернула занавеску.

Он опустил голову. Шагнул ближе к палисаднику, наклонился, скользнул пальцами по готовому распуститься бутону и ниже, по стеблю. Сломал его у самой земли.

Сзади уже слышались изумленные крики, бегали люди. Тихо взвыл молодой испуганный волк.

Человек у палисадника улыбнулся. Выпрямился, сжимая в руках алую розу. И ушел, не собираясь когда-либо возвращаться.

* * *

Безымянный мужчина умолкает, глядя на тающую в его руках прялку. Привычно подкручивает колесо, пропускает нить меж пальцев в последний раз. Он замечает, что делает это левой рукой и улыбается немного безумно.

— Я левша. Левша.