Второй шанс 4

– Ну что ж, если жаждет – я не против, – улыбнутся гость.

Знакомство уложилось буквально в четверть часа. Бузов задал Гольдбергу несколько вопросов, тот спокойно, по пунктам ответил, после чего Николай Степанович дал понять, что кандидатура Семёна Романовича его устраивает.

По пути в актовый зал ненавязчиво интересуюсь у Гольдберга, на какую экономическую выгоду от этого проекта он рассчитывает для коллектива и для себя лично. Семён Романович останавливается, задумчиво большим и указательным пальцем правой руки оглаживает усы, и смотрит на меня взглядом, в котором плещется вся печаль еврейского народа.

– Максим, я, конечно, не Павка Корчагин, чтобы бесплатно надрываться за идею, но пока, считаю, о материальной стороне дела вести разговор рано. Нет смысла делить шкуру неубитого медведя. Предлагаю для начала попробовать, а там поглядим, стоит ли овчинка выделки. Тем более мне самому интересно, что из этого получится.

В актовом зале Гольдберг жмёт парням руки, а Лене галантно целует тыльную сторону ладошки, чем вызывает у неё лёгкий культурный шок. Затем снимает своё скромное пальто, под которым к моему удивлению (и похоже, не только к моему) оказывается цивильный костюм-тройка. Гольдберг, судя по всему, не против, что к нему обращаются по имени-отчеству, видно, привык уже в музыкальной школе к уважению учеников. Садится в кресло в первом ряду, мы располагаемся напротив, на краю сцены. Валя и Лена свесив ноги, а мы с Юркой подогнув их под себя по-турецки.

– Итак, давайте сразу расставим все точки над i, – предлагает Семён Романович. – Что мы хотим от этого проекта? Я так понимаю, мы хотим стать концертируемым вокально-инструментальным ансамблем, который сможет зарабатывать деньги на концертах как по Пензе и области, так и за её пределами. Но на первых порах хотя бы в нашем регионе. Всё верно?

– Верно. Угу. Точно, – вразнобой соглашаемся мы.

– Я ваши записи слушал, у вас вполне зрелый коллектив с разнообразным репертуаром. Конечно, до «QUEEN» нам ещё расти и расти, да и о таком вокалисте, как Фредди Меркьюри, пока приходится только мечтать, но в целом я считаю, что ВИА «Гудок» способен собрать хотя бы небольшой зал какого-нибудь Дома культуры. Ну хотя бы Дворца культуры имени Дзержинского, при котором, если всё получится, ансамбль станет штатной единицей. И не чисто номинально будет там числиться, а регулярно давать концерты и делать выручку себе и учреждению. На их месте я бы даже не раздумывал, так как уверен, что дело у нас пойдёт.

Мы молчим, переглядываемся. Подход Гольдберга мне нравится. Пока нравится, но, зная его в будущем, я уверен, что какой-нибудь заподлянки от Семёна Романовича можно не опасаться. А посему с обворожительной улыбкой выдаю:

– Что ж, я полностью поддерживаю нашего без пяти минут художественного руководителя. Правда, через какое-то время могут возникнуть некоторые сложности. У меня ещё, как вы знаете, периодически случаются соревнования по боксу. Опять же, сборы всякие там, да и тренироваться нужно. В этом году Валя, Юрка и Лена заканчивают учёбу, по идее им придётся где-то проходить практику. Можно с кем надо договориться, чтобы практика проходила в составе нашего ансамбля. Но через год Юрка, например, скорее всего отправится отдавать долг Родине, а это минимум два года, а то ещё вдруг на флот попадёт. Да и я могу загреметь, хотя в планах после окончания училища попробовать поступить в Литературный институт. Если не попаду на очное, то, боюсь…

Юрка задумчиво чешет нос, понимает, что тут я прав.

– А почему только вы, я по здоровью вроде тоже прохожу, – неожиданно подаёт голос Валентин. – Хотя… Я же собрался в МГИК[5] поступать.

Меня так и подмывает рассказать анекдот про Рабиновича в армии. С трудом сдерживаюсь, всё-таки передо мной сразу два «единоверца», вдруг ещё обидятся. Будут потом мне припоминать… Серживая улыбку, говорю с самым серьёзным видом:

– Валя, ты больше пользы принесёшь здесь, чем в советской армии, запомни это. И правильно, не растрачивай талант на военный духовой оркестр, где твоя скрипка всё равно не пригодится, лучше в институт культуры поступай. Может, станешь новым Ростроповичем.

– Ростропович виолончелист.

– Та же скрипка. – отмахиваюсь я, – только большая… Да и Лена может выскочить замуж, а там пойдут дети, пелёнки-распашонки, и будет уже не до музыки и тем более гастролей по России… И другим союзным республикам.

– Ничего я не выскочу, ещё чего! – попыталась возразить наша клавишница, надувшись, как мышь на крупу.

– Все вы, девушки, так говорите, а потом не успеешь оглянуться – уже семеро по лавкам, – философски произнёс Гольдберг с видом пожившего раввина и тут же улыбнулся. – Не обижайтесь, Елена, но такова правда жизни… Итак, к чему мы пришли? Несмотря на возможные проблемы с составом ввиду его молодости у нас в запасе, тем не менее, имеется несколько месяцев. Мы хотя бы можем попробовать что-то сделать, а там уже будет видно. Возможно, кому-то придётся искать пусть временную, но замену, тут не до обид, дело важнее. Я же со своей стороны буду стараться делать всё возможное, чтобы уже вскоре о нас заговорила как минимум Пензенская область.

О как, молодец, хмыкнул я про себя.

– Не только о Максиме, который и так уже успел прославиться, – веско добавил Семён Романович, – но о всём коллективе. Я уже так и вижу афиши с вашими портретами.

И он провёл раскрытой ладонью перед собой слева направо, словно бы разглаживая тут самую видимую только ему афишу. Нет, в его администраторских способностях я никогда и не сомневался, разве что он по молодости ввиду отсутствия опыта может где-то накосячить. Надеюсь, не сильно.

– Ещё предстоит сдача концертной программы худсовету при Комитете культуры пензенского Облисполкома, – продолжал между тем Гольдберг. – А это едва ли не самое сложное, так как в худсовете могут оказаться закоснелые ретрограды от музыки, а в Пензе таких хватает. Плюс в составе комиссии будет присутствовать какой-нибудь комсомольский секретарь, а то и партийный. Чтобы избежать ненужных проблем, предлагаю включить в репертуар парочку вещей маститых авторов о комсомоле. Есть варианты?

– Предлагаю «И вновь продолжается бой», – опережаю всех я, – и «Мой адрес – Советский Союз».

– Хм, а потянете «И вновь продолжается бой»? Может, что-нибудь попроще?

– Потянем, – уверенно заявляю.

А сам вспомнил клип новосибирского струнного трио «SILENZIUM»[6]. Эх, жаль, нет у нас в группе таких девчонок, владеющих скрипками и виолончелью. Представляю, как старые пердуны из худсовета только от одного вида девиц в обтягивающих белых блузках, коротких юбочках и гольфах будут писать кипятком. И естественно, поставят крест на нашем проекте, тут даже к гадалке не ходи. Но, чёрт возьми, как бы это эффектно выглядело!

– Семён Романович, откуда вы всё это знаете? – вывел меня из мечтаний своим вопросом Юрка. – Про худсоветы, песни комсомольские… Мы же вроде как у вас первые?

– Юра… Юра ведь, верно? Так вот, Юра, не смотрите, что я молод, поверьте, я крайне любознателен, стараюсь постоянно расширять свой кругозор не только в сфере непосредственно музыки, но и околомузыкальном пространстве. Не вдаваясь в подробности, скажу, что могу похвастать некоторыми знакомствами в среде антрепренёров, и не только местных.

Ишь ты, антрепренёров! Выудил словечко из своего лексикона.

– Кстати, – продолжил Гольдберг, – я могу иногда с вами выходить на сцену, так как владею некоторыми духовыми инструментами, в частности кларнетом. А также могу помочь с аранжировкой, если будет такое желание.

– Может вы ещё и песни сочиняете? – немного бесцеремонно поинтересовался Юрка.

– Увы, композитор из меня так себе, хотя, признаюсь, в юности баловался, как и все мы, пытался сочинять что-то романтическое под фортепиано… Но я вовремя понял, что пытаться – не значит творить, и сосредоточился на учёбе, а впоследствии на педагогической деятельности.

Не пора ли немного поставить на место этого самодовольного типа, по-барски развалившегося в обычном зрительском кресле, закинув нога на ногу? Этак он всё и всех под себя подомнёт, а я его вообще-то пригласил лишь в силу невозможности существования профессионального ВИА без совершеннолетнего худрука.

– Семён Романович, не в обиду… Давайте сразу договоримся, что каждый будет заниматься своим делом. То есть вы занимаетесь чисто административной деятельностью, а нам оставите творческий процесс. Если на выходе музыкального продукта у вас будут какие-то замечания и пожелания, мы с радостью вас выслушаем и, возможно, воспользуемся помощью.

В глазах Гольдберга всё же промелькнула лёгкая обида, но в следующее мгновение он как ни в чём ни бывало улыбнулся:

– Да я, собственно говоря, и не собирался особо вмешиваться в ваши творческие поиски. А за предложение делиться советом – спасибо, как-никак я у меня профессиональное музыкальное образование и я чем-нибудь да помогу.

Это он сейчас вроде как уел нас, трое, мол, даже «кулёк» ещё не закончили, а один вообще самоучка, хоть и талантливый, Пугачёвой песню написал. А он, понимаешь, музучилище закончил и преподаёт в музыкальной школе, и мы по сравнению с ним пигмеи. Усмехаюсь про себя, а вслух говорю:

– Что ж, похоже, мы с вами обговорили интересующие нас моменты, и я предлагаю вам, Семён Романович, посмотреть, как мы репетируем. Если я не ошибаюсь, вам в музыкальную школу к пяти часам, так что мы успеем прогнать для вас вещи, которые могу войти в концертный репертуар.

Жаль, конечно, но такие песни, как «Одна», «Моё сердце», и уж тем более «Волколак» из этого списка пришлось исключить. Члены худсовета за них нас не то что по головке не погладят, а вообще сообщат куда следует. Семён Романович, слушая нас, то и дело кивал чему-то своему, периодически автоматической шариковой ручкой делая в блокноте какие-то пометки.

Отыграли практически внеплановой концерт. Предварительно наш репертуар выглядел следующим образом: «Ковчег», «Ищу», «Незнакомка», «Когда идёт дождь», «Старый дом», «Моя любовь», «Франсуаза», «Дорога», и, конечно же, «Посвящение» на мои стихи и музыку Валентина. Ну и необходимый довесок в виде «И вновь продолжается бой» и «Мой адрес – Советский Союз». Вот тебе и готовая программа!

Была мысль захватить полушансонную «Проводницу», но это нужно подключать Ладу Касаткину, к тому же для обычного ВИА, решившего не позиционировать специализацию лидера, две песни о железной дороге – небольшой перебор. Надеюсь, Лада не слишком расстроится, она тогда один раз с нами и мелькнула с этой песней, а в силу скромности характера на меня заискивающе не смотрела.

– Неплохо, неплохо, – одобрительно покивал Гольдберг, когда мы закончили. – Я бы, пожалуй, внёс местами кое-какие коррективы, но это как-нибудь в следующий раз, мне ещё до музыкальной школы надо успеть добраться.

Проводив Семёна Романовича, я поинтересовался у своих музыкантов:

– Ну что, ребятушки, как вам наш потенциальный художественный руководитель?

– Деятельный, сразу видно, – выпятил по-верблюжьи нижнюю губу Валентин. – Как говорит мой папа, будем посмотреть.

– Твой папа умный человек, зря не скажет, – с серьёзным видом подтвердил я. – А пока у меня к вам просьба. Сочинялась одна вещица, хочу Пугачёвой её показать, давайте попробуем записать хотя бы начерно?

– Что за вещица? – оживился народ.

– Сейчас я напою под гитару, а после уже попробуем с инструменталом. И запишем, зря я, что ли, магнитофон из дома тащил.

На этот вечер у меня было запланирован поход в кино с Ингой, но так удачно получилось, что, пока ещё был дома, позвонил Любушкин.

– Ну что, Максим Борисович, с тебя причитается, – довольно пробулькал он в трубку.

– Судя по всему, Уланову удалось договориться с товарищами из МУРа? – не смог сдержать я улыбки.

– Ага, нашли тебе ветерана, 82 года, стоял у истоков московского уголовного розыска, начинал с низов, простым опером, дослужился до подполковника. Зовут Ефим Павлович Калитурин. Старенький, но в разуме, готов поделиться воспоминаниями. А там у него их, я думаю, на три книги наберётся.

– Замечательно, может, я трилогию и напишу.

Дальше мне были продиктованы адрес этого самого Калитурина и его домашний телефон с подсказкой, что он живёт с дочерью и внуком, кто-то из них, скорее всего, трубку и поднимет.

– Ещё раз моя искренняя признательность, Александр Викторович. Если книга, на что я надеюсь, увидит свет, ваши с Улановым имена будут указаны в предисловии.

Нет, не коньяк же я буду, несовершеннолетний детина, предлагать начальнику РОВД! Тем более что Любушкин, мне кажется, на том конце провода аж покраснел от удовольствия, как представил, что его фамилия будет красоваться в предисловии книги.

А не слишком ли я резв? Двое у меня уже есть, если этот Калитурин наговорит – его тоже придётся вписывать. Уже трое. А товарищей с Петровки, которые тоже содействовали? Хотя их имена пока для меня загадка, возможно, таковой и останутся. Всё-таки надеюсь, что обойдётся тремя, бог, он, как известно, Троицу любит.

Кстати, с мамой после звонка Стефановича я поговорил, с Бузовым насчёт очередной командировки тоже, так что в пятницу вечером выезжаем в Москву. Подписание договора, думаю, займёт не так много времени, и до вечера весь день свободный. Может, мне заодно и к ветерану уголовного розыска напроситься, посижу с ним несколько часов, и считай, за одну поездку сразу два дела сделано. По-хорошему, наверное, за раз он мне всё не расскажет… Ну так мне главное – записать самое важное. Например, имена руководителей МУРа, вплоть до начальника отдела, имена известных бандитов, так как мой герой, ясное дело, на мелочь размениваться не собирается. Обязательно нужно будет запротоколировать всякие имевшие место быть события и даты… В общем, всё, что будет упоминаться в моей книге, и что имело место быть на самом деле, иначе от «заклёпочников» не отобьёшься.

Если задним числом появятся вопросы, на крайний случай есть телефон, надеюсь, если уж сам Ефим Павлович глуховат, то кто-то из присутствующих в доме послужит в качестве «переводчика». Как же всё-таки хорошо, что у нас дома стоит аппарат, спасибо Михаилу Борисовичу. В эпоху отсутствия интернета для делового человека вещь практически незаменимая.

А чего я, собственно, выжидаю? Надо звонить, в Москву-то уже завтра выезжаем. С первого раза дозвониться не получилось, было занято. Перезвонил минут через десять, на этот раз удачно. Трубку, судя по голосу, поднял молодой человек. Поняв, что нужен Ефим Павлович, закричал:

– Де-е-ед! Тут тебя к телефону.

Понятно, внучок, стало быть. Порадовало, что ветеран уголовного розыска не глухой, орать в трубку не пришлось и, судя по манере вести разговор, во вполне ещё здравом уме. Не сорвал, значит, Любушкин.

О моём возможном визите Калитурин был предупреждён, и насчёт субботы не имел ничего против. Что ж, прекрасно, подумал я, опуская трубку, теперь и в самом деле получится за одну поездку сделать сразу несколько дел.

К дому Инги я подошёл без предварительного звонка в половине седьмого вечера, а в кармане у меня лежали билеты на вечерний сеанс в «Родину», там показывали «Блеф» с Челентано. Начало сеанса в 18.45, время на часах ровно половина, Инга должна вот-вот появиться. Прошло минут пять, и я начал с нетерпением поглядывать в окно её комнаты, выходившее во двор. Там горел слабый свет, и никаких теней, как обычно бывает, когда человек перемещается по комнате. А она бы должна перемещаться, собираясь на улицу.

Минутная стрелка доползла до отметки сорок минут, по-прежнему ничего не происходило, и я решительно толкнул дверь подъезда. Взлетев на третий этаж, надавил кнопку дверного звонка. Секунд десять спустя послышались шаркающие шаги, дверь открыла Нина Андреевна. Глаза красные, явно заплаканные, и у меня от нехорошего предчувствия тревожно затрепетало сердце.

– Максим, извини, – дрожащим голосом сказала она, – Инга сейчас не может с тобой пойти. У нас… В общем, у нас дома серьёзные проблемы.

– Э-э-э… Понял… Но с Ингой всё нормально, надеюсь?

– С ней, слава богу, всё хорошо, но то, что случилось, её коснулось тоже… Извини, Максим, я больше не могу говорить. Она тебе сама позвонит… Позже.

Мне показалось или нет, что Нина Андреевна всхлипнула, закрывая дверь? Что ж такое у них произошло? Мне прям вот любопытно стало… Но и по-прежнему тревожно, всё-таки Козыревы – почти что родня, а значит, всё, что касается их, в какой-то мере касается и меня. И просто так мама моей девушки плакать не будет.

Блин, как же узнать-то… Звонить им сейчас глупо и бестактно. Завтра позвонить и попросить Ингу? Нет, лучше я утром подкараулю её у подъезда, когда она пойдёт в школу. Надеюсь, не огреет портфелем.

Я посмотрел на припаркованный во дворе «Жигуль» Михаила Борисовича. Тот казался сейчас каким-то сиротливым, захотелось даже подойти и погладить его по крыше. Тьфу ты, ну и глупости же лезут в голову!

Наутро я, как и планировал, караулил Ингу у её подъезда. Странно, что машина её отца всё ещё стоит, по идее, он уже должен был уехать на работу. В голове билась мысль, а вдруг всё настолько плохо, что она и в школу не пойдёт? Но нет, вышла, как обычно, только какая-то осунувшаяся, лицо не то серого – землистого оттенка. Увидела меня, и тут же насупилась, затрепетали ноздри, а губы сжались в тонкую нить. А сама молчит, только стоит и буравит меня взглядом.

– Э, хм… Привет!

Надо же с чего-то начинать. Чувствую себя последним кретином, такое ощущение, будто грязными пальцами лезу в чужую миску.

– Привет, – бурчит она, всё так же глядя на меня исподлобья.

– Я тут вчера к вам заходил, твоя мама сказала, что у вас в семье какие-то проблемы. Наверное, это не совсем моё дело, но я подумал, может быть, смогу чем-нибудь помочь?

– Вряд ли, – криво усмехнулась она и медленно двинулась со двора.

Я шёл рядом, не зная, что ещё и сказать. Какая-то идиотская ситуация… Вроде бы мне ясно дали понять, что я здесь не нужен, однако не могу себя пересилить и уйти, предоставив Ингу спокойно идти в школу одной.

Мы миновали «Родину», где слева от входа с колонами висела афиша фильма «Блеф», на который мы вчера не попали, и тут я не выдержал, взял её за рукав и развернул к себе лицом.

– Инга, ну сколько можно? Ты учишься в 10-м классе, тебе в институт поступать… да что там – в университет, а ты ведёшь себя как маленькая девочка. Ну-ка прекращай надувать губы, которые мне очень хочется поцеловать, и рассказывай, что у вас случилось?

Ну вот, в уголках глаз набухли слёзы, того и гляди разревётся, а я жуть как не люблю успокаивать плачущих женщин. Поэтому единственное, на что меня хватило, это просто прижать Ингу к себе, мы так и стояли минуты три, несмотря на удивлённые взгляды прохожих.

Наконец она отстранилось от меня, достала носовой платок и промокнула покрасневшие глаза, а заодно вытерла хлюпающий нос.

– Макс… Это просто кошмар. Папа…Он изменил маме.

Да что ж такое, снова слёзы полились, теперь уже градом. Я как воспитанный мальчик тоже всегда ношу с собой носовой платок, и каждое утро он у меня свежий, так что сейчас я им и воспользовался.

Пара минут, и вот уже отвожу всхлипывающую Ингу в подворотню, чтобы не маячить у всех на глазах. Куда она вот с такими глазами в школу? А сам думаю, как же это так Михаил Борисович прокололся? И не исключено, что с Татьяной, во всяком случае, о других его любовницах я не слышал.

– Вчера маме знакомая сказала, что папа… что папа… В общем, у него близкие отношения с какой-то парикмахершей, – всхлипнула она, а я про себя тихо вздохнул. – Когда папа пришёл с работы, мама устроила скандал, и папе пришлось во всём признаться.

– Надеюсь, они помирились?

– Пока нет, папа сегодня спал в зале на диване. Да какой там спал, всю ночь к холодильнику ходил, к бутылке прикладывался, только под утро заснул. Мама вчера кричала, что позвонит на работу, расскажет об его аморальном поведении. Ой, не знаю, чем всё закончится… Да что ж вы за мужики такие, ни одной юбки не пропустите! – неожиданно обвиняющим тоном заявила она, страдальчески нахмурив лобик.

– Ну… Знаешь, вы, женщины, тоже не святые, – вступился я за сильную половину человечества. – А вообще каждый индивидуален. Есть и такие, кто всю жизнь хранит верностью единственному или единственной, но таких, конечно, подавляющее меньшинство. Мы же вот с тобой дали клятву друг другу, верно?

– Думаешь, ты сможешь её не нарушить?

– Почему это сразу я? А в себе ты уверена? Ладно, не дуйся, я же поклялся любить всю жизнь только тебя одну? А я хоть раз нарушал свои обещания? Вот видишь! Давай-ка вытрем слёзы и беги в школу, у тебя через… через одиннадцать минут первый урок, может ещё успеешь. А я сегодня вечером в Москву опять еду, ну, я тебе уже, кажется, говорил. Всё, беги… Нет, постой!

А как же теперь мне её не поцеловать? Самое то для поднятия настроения. И она с готовностью подставляет губы, уже не сжатые ниточкой, а чуть приоткрытые, между которыми проглядывают жемчужно-белые зубки. А ещё язычок, этот шаловливый язычок…

– Ты смотри, а! Средь бела дня лижутся, совсем совесть потеряли!

Блин, вот откуда эта бабулька с бидончиком нарисовалась? Такой кайф обломала. Инга, смутившись, убегает, а я, показав бабке кулак и вызвав тем самым очередную порцию порицаний, тороплюсь на остановку. У самого через десять минут уроки начинаются, не знаю даже, что пока придумать в оправдание.

Пока трясусь в вымерзшем троллейбусе, размышляю над незавидными перспективами Михаила Борисовича. Надеюсь, Нина Андреевна всё же простит супруга (если тот, конечно, покается), и не совершит такую глупость, как заявление на развод или звонок на работу. Понимать должна, что благосостояние семьи зависит практически исключительно от Козырева. В лучшем случае выговор на партсобрании, а то могут и в должности понизить. Или вовсе погнать из «жёлтого дома», и куда он тогда со своим волчьим билетом?

Интересно, кстати, чем Михаил Борисович объяснит на работе сегодняшний прогул? Приболел? Да ладно, не мои проблемы, что-нибудь придумает, калач он тёртый. А вечером после тренировки позвоню Инге, узнаю, чем у них там дело закончились. Или не закончилось, во всяком случае, буду в курсе.

В шесть вечера с тревогой в сердце набрал Ингу. С ней-то самой у нас вроде всё нормально, если судить по поцелуям в подворотне, а вот что с её родителями – это я надеялся сейчас выяснить.

– Мы можем встретиться? – спросила она негромко в трубку.

– М-м-м, через полтора часа у нас с мамой поезд. Ну давай я подскочу, минут тридцать у меня ещё есть в запасе.

Инга ждала меня во дворе. Мы зашли в подъезд, расположившись на подоконнике между вторым и третьим этажами. Я взял её за ладонь в свои, как бы намекая, что уже можно, и она вздохнула, отчего её грудь под расстёгнутой дублёнкой заманчиво приподнялась.