Второй шанс 4

Мой спаситель всё время находился рядом, и когда мы вышли из РОВД, предложил проводить меня до дома.

– А вы знаете, где я живу? – поддел я его. – Может, мне в Арбеково нужно ехать.

– Не говори глупостей, – хмыкнул он.

– Ну да, что это я… Ладно, провожайте. Может, всё-таки познакомимся?

– Хм… Ну, можешь называть меня Виктором Анатольевичем.

– Максим… Ну да вы и так знаете. А вы что, меня от дома моей девушки пасли? Я, честно говоря, слежки не заметил.

– Максим, не задавай глупых вопросов. И что это за выражение – пасли? Где ты нахватался таких слов?

– Вы прямо как моя мама, – хмыкнул я. – Правда, в последнее время она обходится без нравоучений… Ладно, спасибо ещё раз, если бы не вы – придушил бы он меня, как пить дать. Кстати, что грозит Вольдемару?

– Для начала пройдёт психиатрическую экспертизу. По идее, его нужно отправлять на принудительное лечение. Он же дурачок, наблюдается в психдиспансере, так что от уголовного преследования освобождается априори.

Виктор Анатольевич проводил меня до самого подъезда, когда прощались через рукопожатие, я поймал любопытные взгляды пенсионерок из соседнего подъезда, выгуливающих во дворе своих внуков. Сейчас на парочку что-нибудь насочиняют. Хорошо ещё, в это время нет такого падения нравов, как это случилось в прежней истории после развала СССР, а то бы ещё небось и однополую любовь приплели.

Дома я ничего про нападение говорить не стал, ни к чему родителям, а особенно маме лишние волнения. Может быть, они и вообще не узнают об этом происшествии, разве что, когда уже придёт повестка в суд. По логике вещей душевнобольного всё равно ведь должны судить, но перед этим он обязан пройти психиатрическую экспертизу. Посмотрим, нечего раньше времени коней запрягать.

– Максим! – встретила меня мама настороженным взглядом, когда я разделся в прихожей. – Что это у тебя за пятна на шее?

Хотел было глупо пошутить про засосы, но всё же решил сказать правду. Рано или поздно мама, наверное, всё равно узнает про этот инцидент. Постарался только не слишком сгущать краски. Мол, успел только за шею схватить, но тут прохожие помогли, скрутили дурачка и милицию вызвали. Пришлось даже заявление писать на Вольдемара.

– Господи, да что ж это делается?! Средь бела дня мальчика чуть не задушили!

– Ну, не средь бела дня, а средь тёмного вечера, скорее, – отшутился я. – И какой я мальчик? Ростом уже с отца, а плечами так и пошире.

– А с голосом что у тебя, ты из-за этого сипишь?

– Наверное… Да не переживай ты так, ма, всё пройдёт.

В общем, она ещё долго не могла успокоиться, в итоге даже Тане позвонила, нужно ей было перед кем-то высказаться. О Таня, моя первая женщина, обладательница потрясающей груди… Хм, что-то я совсем не о том думаю. Хотя… Как поглядеть, в моём возрасте уже как раз о том.

Пока она изливала душу подруге – совратительнице малолетних, я смывал под душем ужасы минувшего вечера. Вытираясь, поразглядывал в зеркале синяки на шее. Ещё один кровоподтёк наливался на спине, напоминая об ударе металлическим черенком скребка. Завтра придётся под джинсовую куртку в училище надевать свитер с высоким воротником.

– Мам, а что у нас на ужин? – спросил, появляясь из ванной.

К моей вящей радости, на ужин была картошка-пюре с сарделькой, и особого дискомфорта от поглощения еды я не испытал. Когда мама поинтересовалась, почему я игнорирую хлеб, честно сказал, что твёрдую пищу глотать пока больно. И вообще надо есть меньше мучного. А то, мол, в свою весовую категорию попадать перестал.

– Глупости какие, ты растёшь, тебе наоборот нужно больше хлеба и мяса есть.

– Так я мясо ем, это белок, он полезен, от него мышцы растут. А в мучном углеводы, от них только жир прибавляется.

– Ну не знаю, в моём детстве и хлеба не всегда хватало, а мясо мы хорошо если раз в неделю ели… А как же ты послезавтра петь будешь? – сменила она тему. – У вас же, ты говорил, директору училища песню какую-то принимать должен.

– Надеюсь, за пару дней голос восстановится, в крайнем случае Валька споёт.

Но это, конечно, совсем крайний вариант. Валя припев знает, там мы на два голоса поём, а вот с куплетами… Если что, придётся ему по бумажке петь.

Сегодня, кстати, Юрка опять завёл разговор про то, что не пора ли нам, молодым талантам, начать уже концертную деятельность? Учитывая дефицит свободного времени, когда мне приходилось разрываться между музыкой, боксом и литературой, да ещё полдня в «рогачке» просиживать, я к этой идее отнёсся без особого энтузиазма. Но, глядя в загоревшиеся глаза соратников, не смог утопить огонь их надежды в болоте собственной рутины. Обещал подумать над предложением.

После ужина сел было за тетрадь, чтобы накидать дальнейшую сюжетную линию в истории с Платоном Мечниковым, но после недавних событий в голове царил полный сумбур. В итоге присоединился к маме, в одиночестве смотревшей в зале «Служебный роман» – после программы «Время» началась вторая серия. Сел рядом на диван, прижался к ней, она принялась гладить меня по волосам, не забыв поцеловать в макушку, как когда-то в детстве.

– Ой, ну какой же негодяй этот Самохвалов! – воскликнула мама, когда главный отрицательный персонаж фильма попросил передать в местком письма с признаниями любви от бывшей сокурсницы, а теперь подчинённой Оли Рыжовой в исполнении Немоляевой.

Тут меня что-то и понесло. Я прочитал маме целую лекцию о том, что Рыжова сама во всём виновата.

– Какого фига она продолжает с упорством ползущего на окопы танка домогаться Самохвалова, когда он уже не раз давал ей понять, что между ними ничего быть не может?! На Западе это называется харассмент, за домогательство у них могут и в тюрьму посадить. Конечно, предавать огласке письма – та ещё гнусность, но изначально именно Рыжова повела себя в корне неправильно.

Мама серьёзно задумалась, так до конца фильма и сидела с задумчивым выражением лица. Разве что под конец встрепенулась и вдруг завела разговор о бабушке. Только тут я вспомнил, что сегодня, когда мы гуляли, Инга передала мне записку от отца с телефоном главврача санатория имени Володарского, и завтра эта Юлия Витальевна ждёт от нас звонка не позднее 5 часов вечера. Тут же метнулся в прихожую и вытащил из кармана куртки бумажку с телефоном.

– Этой Юлии Витальевне покажется странным, если с ней буду общаться я, а не кто-то из взрослых, – сказал я, передавая маме записку. – Так что звонить придётся тебе, тем более у тебя на работе в кабинете есть телефон.

– Есть, один на пятерых, – кивнула мама.

– Ну какая разница, пусть подслушивают, хотя… Там же, скорее всего, будет обсуждаться и денежный вопрос.

– Лучше я тогда позвоню из холла с первого этажа. Там, правда, уличный автомат, две копейки опускать надо, но зато телефон висит в укромном закутке, и посторонние не станут подслушивать.

На том и порешили. Я наказал маме не стесняться в намёках на горячую материальную благодарность, но цифрами в прямом эфире не козырять, конкретно нужно будет договариваться при личной встрече.

Потом она пошла на кухню что-то готовить на завтра, к приезду отца из поездки, а я пошёл в свою комнату, в надежде уснуть. На часах было одиннадцать вечера, и сон пока не шёл. Дотянулся до приёмника, поймал BBC, передававшему новости в рамках «Русской службы». Качество приёма было так себе, но сквозь шумы создаваемых «глушилками» помех в целом можно было понять, о чём говорят. Как раз «Русская служба новостей» передавала новости.

– По-прежнему с Советском Союзе предпочитают скрывать подробности захвата самолёта, следовавшего рейсом Пенза-Харьков-Симферополь. После выхода в нашем эфире этой новости в советских газетах «Правда» и «Красная звезда» вышли лишь небольшие заметки, где человека, пытавшегося вырваться из-за «железного занавеса», иначе как террористом не называют. А у нас появилась дополнительная информация. Как выяснилось, молодым человеком, обезвредившем угонщика, оказался не кто иной, как 16-летний русский писатель и музыкант Максим Варченко. Именно его песня «Heart-Shaped Box» всё ещё на лидирующих позициях американского и английского хит-парадов и, по слухам, её планируют выдвинуть на одну из номинаций премии «Грэмми», Церемония, напомним, состоится 15 февраля в Лос-Анджелесе. Правда, автору композиции советские власти вряд ли дадут разрешение на выезд…»

Дальше я уже слушал вполуха. Ого, вот это ни фига себе! Честно говоря, про «Грэмми» я как-то и не думал. И ведь действительно, не выпустят, черти, в Штаты. Я бы даже за свой счёт слетал, так вдруг захотелось окунуться в мир «загнивающего капитализма», потусить с легендарными и ещё живыми легендами мировой музыки. Тот же Джон Леннон погибнет только через год, может, он тоже там появится? Хотя, чего это я размечтался, однозначно не выпустят, можно даже не заикаться.

А тем временем началась «Программа поп-музыки из Лондона» с Севой Новгородцевым, и первой прозвучавшей композиций оказалась… Ну да, «Heart-Shaped Box». Ох, Курт, дружище, спасибо тебе за всё!

Лёг на кровать, закрыл глаза и слушаю несущуюся сквозь помехи «глушилок» западную музыку. Вот почему у нас не могут на радио хотя бы запустить аналогичную передачу? Например, большую часть посветить отечественным коллективам и исполнителям, знакомя радиослушателя не только с эстрадой, но и с музыкантами типа «Машины времени», а под занавес выдать в эфир «пёрплов» или «зеппелинов». И не нужны нам будут никакие Севы Новгородцевы. Хотя мужик молодец, радует население 1/6 части суши качественной музыкой.

Не успела передача закончиться, как неожиданно раздался звонок от Сергея Борисовича. Мама с кухни до телефона добежала первой, потом махнула рукой мне, стоявшему в дверях в одних тирсах, мол, тебя спрашивают.

– Максик, а что это дядя Инги тебе то и дело звонит? – спросила она шёпотом, прикрывая ладонью мембрану. – У вас с ним что, какие-то дела?

– Вроде того, – так же шёпотом ответил я. – Он же в КГБ работает, я у него вроде нештатного помощника.

И, игнорируя мамин удивлённый взгляд, вместе с телефоном умотал в свою комнату. Сев на кровать, наконец произнёс в трубку:

– Здравствуйте, Сергей Борисович. Подозреваю, что вы уже в курсе, раз звоните в такое время?

– Ещё бы я не в курсе. Ты как себя чувствуешь?

В голосе Козырева слышалось плохо скрытое волнение, и я поспешил его заверить, что со мной всё замечательно. Ну разве что горло ещё немного побаливает, а сипение практически прошло. Мне связки нужны в рабочем состоянии, у меня послезавтра, в субботу, премьера песни лично для Николая Степановича, мне сипеть никак нельзя. Если завтра лучше не станет, то позвоню уже знакомой врачу-фониатру, пусть подскажет, что тут можно сделать. Но про то, что мне исполнять песню перед директором училища, я, естественно, Козыреву говорить не стал, ни к чему его грузить моими заботами.

– Я сейчас звоню, между прочим, из РОВД, – сказал Сергей Борисович. – Только что беседовал с задержанным, а то следователь утром придёт, а мне, сам понимаешь, хотелось как можно скорее кое-что для себя выяснить.

– Честно говоря, не думаю, что это нападение было подстроено западными спецслужбами, – заметил я. – Это же городской дурачок, видно, что-то ни с того ни с сего просто втемяшилось ему в голову…

– Не телефонный разговор, Максим, – строго осадил меня Козырев. – Давай-ка завтра подходи в «чайную» к трём часам дня, я там буду как раз кое-какие свои дела решать, и на тебя время найду. Сможешь?

– К трём часам? Хорошо, подойду, мы ведь ненадолго?

– Я думаю, четверти часа нам с тобой хватит.

«Чайной» с некоторых пор мы в разговоре между собой стали называть явочную квартиру, так как каждые наши посиделки сопровождались чаепитием. Так что о встрече в «чайной» можно даже при посторонних. Прежде чем попрощаться прощались, я попросил:

– Сергей Борисович, вы моему спасителю, который Виктор Алексеевич, какую-нибудь благодарность объявите, что ли. Если бы не он – я бы с вами сейчас не разговаривал.

– Насчёт Виктора Алексеевича не беспокойся, – хмыкнул в трубку Козырев, – он получит по заслугам. Давай, подходи завтра, поговорим.

Когда я уже окончательно отходил ко сну, услышал, как негромко хлопнула входная дверь, и голоса матери и отца. Батя прибыл из поездки, сейчас кормить его будет, подумал я, проваливаясь в темноту. И практически тут же осознал, что я стою на знакомом берегу по колено в траве, сразу понял, что где-то рядом мой «ловец». И в самом деле, мгновение спустя я увидел его ноги, выше которых мой взгляд упорно не хотел подниматься.

– Теперь видишь, на что способны мои оппоненты?

– Я так и подумал, что это их рук дело. Не мог этот малахольный, никогда ни на кого не поднимавший руку, так вот без всякой причины напасть на незнакомого прохожего с явным намерением его убить. Но, я так понимаю, они могут предпринять ещё одну попытку?

– Вполне, я чувствую их окрашенные бордовым цветом эманации, что по человеческим понятиям значит ярость.

– Да, но какой смысл теперь в моей смерти? Дело-то сделано, я вообще уже не при делах.

– Какой смысл в том, что планеты вращаются вокруг солнца, в том, что солнце вращается вокруг центра галактики и его «энергетического котла»? Так и здесь не стоит искать смысла. Можешь просто порадоваться, что за тобой наблюдают и охраняют.

– А вы, значит, не можете обеспечить мне хоть какую-то защиту?

– Что ты подразумеваешь под этим словом? Суперброню, как у героев ваших земных комиксов? Или магический оберег?

Мне показалось, что в его голосе промелькнула насмешка.

– От оберега я бы не отказался, – бурчу обиженно себе под нос. – Я думал, мы с вами в одной команде, а вы мне не хотите помочь.

– Не хочу помочь? – теперь в его голосе зазвучал металл. – Вообще-то я и так для тебя немало сделал только тем, что позволил жить в этом теле. Да и кто тебя предупреждал о том, что тебе может грозить опасность?

– Предупреждать – одно, а реально помогать – немного другое. Я же не могу постоянно ходить и озираться. У меня нервы, в конце концов, не железные, – продолжал совестить я его. – Лучше бы тогда про них и не говорили, про этих злых «ловцов», всё равно меня комитетчики охраняют.

Повисла пауза, которую собеседник нарушил негромким, таким человеческим покашливанием.

– Кхм, в твоих словах есть резон. Если ты настаиваешь, я могу кое-что для тебя сделать, но процесс обещает быть достаточно болезненным.

Так-так, а это уже интереснее. Интересно, что он задумал?

– А поподробнее можно?

– Ты наверняка слышал о так называемом шестом чувстве, которое помогает предугадывать грядущие события. Кто-то называет это ясновидением, кто-то банальной интуицией. Я могу немного развить твою интуицию в том плане, что она будет тебе подсказывать, когда твоей жизни может угрожать реальная опасность. Этот вариант интуиции будет срабатывать в течение трёх-четырёх, максимум пяти секунд до того момента, как твоему здоровью может быть нанесён непоправимый ущерб. На большее я не рискну из опасения, что твой мозг просто не готов выдержать столь мощного вторжения. Но, поверь, и этих нескольких секунд тебе может хватить с лихвой.

– Я не против, но что для этого нужно делать?

– Тебе – ничего, всё проделаю я, вот только…

– Что только?

– Это будут не самые приятные ощущения.

– В смысле?

– Если ты уверен, что знаешь о боли всё, то я поспешу тебя разочаровать. Когда я начну ковыряться в твоих мозгах, обычная мигрень покажется тебе ласковым поглаживанием. Если я увижу, что твоей жизни или здоровью грозит опасность, то прекращу вмешательство. Ну что, готов? Или лучше всё оставить как есть?

Ох ты ж мама дорогая… Это что он там собрался со мной делать? Даже представить страшно. Но, с другой стороны, он же обещал тормознуть, если мне совсем плохо станет. Эх, была не была!

– Охрана от чекистов – это хорошо, что доказывает сегодняшний пример, но не постоянно же на них рассчитывать. Я согласен!

– Что ж, это твой выбор.

В голосе «ловца» послышались нотки удовлетворения, а в следующий миг для меня началось нечто из серии, когда живые завидуют мёртвым. Прав был «ловец», прав, сука, когда предупреждал о невыносимой боли. Это можно было сравнить с тупым металлическим буром, медленно ввинчивавшимся в мой мозг. Я орал и не слышал сам себя, все звуки этого мира заглушала боль. Нет, не боль, а БОЛЬ, мать её! Перед моими глазами проносились красные всполохи, и я откуда-то знал, что это моя кровь, циркулирующая по сосудам головного мозга, в который проклятый бур ввинчивался и ввинчивался. Сука, да когда же это прекратится?!!

– Максим! Максим! Господи боже ты мой! Отец, чего ты стоишь столбом, вызывай «скорую»!

Я открыл глаза, увидел над собой перепуганное лицо матери, и прошептал:

– Не надо «скорую».

– Максик!

Она, в одной ночнушке, кинулась мне на грудь, поливая моё лицо слезами. А я, помня о неожиданного исчезнувшей, как и не было, головной боли, прижал её к себе, и тоже почему-то не смог сдержать слёз. Ну то есть всхлипнул разочек, и только сейчас понял, что у меня из носа что-то течёт. провёл пальцем и глянул в свете ночника, что там. Бляяя, это не сопли, это кровь! Вот сейчас мама увидит и точно отца снова отправит «скорую» вызывать. А оно мне надо?

– Мамуль, мне срочно в туалет нужно сбегать, – негромко сказал я, аккуратно отстранив маму чуть в сторону.

Зажимая нос пальцами, я метнулся к двери, мимо посторонившегося отца, стоявшего в проходе в семейных трусах и майке. Вроде не заметили… Включил холодную воду, на удивление, кровь остановилась довольно быстро, не прошло и пары минут. Посмотрел на себя в зеркало. Ничего не изменилось, всё тот же 16-летний лоб, выглядящий на год старше. Разве что сердце всё ещё бешено колотилось да синяки на шее портили картину. Может, ничего и не было, никакого вмешательства в мой мозг, а просто кошмар приснился? Но умом я понимал, что «ловец» выполнил своё обещание, и одно только воспоминание о той боли, которую мне пришлось пережить, заставило меня страдальчески зажмуриться.

– Максим, с тобой там всё в порядке? – раздался из-за двери взволнованный голос мамы.

– Да, ма, я в норме. Просто кошмар приснился. Такой реалистичный – аж жуть. Как будто меня снова душат, – добавил я экспромтом.

– Глсподи… С тобой точно всё в порядке?

– Да точно, точно! – сказал я, выходя из ванной. – Идите спите, я щас тоже лягу.

– Может, с тобой пока посидеть?

– Ма! Ну ты совсем уже… Я что, маленький?

– Ладно, ладно… Но как же ты меня… нас напугал! Хорошо ещё, если соседей не перебудил.

Не успела она это сказать, как тут же раздался телефонный звонок. Оказалось, и впрямь пожилая соседка снизу, легка на помине! Интересовалась причиной ночных воплей. Мама её успокоила, мол, мальчику нехорошее приснилось, вот он и покричал самую чуточку.

А на часах было только пятнадцать минут второго. Спать и спать, если только, конечно, после только что пережитого я смогу уснуть.