Помоги проекту - поделись книгой:
Борис Каминский
ОХ И ТРУДНАЯ ЭТА ЗАБОТА ИЗ БЕРЛОГИ ТЯНУТЬ БЕГЕМОТА
Книга 3
Нас никто не спрашивает, забрасывая в мир живых.
И точно так же не спрашивает, возвращая в неведомое.
Глава 1
Накануне
Есть в русских лесах места, где каждый чувствует доброе внимание и защиту. Да, именно так — внимание и защиту, как будто его окутывает невесомый купол, предохраняющий от невзгод. У попавшего в такое место возникает ощущение внутреннего покоя, гармонии, мучавшие опасения вдруг отступают, и вся эта благодать валится на каждого посетившего такое место не спрашивая: добрый ты человек, или скверный. Под такой защитой, кажется, отступает даже мороз, хотя термометр этого не отмечает. Такие места встречаются и в глухомани, и в городских парках, но вдали от людей их найти проще.
В этом мире на такое место Зверев наткнулся девять лет тому назад, когда после успешного отъема денег у сознательных и несознательных граждан, трое переселенцев попали к сказочному лесному озеру.
В тот день они сюда вышли с севера — сегодня с юга, практически из-под Москвы. Пришли встречать день Красной армии, и встреча эта была символичной. Во-первых, пошел десятый год их пребывания в этом мире, но, главное, через полгода начнется Первая мировая война. Названия войны будет меняться. Для России она станет Второй Отечественной. Потом ее нарекут Великой, но позже, видимо устыдившись, она станет просто Первой мировой. Сейчас, все трое стояли среди вековечных сосен в месте выхода силы (так это явление предпочитал называть Дмитрий Павлович).
Зверев вспомнил, как однажды проверил свою знакомую на таком же местечке под Дубной. Оно находилось рядом с тропой к реке Дубне, что слева огибала лабораторию высоких энергий института. Женщины вообще чувствительнее мужчин и опыт удался. Дмитрий зигзагами вел Марину с завязанными глазами к таинственному месту. Кружил, сворачивал влево и вправо. Чтобы не выдать себя моторными реакциями, направлял девушку похлопыванием веточкой по плечам. Оказавшись в центре крохотной площадки диаметром двенадцати-пятнадцати метров, Марина, будто споткнувшись, остановилась. Подняв руки, сомнамбулой стала ощупывать невидимый купол. Димон поразился, как с завязанными глазами она точно определила границы невидимого купола. Он на это потратил многие месяцы, да и само наличие источника заметил далеко не сразу.
Стоящий рядом Мишенин размышлял, как бы сложилась его судьба, не удержи его Зверев с Федотовым от наивных глупостей. Ничего хорошего в таком прогнозе не виделось, зато сейчас он отец двоих детей и за их будущее Ильич не опасается. За девять лет Мишенин переквалифицировался из либерала конца XX века в почти нормального человека. Причин много: возраст, российская реальность, Настасья Ниловна и женевское окружение. В революционно-политической тусовке, Ильич нашел тех самых демократов его родного мира. Таких же бескомпромиссно-крикливых, таких же бестолковых, и все же, таких родных и близких по самой своей сути. Как сказал поэт мира переселенцев:
Издевательски-едкие слова Саши Дольского относились к интеллигентствующей «прослойке», вечно чавкающей о своем особом предназначении. Что характерно, так оказалось и в этом мире.
Полгода тому назад, математик «материализовался» в Монреале. Он теперь канадский поданный Вольдемар Маршаль с франко-русско-германскими корнями, перебравшийся в Канаду из Аргентины. Это запасной вариант на случай большого драпа.
Федотов бездумно смотрел на освещенные последним закатным солнцем вершины сосен и наслаждался подаренным умиротворением.
Тихое потрескивание костра, истекающее жиром мясо и щедро разлитое по кружкам «столовое N 21». Казалось бы, все, как девять лет тому назад, но как же сегодня тяжело произнести первые слова.
Первую мировую российское общество встретит с энтузиазмом, русско-японская война его, по большому счету, ничему не научила. Люди валом пойдут на призывные пункты. Унтер офицеры согласятся идти рядовыми, лишь бы взяли. И по дури будут брать, теряя ценнейшие кадры. Связка «война-беда», войдет в народное сознание позже, и речь Молотова двадцать второго июня будет слушаться в полной тишине.
Борис взял в руки кружку. С тоской посмотрел на выступившие звезды, и, словно услышав подсказку, произнес:
— Через полгода война и мне все чаще вспоминается: «Делай, что должен — и будет, что будет».
— Это Марк Аврелий, в подлиннике немного иначе: «Делай, что должен, и свершится, чему суждено», — поправил Федотова математик.
— Хм, и откуда ты все знаешь? — в который раз удивился Зверев. — Друзья, — резко сменил тему Дмитрий, — давайте за троих нашить бойцов.
— Вместе с Поповым за четверых, — Федотов напомнил недавно ушедшего из жизни первооткрывателя радио.
Правильные слова дорогого стоят. «Эх, война, что ты сделала подлая», эти строки будут написаны много позже, но перенесенные в сознании переселенцев здесь и сейчас они порождали совсем иной масштаб и иное понимание. И как знать, сколько русских жизней спасли три павших бойца из Вагнера.
Ровно девять лет тому назад три выходца из иного времени сидели на таких же промороженных бревнах, и точно так же наслаждались теплом зимнего костра.
Звереву недавно «натикало» тридцать шесть. Уже возраст. Наивностью он и раньше не отличался, поэтому к славе «гениального киношника» относился со скепсисом, зато пользовался беззастенчиво. В иных местах этот значок творил чудеса. Как это ни странно, но драки на политическом олимпе закалили его даже больше, нежели создание собственной маленькой, но очень кусачей армии. В какой-то момент Дмитрий осознал, что в «триумвирате» переселенцев он выходит на лидерские позиции. Последнее время в политические дела Федотов почти не вникал. Зато теперь все просчеты становились только его Дмитрия Зверева. Такое положение и возвышало, и тревожило.
Очередное предложение поднять чарки за Русское оружие прозвучало вовремя. Затем вспомнили о пулеметах, о подводниках и авиаторах.
Мишенин не был бы Мишениным, если бы его не повело на философствование:
— Странное состояние, — словно к чему-то в себе прислушиваясь, задумчиво произнес Ильич, — умом понимаю: если нужен результат, делай сам, но два миллиона погибших на фронте…
Знать и не предупредить — вот то, страшное, что не давало ему покоя, поэтому хотелось спрятаться, чтобы никто ничего не знал. Одновременно, сегодняшний сорокачетырехлетний Мишенин отдавал себе отчет — от такого предупреждения ничего бы путного не вышло. В лучшем случае их могли бы признать идиотами или мошенниками, а в худшем… О худшем даже думать не хотелось. Все так, но сердцу не прикажешь, и фраза о двух миллионах потерь на фронтах первой мировой вылетела против воли хозяина.
— Эт, Ильич, расплата за наше российское соплежуйство, — не забыв плеснуть каждому, меланхолично заметил Зверев, — и ничего с этим не поделаешь. Как говорит Старый, такова реальность данная нам в ощущениях.
— Это написал Ленин и по другому поводу, — встал на защиту истины математик.
— Не суть, — отмахнулся от правдолюбца бывший морпех, — не у тебя одного кошки в душе все углы обоссали. Ты пойми, не в одной мировой войне дело, поэтому, отдавать наши знания не самым умным дядям есть, что? — склонив голову к гитарной деке, Зверев по-разбойничьи посмотрел на математика снизу вверх. — Правильно! Хрен им на всю морду!
— Угу, — поддержал товарища Федотов, — сила, брат Мишенин, в правде, а правда она такая, — Борис замысловато покрутил в воздухе эмалированной кружкой, — если даже привлечь большевиков или эсеров, ничего из этой затеи не получится. Там сложившаяся идеология и при первой же возможности нас эти упоротые сметут. Так что, только своя партия без фанатиков, а идеологию мы всегда подправим в свою пользу.
— Эт, точно! — заржал Зверев. — Старый забыл добавить: фанатиков в четвертой стадии к ногтю сразу, остальных после переворота.
— Да ну вас, — обиженно махнул на друзей Мешенин, — как дети.
Впрочем, обижался он не долго, «Маркитантка» Окуджавы всех помирила:
Стоит отойти от костра на несколько метров, как ты оказываешься в другом мире. Такова особенность зимних стоянок. Разговоры доносятся едва различимым бормотанием, мохнатые лапы елей с шапками снега кажутся опахалами, заботливо прикрывающими путников. Лунный свет, едва заметный у костра, полыхает неземным яростно-белым светом. После жара от костра, мороза не чувствуется, зато по схваченной морозом лыжне можно ходить даже в тапочках.
Отойдя на полста метров, Федотов поднял голову к небу. Луна, мириады звезд Млечного пути, звенящая тишина и мурашки по спине от осознания величия вселенной. Если не знать, что совсем рядом полыхает костер, можно подумать что ты в снежно-лесной пустыне.
Правильно ли они поступили? Может быть, действительно, имело смысл обратиться сразу после переноса к властям, к общественности?
В этом мире российское общество отнюдь не бессловесная субстанция. Тем паче, если грамотно преподнести свое нездешнее происхождение. Подтолкнуть правительство к невмешательству в европейскую бойню и убедить нажиться на обеих сторонах. А если не получится, то хотя бы подсказать о снарядном и патронном «голоде». Заодно крепенько заработать.
А может, стоило взять за жабры большевиков? Влить в них денег, заставить пересмотреть наиболее одиозные догматы и структурировать партию по вертикально-пирамидальному принципу: на верху генсек Ленин, ниже его вице-премьеры — Троцкий, Сталин, Бухарин, еще ниже… После взятия власти не допустить даже попыток немедленного строительства коммунизма, а нацелиться на серьезнейшую работу продолжительностью минимум в пару столетий, и никаких мировых революций! Это словосочетание должно стать самым тяжким грехом, прописанным в УК, как без права переписки. Конечно, присоединять дружественные режимы надо. Например, тот же Катар или Кубу, но по чисто экономическим соображениям, и не увлекаясь.
Людям, дружащим с головой, совершенно очевидно, что поменять мировоззрение всего лишь горстки революционеров есть утопия под стать поиска философского камня. В противном случае всех революционеров давно бы распропагандировали. Кстати, самым талантливым перевербовщиком оказался Сережа Зубатов. Вот, кто был настоящий виртуоз, но даже ему не удалось переубедить ни одного авторитетного противника монархии.
Интересен случай с Федором Михайловичем. Неделя, проведенная им в камере для приговоренных к «высшей мере социальной защиты», или, как тогда писалось, к смертной казни посредством расстреляния, на Достоевского подействовало отрезвляюще, и как знать, стал бы он великим писателем, если бы не тот дикий случай.
И вот, если даже с крохотной компанией заговорщиков номер с изменением мировоззрения не проходит, то с какого бодуна переселенцам окажется под силу перевернуть сознание высшей знати гигантской страны!? Каким же надо быть наивным, чтобы верить в такие чудеса.
Увы, звездам было не до метаний козявки, возомнившей себя мыслящим существом, и откровение на переселенца не снизошло.
«Не ответив мне, звезда погасла, было у нее немного сил».
Ширк-ширк, ширк-ширк — монотонно скрипят по снегу лыжи. От лесного озера до ближайшей базы стрешара полтора часа, а в рюкзаке за спиной меньше пуда. Прогулка, однако. На Дмитровской базе уже топится баня, потом обед. К вечеру автомобиль развезет путешественников по домам.
Вчера до полуночи вспоминали свой мир. Оказывается, все имели общих знакомых в Дубне, особенно Ильич с Федотовым, и непонятно, почему этот разговор произошел впервые. Гадали, что могло статься с их Российской Федерацией к началу 2013-го года, но так ничего и не надумали. Кто знает, может их мир уже исчез. На душе от этого стало пасмурно.
Зверев вспоминал песни их мира, а когда в финале мощно и торжественно, как это мог исполнить только выходец из их мира, зазвучало:
Мишенин уткнулся носом в плечо Федотова, а тот до боли вцепился в свою реликтовую кружку. Пить надо меньше, или чаще. Такой вот парадокс.
Уже лежа в спальном мешке, Федотову вспомнил строки:
Где и когда он прочитал эти строки уже и не помнилось. Но здесь и сейчас стихи были о России. Жаль, что никто его не услышал, зато утром всех поднял клич: «Эй, сонное царство, вставай, пора шнурки гладить».
Следующее утро Федотова началось с очередного обострения «военных действий» на фронте проектирования самолетов.
Второй период Военных реформ Российской империи (1909–1912 гг) предусматривал создание Русского Императорского военно-воздушного флота. В 1910-ом году журнал «Воздехоплаватель» донес до обывателя весть о закупке Россией этажерок Фарман IV и монопланов Блерио XI. В начале 1911 года появились монопланы Ньюпор N.IV, а спустя два месяца известный предприниматель, господин Меллер, передал в распоряжение Учебного воздухоплавательного парка два аэроплана Миг-1.
Двухместный биплан с тянущим винтом. Пятицилиндровый стосильный двигатель завода АРМ, тонкого профиля крыло обтянуто тканью. По традиции этого времени набор крыла и фюзеляжа выполнены из многослойной древесины. В ответственных местах сталь. Все как у людей, если не считать место для установки синхронного пулемета. Аналогичные самолеты выпускали отечественные производители, копирующие Фарманы и Блерио. Что до похожести на По-2, то кто же его видел, этот По-2.
Между тем, интерес к мигарям разгорелся неподдельный. Шутка ли сказать: первый отечественный самолет продемонстрировал прекрасные летные качества. Пусть даже построенный под влиянием французской школы, но изготовленный по чертежам российских инженеров и, главное, с российским мотором!
Нашлись и скептики, и в немалом числе, но успехи Миг-1 в последней Русско-Персидской войне заметно проредил их ряды. Еще бы, за всю компанию ни одной серьезной аварии!
Официальное признание пришло после выступления на втором конкурсе военных аэропланов 1912-го года, где Миг-1 занял второе место, уступив первенство легкому самолету Сикорского С-6Б.
Впрочем, ни кого данное обстоятельство в заблуждение не ввело — при крейсерской скорости первого Мига сто километров в час, не обогнать С-6Б, разогнавшегося до ста восемнадцати километров на форсаже и со снижением, это надо было постараться, но таков был негласный приказ и пилот его выполнил. Что касается заказов, то после военной компании 1911 года, авиазавод едва справлялся с планом выпуска. Миги закупали частники, военные ведомства России, Англии, Бельгии, Италии и даже Франции. При этом законодательница авиационных мод, приобрела аж целых три машины. Не иначе, как для «честного передёра». Флаг им в руки. Планер обычный, а все тонкости в алюминиевых сплавах, используемых в двигателе и некоторые особенности. Например, дублированные магнето и рулевых тяг. Отсюда реальный ресурс, удельная мощность, но самое главное — надежность.
Одним словом, безвозмездная передача двух Миг-1 в Учебный воздухоплавательный парк и усилия по направлению их на персидскую войну, оказались превосходным рекламным ходом.
Сам же конкурс произвел на Федотова двоякое впечатление. Порадовало требование: «Самолет должен быть построен в России, допускается использование материалов и отдельных частей иностранного производства».
По этому критерию машин, равных Миг-1 не нашлось. Приятно удивил размер премий. За первое место Сикорский получил тридцать тысяч рублей, второе место принесло авиазаводу переселенцев пятнадцать тысяч, а это, между прочим, себестоимость двух новых аппаратов. Все свидетельствовало о попытке повернуть отечественный бизнес лицом к России. Как все знакомо, но ведь действовало!
На испытаниях присутствовали тяжелый биплан Сикорского С-6Б и легкий моноплан С-7. Инженер Гаккель представил две новые машины- биплан «Гаккель-VIII» и моноплан «Гаккель-IX». Одесский грек Василий Хиони от фирмы Анатра привез моноплан. Владелец технической водопроводной конторы Санкт-Петербурга Стеглау сподобился показать свой самолет — биплан «Стеглау?2». Не отставал от него и юрист Щетинин, организовавший «Первое Российское товарищество воздухоплавания С.С.Щетинин и К». От ПРТВ на конкурсе демонстрировалась доработанная копия Фармана-VII с двигателем Гном, мощностью 70 л.с.
Были и очевидные ляпы конкурса. Во-первых, отсутствовало разбиение машин по классам, во-вторых, летных правил не существовало и в помине. Последнее обстоятельство едва не стоило Сикорскому жизни.
Когда пилотировавший свой С-6Б конструктор, пошел на посадку, в это место ломанулась группа людей. Сикорский едва успел довернуть влево и жестко приземлить самолет. В итоге: напрочь снесло шасси, сломало пропеллер, повредило другие части самолета, а сам конструктор только чудом отделался синяками. И это за неделю до окончания конкурса! Благо, что механики умудрились восстановить машину, и аэроплан выполнил последнее упражнение — взлет со вспаханного поля. Было в программе такое издевательство над аэропланами. Слава богу, никто не догадался присобачить картофелеуборочный модуль.
Выдержали конкурс не все. Для большинства участие являлось своеобразным символом и местом получения бесценного опыта. Большинству, но не всем. Одним из «пострадавших» оказался внуком пленного француза, попавшего во время войны 1812-го года в Сибирь. Гаккель-дед не стал возвращаться на родину. Сорокалетний Гаккель-внук, окончивший в свое время питерский политех, рассчитывал на выигрыш в этом конкурсе. Не срослось — по загадочным причинам моторы его самолетов отказывались заводиться, а на моноплане Гаккель-IX двигатель и вовсе заклинило. Случайно такое произойти не могло, но искать негодяя было бесполезно. Хуже другое — средств на продолжение работ не осталось, и на авиации надо было ставить крест.
Кому беда, а кому удача, вот и воспользовался ситуацией Федотов, предложив Якову Модестовичу потрудиться на благо отечественной авиации в своем КБ.
Разговор простым не оказался.
— Вы хотите довести мои аэропланы до законченного состояния? — Гаккель понимал, что Миг-1, и тем более, Миг-2, объективно совершеннее его машин, но надежда закончить свое детище конструктора не оставляла.
— Для вас есть задача много перспективнее, а ваши «гаккели» мы готовы выкупить в музей авиации.
Заманчивое предложение, и почетное. О недавно открывшемся музее авиации при товариществе «Авиазавод?1», Гаккель слышал. О нем писалось в «Вестнике воздухоплавателя» и он собирался его посетить, но предконкурсная гонка отнимала все время.
— Борис Степанович, прежде чем давать согласие, мне бы хотелось уяснить суть вашего предложения.
— Всего в этом разговоре я раскрывать не имею права, поэтому кратко. У нас есть перспективный и весьма не простой авиационный проект, и есть три группы молодых инженеров, которым категорически не хватает опытного руководителя.
— Вы меня видите в роли эдакого надсмотрщика? — тут же съязвил Яков Модестович.
— Скорее, в роли зрелого инженера-наставника, которому придется направлять творческую энергию талантливых обормотов. Поверьте, это будет не просто, на себе испытал. У них «гениальных» идей, как у паршивого кобеля блох. И еще, предупреждая вопрос о причинах моего к вам обращения, хочу пояснить — оно основано на мнении ваших бывших коллег. Даже господина Щетинина, в компании которого вы работали.
Посетив Москву, познакомившись с царящими на заводе порядками, Гаккель согласился и не прогадал. Поначалу он вникал в тематику. Удивил подход — каждая из групп по преимуществу занималась чем-то конкретным. Например, одна разрабатывала шасси и состояла из чертежника и инженера, который активно общался с коллегами из автозаводского КБ. Вторая проектировала фюзеляж и плоскости. Втянувшись, Гаккель обратил внимание, что многие задания являлись заделом на будущее. Такое расточительство могло себе позволить далеко не каждое товарищество. По-настоящему удивило и обнадежило взаимодействие с конструкторами автомобильного и моторостроительного заводов.
Первым самостоятельным проектом Гаккеля стал Миг-3. Самолет представлял собой высокоплан. Силовые элементы фюзеляжа и крыла, а так же закрылки элероны и неподвижные предкрылки выполнены из алюминиевых сплавов. Обшивка передней части фюзеляжа — пропитанная фенол-формальдегидным лаком фанера, остальные поверхности фюзеляжа и плоскостей перкаль.
Как ни настаивали самые дерзкие и нетерпеливые везде применить дюраль, от этого предложения отказались: «тряпично-деревянные» машины со скоростями до двухсот пятидесяти километров в час, выигрывали у цельнометаллических и по весу, и по стоимости. Федотов же добавил свою любимую фразу: «Восток, дело тонкое, торопиться не надо».
Кроме того, свой алюминий в достатке появится только в 1915-ом году. Турбины Яаской ГЭС на Вуоксе первый ток дадут в 1914 году, но алюминиевый завод товарищества Русал выйдет на проектную мощность только к лету 1915-го года.
Принципиальной особенностью Миг-3 явилась полностью остекленная двухместная кабина с прозрачным потолком и выступающими за край фюзеляжа боковинами. Последние позволяли смотреть вертикально вниз. Фотоаппарат конструкции Сергея Ульянина, позволял вести съемку местности даже без пассажира-фотографа. Внешне этот самолет напоминал германский Шторьх.
В этом проекте Яков по достоинству оценил наличие задела по выполненным ранее работам. Создавая новую машину, он взял из загашника шасси с глубокой амортизацией и оно подошло почти без доработки. Это не значило отсутствие творчества. Сугубо личного было привнесено более чем достаточно, и выматывающий поиск единственно правильного решения продолжался дни и ночи. Зато заделы сняли с плеч главного конструктора солидную часть рутины. В результате первая модификация Миг-3 была разработана в рекордные сроки, и в средине лета 1913-го года самолет взмыл в небо.
При этом молодые коллеги хихикали: аббревиатуру нового самолета надо было писать «МиГ», что значило бы «Меллер и Гаккель». Наиболее нахальные, как-бы случайно эту метку оставляли на чертежах.
Испытания опытного образца показали вполне приличные результаты, но самолет был еще «сырой». Для реализации лозунга: «Недоведенные аэропланы в продажу не пускать», попотеть еще придется. Потом пойдут продажи и модернизации. Сначала управление предкрылками, что по результатам продувки предвещает прирост скорости в двадцать-тридцать километров. Затем наступит очередь мощного двигателя. По окончании всех работ, Миг-1 обещал показать скорость до двухсот километров в час и умение садиться на лесной поляне.
О возможности установки стреляющего через винт авиапулемета, и ручного, прикрывающего заднюю полусферу, конструкторам настоятельно рекомендовалось не распространяться, хотя все работы были проведены и испытания показали приличные результаты.
В этом времени аэропланы ассоциировались с разведкой. О боевом применении думали, не случайно в конкурсе военных аэропланов был пункт о наличии вооружения. Вот только стратегий занимались люди умудренные опытом прошлых войн, в котором место истребителя и бомбера, было занято аэростатом-корректировщиком.
Это заблуждение развеется с первыми залпами грядущей войны, но торопить процесс не стоило, и Миг-3 позиционировался разведывательно-связной машиной. С началом войны пулеметы на штатные места установят, но даже с таким оружием серьезной боевой машиной он будет не долго. Очень скоро истребители загонят Миг-3 в его нишу — разведчик, корректировщик арт. огня и почтарь.
Вообще-то, с развитием авиации Федотов немного лопухнулся. Ориентируясь на медлительность технического прогресса в подводном флоте, он не оценил сумасшедший напор, толкающий развитие авиации в мире. Еще бы! Первые, более-менее успешные полеты этажерок, начались в 1906…1908 годах, а уже в 1909-ом пошел массовый выпуск Форманов, Ньюпоров и прочих Блерио. Аналогичная картина была и с авиамоторами — все больше и больше фирм занимались их совершенствованием. Во Франции доминировали ротативные «Гномы», в Германии «Аргусы».
Выпустив в самом начале 1911-го года этажерку Миг-1, а к средине двенадцатого года Миг-2 (по существу прототип Миг-3), Федотов почувствовал не хилый спрос на свои машины. Этот факт заставил всерьез озаботился вопросами: что же конкретно может разогнать прогресс, и какова в этом роль переселенцев. Реальная, а не надуманная.
К десятому году у всех авиаконструкторов появилось однозначное понимание зависимости: мощность мотора — эффективность винта — площадь крыла — скорость. К этому времени все основные схемы самолетов были осмыслены и опробованы. Монопланы, бипланы, трипланы. Машины с тянущим и толкающим винтами, и даже их тандемы вовсю бороздили небо. Прикинувшись Фарманом IV, летала пресловутая «утка», которая в мире переселенцев вновь возродилась к жизни только с появлением компьютерного управления. Аналогично обстояло дело со всеми «мелочами», что сумели вспомнить переселенцы.
Поэтому, когда Мишенин осторожно поинтересовался, не подтолкнет ли прогресс применение алюминия, и глубокая механизация крыла на третьем Миге, Федотов только поржал.
Потомкам только кажется, что они носители абсолютно неизвестных истин, На самом деле все «придумано до нас», но по каким-то причинами не внедрено. В одном случае просто недоработано, в другом найдено более простое применительно к этому моменту решение.
Из подобных «гениальных новшеств», прогресс мог толкнуть разве что стреляющий через винт пулемет. И то, весьма относительно, ведь устанавливать оружие, требовали военные всех стран, и конструкторы его ставили, но относились к этому столь же формально, сколь формальны были требования военных. Природа лишней суеты не терпит, а с началом войны этот недостаток будет ликвидирован в считанные месяцы. К слову сказать, патенты на синхронизатор и устройство стрельбы через втулку вала, переселенцы оформили через подставную фирму «Рога и копыта». Светиться милитаризмом они пока не спешили.
В отличии от радиотехники, авиация коньком выходцев из конца XX века не являлась и массы деталей они просто не знали. Преимуществом, было знание развития авиации, итогом которого являлась классическая компоновка. Вторым преимуществом стало знание двух основных схем двигателей.
V-образное расположение цилиндров годилось для моторов с водяным охлаждением. Победителями в этой семействе стали двенадцати цилиндровые моторы. Среди «звезд», вперед вырвались хорошо обдуваемые воздухом одно и двухрядные моторы.
V-образные обеспечивали минимальное лобовое сопротивление и эффективный отвод тепла практически из любой точки двигателя. «Звезды» давали выигрыш в весе, но удовлетворительный отвод тепла давался только путем длительной доводки.
Дальше рулило назначение машины — на легких истребителях, как правило, стояли «звезды», на штурмовиках и бомбардировщиках фронтовой авиации V-образники. Транспортники и тяжелые бомбовозы любили обзаводиться мощными «звездами».
Это знание позволяло не шарахаться, а упорно двигаться по классическому пути. Касательно двигателей это выразилось в развитии прямого впрыска. В авиамоторах к нему добавлялся наддув, и никакой экзотики в виде газовых двигателей или калильных свечей — только высокооктановый бензин и искровое зажигание, а дальше «усердие и труд все сопрут, т. е, перетрут, конечно».
Поделиться книгой: