Помоги проекту - поделись книгой:
— Дмитрий Павлович, что же так! Вы же могли стать виновником массового членовредительства. Видите, и Владимир Алексеевич пострадал. Хорошо еще, что вы не показали, как головой стены ломаете, — от неожиданной встречи у Ильича прорезался юмор.
«Значит, кирпичи в трактире мне не почудились», — обреченно подумал Федотов.
— М-да, мужики, с пьянками точно надо завязывать. Владимир Алексеевич, а что мы еще натворили? — спросил Борис.
Борису показалось, что гость едва не поперхнулся.
«Интересно, в чем опять дело? Я неправильно построил фразу или пирог ему не в то горло попал? Черт возьми, да здесь же не принято о себе говорить „мужики“», — наконец-то осенило Федотова.
— Я, признаться, и сам плохо помню, извините старика, — степенно поглаживая шикарные усы, ответил Гиляровский.
«Ага, он плохо помнит. Извините старика. Да ты всего-то лет на пять старше меня. Поди за сутки всех извозчиков перетряс, нас разыскивая. Впрочем, сейчас проверим», — проговорил про себя Борис, лихорадочно обдумывая, что ответить, если последует крайне неприятный вопрос о злосчастной книге.
— Владимир Алексеевич, а как же Вы нас разыскали? — продолжал прикидываться простачком Федотов.
— Так вы сами адресок подсказали, Борис Степанович, — с подкупающей искренностью репортера ответил Гиляровский. — Вы просили меня познакомить вас с Москвой, вот я и откликнулся. Да и мне, признаться, любопытно поговорить с путешественниками.
«Зараза, журналяка хренов, как же от тебя отвязаться? Черт усатый. С путешественниками поговорить захотел. Доброхот любознательный. Это, наверное, тебе Зверев нашу легенду по пьяни рассказал. Слава богу, не забыл», — ярился Федотов.
— Владимир Алексеевич, да это же здорово! — неожиданно встрял в разговор Зверев, отчего теперь едва не поперхнулся Федотов. — Я с удовольствием приму ваше предложение. Посудите сами, как мне еще познакомиться с Москвой. Кстати, а с московскими борцами вы меня познакомите?
— Да, конечно же, и с Москвой познакомлю, и с борцами. Но с условием: вы учите меня вашему фокусу с кирпичами, — обрадовано ответил Гиляровский. — Кстати, вчера в саду Аквариум начался турнир по французской борьбе. Состав так себе, но для зимы неплох. Так как насчет фокуса?
— Да нет там никакого фокуса, одна голая физика.
— Странно вы говорите, Дмитрий Павлович, а чем вы занимаетесь и что такое «галивуд»? — учуяв к себе интерес, гость профессионально обрушил на Диму град вопросов.
— Голливуд — это столица кинематографии в Штатах, — рассеянно вставил Ильич.
— Ильич, не морочь голову нашему гостю, — пнул под столом Доцента Дима.
— Да что я такого сказал? — обиделся Ильич.
— А откуда господину Гиляровскому знать, что такое «штаты»? — перехватил инициативу Дима и, не давая Мишенину ответить, скороговоркой продолжил. — Владимир Алексеевич, «штатами» среди наших земляков в южной Америке принято называть Североамериканские Штаты Америки. Я слышал — в России они называются иначе. Впрочем, что нам штаты, Владимир Алексеевич, вы давеча упомянули, что выступали в цирке и воевали…
После такого дебюта недоделанного Психолога Федотов обрушил на его голову отборный мат. Естественно, только в мыслях. Обрушил и начал думать, иного ему не оставалось:
«А если разобраться по существу, что необычного сообщили мы нашему гостю? Мы показали ему сотовый телефон или шариковую авторучку? Нет у нас таких прибамбасов. На самом деле, конечно, есть, но надежно убраны до лучших времен. А может, были захватывающие откровения об истории? Опять же нет, об истории мы не заикнулись, если не считать упоминаний о товарище Сталине с дубинкой. Ну и что? Надрались мужики. Одного из них понесло в расовые теории. Вдобавок приплел какого-то товарища Сталина с непонятной дубинкой. Так мало ли кто с дубинками носится, всякое бывает. Что же привлекло журналяку? Естественно, упоминание о Его Книге. С моей стороны это прокол».
В пол-уха слушая, как гость умело описывает фрагменты своей жизни, Борис продолжал рассуждать:
«А если подойти к проблеме с другой стороны? Если приглядеться к Гиляровскому. Сейчас ему около пятидесяти. Судя по его рассказам, он всю жизнь метался от одного громкого дела к другому и нигде толком не преуспел».
Вспоминая прочитанную в юности книгу, Борис пытался почувствовать нынешнего Гиляровского и сопоставить с тем, из своей юности:
«Помню, что во всем ощущалось пристрастие автора к Его Москве. На этом фоне скрывались затаенная печаль и сожаление о потерянном или несбывшемся. Мне он представился легко ранимым, скрывающимся под внешней бравадой. Темперамент же только помогал ему маскироваться.
А какой вывод можно из этого сделать? Очень даже простой: Гиляровский в критическом возрасте. Многие его любят, но всерьез не воспринимают. Врагов у него — мама не горюй. Ничего существенного он не совершил, хотя не бесталанен. Раньше вечное состояние „на мели“ его не сильно волновало, но теперь начинает доставать. Хотя нрав у него взрывной, но уже хочется чего-то стабильного. Что я еще упустил? Ну да, интуиция, можно сказать „нюх журналиста“. Именно этот самый „нюх“ привел его к нам, и, конечно, упоминание о Книге! Но сегодня об этом Гиляровский говорить не будет, и завтра не будет, не дурак. Теперь он затаится. В таком случае получается, что на сегодня наш гость свою задачу выполнил. Димку он на крючок подцепил. Правда, неизвестно, кто кого подцепил. Сейчас он должен заскучать и откланяться. Поэтому и извозчика не отпустил, на которого так задумчиво смотрит Ильич. Но не уйти тебе, братец Гримм. Если не получилось отвязаться, то придется использовать тебя по полной».
Мысленно приняв решение, Борис услышал конец разговора.
— … так что, если есть надобность, то, Дмитрий Павлович, можно прямо сейчас отправиться. По пути непременно закажем столик в приличном трактире. Наши-то борцы кроме как через накрытый стол и не разговаривают, — намекнул гость на известные денежные обстоятельства.
— Одну минуточку, Владимир Алексеевич. Дим, одну минуточку, — встрепенулся Федотов. — Владимир Алексеевич, а если нам потребуется помощь по литературной части?
Борис бросил внимательный взгляд на Зверева.
— Извините, это как? — опешил собравшийся было уходить репортер.
— Да вот представьте себе, уважаемый Владимир Алексеевич, что захотели мы описать наши замечательные приключения. Кому, как не вам, понимать, сколь специфичен труд литератора. Но мы-то все больше пишем сухие отчеты да расчеты. Творчеством в этом деле не пахнет, оно в другой стороне проживает.
— Правильно ли я понимаю, что у вас есть некоторые записи и вы предлагаете их художественно обработать?
Гиляровский произнес фразу осторожно, будто боясь спугнуть добычу. Пьяные предсказания незнакомцев его, конечно, озадачили, но не столь существенно, как это мнилось переселенцам. Репортер давно перестал верить в подобную чепуху. Его чуткое писательское ухо заинтересовали непривычные шутки и словечки. Он обратил внимание на несколько непривычные мимику и жесты. Все выдавало в незнакомцах «чужаков». Поначалу он грешил на их «чилийское происхождение», но, подумав, усомнился в столь масштабном влиянии культуры какой-то задрипанной страны, в которой, поди, еще в моде набедренные повязки.
Сегодня неподалеку от «чилийцев» у него планировалась встреча с Шумиловым. До встречи еще было время, естественно возникла мысль заглянуть к незнакомцам. Накарябанный с ошибками адресок, нашелся в портмоне.
Сейчас репортера озадачил переполох, вызванный его появлением. Он нутром почувствовал тайну, что манила его почище, нежели сметана голодного кота. Услышав предложение, Владимир Алексеевич понял — вот та ниточка, потянув за которую, удастся распутать весь клубок. Будет время присмотреться, повыпытывать.
— В первом приближении можно и так сказать, — глубокомысленно изрек Федотов.
— Дьявол меня забери, Борис Степанович, я порою с трудом вас понимаю, вы хотите поручить мне работу?
— Ну да, совершенно верно, работу.
— Борис Степанович, — но из голых фактов, из этих ваших сухих отчетов много не выжать. Нужны живые воспоминания, надо будет дотошно выспрашивать и уточнять.
— А то мы этого не понимаем, Владимир Алексеевич, еще как понимаем, но партия сказала «надо» — комсомол ответил «есть»! — дурашливо перехватил разговор Зверев.
От репортера не укрылось, как вздрогнул Мишенин, как слегка поморщился Федотов. Гиляровский почувствовал — этого наглеца надо ставить на место.
— Милостивые государи, а вы представляете, сколько стоит писательский труд? — спросил тот Гиляровский, что знал себе цену.
— Так и я о том же, Владимир Алексеевич. Что нам говорить за деньги, может, нам выгоднее говорить о процентах с продаж? Небольшая текущая оплата и процент. Посудите сами, мы не писатели и конъюнктуры писательского рынка не знаем, а вы нам за рыбу деньги. Нет, так дела не делаются, — развязно резюмировал Димон.
— Господа, вы что же, предполагаете, что на ваших записках можно заработать?
В вопросе прозвучала явная насмешка.
— Заработать, не заработать, но если бы у моей бабушки были усы, она была бы дедушкой. Мы же от вас пока ничего не услышали, или я не прав?
По всему было видно, что Димон начинал наглеть. Реакция со стороны Гиляровского последовала незамедлительно.
— Дмитрий Павлович, что это за ерничество! Откуда у вас эти чудовищные прибаутки? — впервые рявкнул журналист и клювом пьяницы грозно нацелился на Зверева.
— Откуда, откуда, — тут же стушевался Димон. — Степаныч говорит, что все в этом мире от виртуальной реальности. Вот послушайте, я вам лучше анекдотец расскажу:
— Жалуется один мастеровой другому: «Мне кажется, моя жена изменяет мне с плотником». — «И как ты догадался?» — спрашивает второй. — «Да как лягу в постель, а там гвозди, молотки разные лежат». — «Да, трудно тебе, а мне кажется, что моя жена изменяет мне с трактористом, извините, с машинистом», — слегка замялся Дима. — «А ты как догадался?» — «Я прихожу, а в постели машинист лежит». Это я к тому вспомнил, Владимир Алексеевич, что мы отдаем себе отчет- на записках не заработать. Зато у нас есть десяток сюжетов детективов. Думаю, очень неплохих сюжетов и прилично проработанных. Но вот реалий сегодняшней России мы не знаем. Я-то вообще Россию толком и не помню, маленьким меня увезли. Вы же и Москву знаете, и вхожи во всякие двери. Так что без Вас, уважаемый Владимир Алексеевич, нам будет очень трудно.
— Борис Степанович, у вас есть что выпить? — охрипшим голосом спросил Владимир Алексеевич.
«Ну, силен Димыч! — хохотал про себя Федотов. — Заставил-таки этого пройдоху просить».
На этот раз Федотов не ошибся. Гиляровский действительно был поражен, ошеломляющим предложением, которое могло существенно изменить его жизнь.
Глава 8
Посещение завода Гужона
Так сложилось, что после знакомства с Гиляровским время понеслось вскачь. Сам по себе Владимир Алексеевич не был виновником перемены в жизни переселенцев. Все было гораздо прозаичнее — решив проблему финансовой независимости, наши герои взялись за следующие. Правильнее было бы сказать — вляпались в новые «по самое не хочу».
Между тем некоторое влияние на жизнь друзей репортер все же оказал. Через него Зверев познакомился с борцовскими клубами, коих оказалось неожиданно много. Все говорило о приличной конкуренции на этом рынке. Клубы жили своей специфической жизнью, в которой удаль сочеталась с коммерческим расчетом, а честь — с откровенным предательством. Одним словом, все было как у людей.
Взяв Зверева под свою опеку, Гиляровский с размахом знакомил его со «своей» Москвой и «своими» москвичами. Как прилежный ученик Димон очень скоро пропитался психологическим настроем того времени, оброс множеством полезных и бесполезных знакомств.
Естественно, во всех этих перипетиях Зверев знакомился и с местными дамами. Итогом явилось удручающее друзей обстоятельство: несколько раз Дмитрий Павлович не ночевал дома. Позже всплыло отягощающее обстоятельство: всякий раз он ночевал у новой женщины. А с другой стороны, куда ему было деваться, коль так сильно хотелось спать. Попутно Зверев искал возможность получения надежных документов.
Ильич тоже не скучал. Он натаскивал Зверева и Федотова в разговорном инглише и дойче, но более всего Ильича захватило писательское ремесло. Каждый вечер он впадал в муки творчества. При этом он осваивал сразу два предмета: владение перьевой ручкой и «местной» грамматикой. Было забавно наблюдать, как взрослый дядька, обмакнув перо в чернильницу, выводит каждую буковку, по-детски старательно, высунув кончик языка. По всему было видно, что Мишенин ловит кайф.
Федотов тем временем изучал местную промышленность. До сего дня он побывал в паре мелким мастерских, так сказать для разминки, чтобы в глазах серьезных людей не выглядеть совсем уж профаном. Сегодня был первый «выезд в большой свет» — Борис с математиком направились на Московский металлургический завод. По меркам начала двадцатого столетия «завод Гужона» (так его здесь называли) был настоящим гигантом. Первая встреча с настоящей технической элитой этого мира у обоих вызывала легкий мандраж.
При безветренной пасмурной погоде сани мягко скользили по выпавшему ночью снежку.
— Ильич, ты не в курсе, как у нас назывался этот флагман металлургии?
— Серп и Молот. Завод был основан недалеко от Рогожской заставы в 1880 году французским подданным Юлием Петровичем Гужоном. Выпускал листовой и мелкосортный прокат. В 1913 году работали семь мартеновских печей, выплавлявших 90 тысяч тонн стали. Москвичи прозвали завод костоломным из-за высокого травматизма.
— Ну, Ильич, у тебя и память!
Попетляв по кривым улочкам Марьиной слободки, сани вырвались на Александровскую, по которой легко заскользили к центру. Дорога здесь была накатанной. Тонконогая лошадка рыжей масти бежала легко. Соломенные крыши незаметно сменились крытыми дранью. Чуть позже стали появляться небольшие особнячки, сначала деревянные, а позже и каменные.
Выехав по Самотечной на Садовую, переселенцы оказались в престижном районе. На тротуарах толчея и людской гомон. На дороге рысящие друг за другом экипажи, громкие посвисты лихачей и сердитые трели местного конного «гаишника».
По заснеженным тротуарам тяжело бухали сапогами мужчины. Все в круглых шапках. Иного головного убора московская Русь не признавала. Нарушая все мыслимые и немыслимые правила уличного движения, два ухаря в суконных зипунах наискосок через улицу везли на салазках гроб. Пробка образовалась мгновенно, но «гаишник» не вмешивался, дело-то житейское, в том смысле, что у людей горе.
Не в пример мужчинам, даже в этой толчее женщины умудрялись выглядеть изящно. В длинных до пят пальто и шубках. Почти каждая в замысловатой шляпке, украшенной перьями. Одни степенно вышагивали по тротуарам, другие с визгом проскакивали перед мордами лошадей. То тут, то там раздавалось привычное:
— Куды прешь, вот я тебя.
Первые этажи зданий занимали бесчисленные лавки и магазинчики. Часто встречались трактиры и ресторации.
Перед каждым заведением висела выполненная маслом вывеска. Завитушки по углам смотрелись наивно, но мило.
Зверев как-то взялся показать здешнему миру настоящую рекламу. На бумаге появились резкие линии. Одетые в кимоно борцы с квадратными челюстями лихо бросали друг друга на маты. Глядя на этот рекламный продукт, Мишенин заметил, что он опасается нашествия всех психов города, а вслед за ними психиатров.
Столицу своего времени переселенцы знали больше по станциям метрополитена, но со здешней познакомились основательно. Обоим периодически казалось, что они узнают отдельные здания, существующие и в их родном времени.
Впереди показалась Сухаревская башня.
— Борис, а помнишь, как мы тогда остолбенели?
Местная достопримечательность перегораживала Садовое кольцо. С проезжей части проезд под башней не просматривался. Таким же узким был объезд. Неудивительно, что в тридцатые годы башню снесли — даже в этом времени здесь постоянно образовывались заторы. Не сберегли потомки такое чудо.
Сразу за башней красовался «Странноприимный дом Шереметьева». В другом мире он носил «грозное» имя «НИИ имени Склифосовского». Ильич в который раз оценил гармонию, потом передернул плечами — ему привиделись бетонные коробки института.
Борису эту площадь показал его троюродный брат Славка Егоров. Тот день тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года выдался знойным. Размеренные жарой и пивом, они сидели в скверике против института. Споро разделывая сушеную тараньку, Славка рассказывал, что где-то тут их общие предки держали мясную лавку. Из той родовой линии Борис знал только Егорова и немного помнил свою бабушку, урожденную Колотушкину.
Сейчас Федотову отчаянно захотелось пробежаться по округе и выспросить, где тут находится лавка Колотушкиных. Одновременно в душе поднимался протест: Борису казалось противоестественным увидеть совершенно незнакомых людей, зная, что для кого-то из них он внучатый племянник, а для кого-то и праправнук. От таких мыслей по спине пробежали мурашки. Вместе с тем, он был уверен, что он непременно побывает под Можайском, где в селе Вяземском сейчас проживает двенадцатилетний подросток, будущий георгиевский кавалер войны четырнадцатого года, Степан Гаврилович Федотов.
При въезде на «Высокий яузовский мост» переселенцы обомлели — до пасмурного горизонта простиралась равнинная одноэтажная Москва. Среди безбрежного моря домов и домишек возвышались купола великого множества церквей. Справа на линии горизонта угадывались башни Кремля.
— Борис, это и есть наша православная Русь!
Патетика в голосе Мишенина излишней не показалась. Федотов был зачарован. Такой же вид открылся ему в декабре две тысячи третьего. В тот день он стоял на берегу Туры, протекающей через центр Тюмени. Его тезка Борис Василевский с гордостью показывал ему свой город. На низком противоположенном берегу до горизонта ютились домишки. Было ощущение, что сквозь них в небо порастают строящиеся купола церквей.
В этот момент Федотов с необыкновенной ясностью осознал, сколь близки эти два мира, как один является естественным продолжением другого. В душе поднялась та же сумятица, что нахлынула на Сухаревской площади.
За мостом экипаж свернул к Рогожской заставе. По мере удаления от центра дома стали понемногу хиреть. По всем признакам они вновь приближались к окраине.
На площади, венчающей Рогожскую заставу, стоял гвалт. Многочисленные экипажи, от пролеток и розвальней до тяжелых грузовых телег, заполнили все пространство. Воздух был напоен запахами эпохи «гужевого транспорта».
— Куды прешь, а ну осади, — орал звероподобного вида кучер плюгавому мужичонке, безуспешно пытавшемуся развернуть свою телегу.
— Эй, Сидор, ты цену не сбивай, не то опять отдубасим.
— Прруу, проклятущая, куды тебя несет.
Рогожская площадь была биржей наемных экипажей самого разного свойства. Тут даже стояло несколько приличных карет. Баре и дельцы нанимали их для визитов. Рядом же стояли допотопного вида колымаги, в которых провожали покойников. Но в основном на этой площади нанимали тяжелые сани и телеги для перевозки больших грузов. Площадь славилось обилием питейных заведений. Из ближайшего вместе с клубами табачного дыма и крутого мата вывалила ватага пьяных оборванцев. Один, в котелке с оборванными полями, едва не угодил под копыта, вызвав гогот подельников.
— Сейчас на Рогожке лошадку попоим. Давай копейку, барин, пойло за счет седока, — сказал, повернувшись к Борису, кучер.
Федотов молча протянул Ивану медную монетку. Этот кучер, владелец довольно приличных саней, стал у переселенцев «штатным» извозчиком. Иван строго чтил предков. Предки же ему мудро предписывали деньги за проезд брать только по окончании поездки, но на текущие расходы брал по мере надобности. Точь-в-точь, как сформулировано в законе РФ о предоставлении услуг. Видимо, такой подход Иван считал признаком «хорошего тона», и отговорить его от «заветов предков» оказалось невозможно.
— Вот супостаты. Чужих со своим ведром не пущают, а за ихнее копейку выплачивай сторожу в будке, а тот с начальством делится, — продолжал бурчать Иван.
С площади свернули налево на Золоторогожский вал. Здесь почти повсюду стояли новые деревянные дома.
— Борис, ты обратил внимание, что дома тут какие-то не такие?
— Честно сказать, сам голову ломаю. Вроде бы архитектурных изысков не наблюдается, а дома другие и все тут.
— Иван, — обратился Борис к кучеру, — а что тут дома не как у нас?
— Так, барин, здесь же пришлые живут. Все больше из Владимирской губернии. Эвон гляньте, какие у них наличники да солнышки деревянные на всех домах. Как стал господин Гужон завод строить, так и понаехали тут всякие.
Было непонятно, одобряет Иван пришлых или нет. Вернее всего, «солнышки» ему нравились, а вот всяких пришлых он бы видеть не хотел.
После переезда через железнодорожный путь впереди показались толстенные кирпичные трубы завода, а через пять минут экипаж остановился на заводской площади.
Поделиться книгой: