Помоги проекту - поделись книгой:
Но никогда, никогда ей не говорили того, что сказал вчера кондуктор троллейбуса без номеров – Вадим Абрамыч. С ней вообще никто не разговаривал так запросто и с таким теплом. Может, это и правда – то, что он тогда объяснял? Может, на самом деле она и правда не принадлежит этому миру, и ее место где-нибудь в другой реальности. Не потому ли на тоска на душе стала для нее привычным состоянием? Так, должно быть, тоскует житель Альфы-центавры, оставшийся по несчастливой случайности на Земле, глядя в звездное небо.
– К черту это все, – пробормотала Саша. – К черту троллейбус, к черту другие миры, и сны к черту. А то так можно и крышей поехать.
–
Полчаса, господи боже. Если Саша не успеет на автобус, у нее будут огромные проблемы. Быстро накинув вязаный свитер и схватив рюкзак, валявшийся в прихожей, она наскоро начесала на голову конский хвост и, обувшись, выскочила на улицу. Было еще темно – немудрено, в шесть-то утра в ноябре – а промозглый ветер дул прямо в лицо. Закутавшись поплотнее в шарф и включив Led Zeppelin, Саша упрямо брела к остановке.
– Расскажу сегодня Ане про троллейбус, – подумала она, прислонившись головой к ледяному стеклу. – Наверное, хоть это ее в моей жизни заинтересует.
Сквозь проливной дождь автобус вез Сашу к школе, от которой она уже давно не ожидала ничего хорошего и уже на первом уроке считала минуты до трех часов. Опять нудное брюзжание старых маразматиков и маразматичек, опять издевательства одноклассников, опять отвратительная еда в столовой. Новая книга у нее в рюкзаке терпеливо дожидалась своего часа. Сегодня занятия такие скучные, что пожалуй, быть ей дочитанной до середины.
– Ты хоть знаешь, что говорят за твоей спиной? – Аня, как всегда, беспринципна и непоследовательна.
Саша лишь отмахнулась. В конце концов, она честно отсидела семь уроков, выстрадала каждую минуту, выслушала не одно оскорбление от преподавателя и насмешки от одноклассников. Терпеливо втыкала наушники на каждой перемене, надеясь, что хотя бы Роберт Плант с Джимми Пейджем отвлекут ее от ставшего привычным ощущения безысходности. Ждала Аню после того, как русичка заставила ее участвовать в особо сложном и, как всегда, одной ей и интересном проекте.
Аня, наверное, классная: ее любят учителя и одноклассники, у нее много друзей, да и после школы она не идет домой, уныло пиная ботинком камешки, а едет в спортивную секцию. И математика ей дается легко, и литература, и история, да и на физкультуре она не висит безвольным, отвратительным кульком на канате, как Сашка, а играет с физруком в настольный теннис.
Аня настолько классная, что неизвестно, отчего она вообще общается с Сашей. Ведь у Саши проблемы с учебой, Саша маленькая и толстая, отчего на физкультуре всегда ловит насмешки, Саша не в состоянии справляться с цифрами, отвратительно рисует и пишет смешные тексты, которые Аня всегда разбирает на цитаты.
– За моей спиной?
С Аней всегда так: будто играешь в Сапёра на максимальной сложности. Одно неосторожное слово, и она придерется к тебе, будет играть на твоих нервах и уйдет, а ты будешь попросту стоять и не понимать, отчего так хочется плакать.
– Да подожди ты. Я хотела сказать, что…
– Не-е-т, ты подожди, – Ане смешно. Ане всегда смешно. – Я начала говорить первая, значит, ты подождешь. Или тебя родители не учили правилам хорошего тона?
Саша бы наверняка ответила ей что-нибудь, только вот они непременно начнут ругаться, и Аня окажется правой, а Саша виноватой. А еще скоро перекресток, на котором их дороги расходятся в разные стороны, а Саше так хотелось поведать ей про троллейбус, что она специально не сбежала после пятого же урока, а осталась на седьмой. Поэтому Саша просто молчала и улыбаясь, закусив внутреннюю сторону щеки, чтобы не разрыдаться. Кажется, она прокусила ее до крови.
– Так вот. Про тебя говорят, что ты странная, знаешь?..
– Говорят, быков доят.
– Что ты донашиваешь одежду за своей мамкой, что слушаешь всякое старье, а еще, прикинь, – Аню прямо распирало от радости, – мы с Машей сегодня весь английский потратили на то, чтобы понять, почему ты не живешь с отцом. В итоге мы пришли к выводу, что он педофил, и…
– Да отстань ты от меня со своими теориями, – говорить уже ничего не хочется.
Пять минут назад Сашу распирало от желания поделиться чем-то, отличным от постоянной серой жизни и редкого знакомства с очередной книжкой. Чем-то, что, возможно, слегка подняло бы Сашу в ее глазах. Хотя бы на чуточку.
– Ну, так это же правда, – Аня пожала плечами. – Вся твоя музыка – это какое-то нафталиновое старье. Как бабушкина куртка. И воняет от нее бабушкиной курткой.
Зачем, зачем Аня все это говорит? Почему ей прямо-таки хочется опустить Сашу в грязь? Зачем постоянно доводить ее до слез? Какая ей выгода?
– Не понимаю, зачем ты все это мне рассказываешь, – если отвернуться, слез не видно. Услышать можно разве что по голосу. – Ты же знаешь, что отца у меня нет.
– Ну, вот поэтому и интересно. Саш, ты как будто в двадцатом веке родилась. Ты же прекрасно знаешь, откуда берутся дети, и, чтобы появились дети, очевидно, что нужно участие и мужчины, и женщины. Так кто твой отец, Саш? Маша думает, кстати, что это бомж с Миклухо-Маклая, ну, тот самый, который разговаривает сам с собой. Ты на него очень похожа, особенно в этой идиотской джинсовой куртке. Скажи честно, она бабушкина?
– Зачем вы с Машей обсуждаете моего отца? Вам, что, это так…
– Ну, тебе же нужно знать, что про тебя думают другие. Так что ты мне так хотела рассказать?..
Говорить уже ничего не хочется, но на лице у Ани написан неподдельный интерес. И Саша покупается. Она опять покупается.
– Мне опять снился троллейбус. Понимаешь, мне всегда снится этот троллейбус, уже несколько лет. Начиная, наверное, с того момента, как я пошла в школу. Только раньше я слышала только голос, а сегодня из троллейбуса вышел кондуктор. Он сказал, что я не из этого мира, представляешь? Что я должна поехать туда, откуда я родом. И тогда я уже хотела поехать с ними, но проснулась. И, понимаешь, все было такое красивое, такое солнечное, такое… такое, что я непременно бы расплакалась от счастья, понимаешь?
Аня поправила очки и скучающе зевнула. Ноябрьский ветер подул с новой силой, и Саше показалось, что все хорошее, все светлое, что осталось в ней после этого сна, как будто сдуло ветром. Как будто ничего и не было, и никогда не будет, а есть только промозглый ветер, прохудившаяся джинсовая дедушкина куртка и злые слова.
– И это, типа, всё? Всё, что ты хотела сказать? Могла бы и на перемене. Я думала, что у тебя, там, не знаю, мать диабетом заболела. Вполне возможно. Сколько она весит? Центнер?
И в этот момент, кажется, Сашу окончательно прорвало. Что-то маленькое и злое внутри нее, что-то вроде иглы, наконец вылезло. Такое, что говорит грязные, нехорошие слова, не особо отвечая за последствия, а глаза застирает ярко-красная, кровавая дымка.
– А твоя мама, Ань? Со сколькими мужчинами она встречалась, прежде чем встретить твоего отца? Сколько у нее разводов? Ты вообще уверена, что ты папина дочка, а не дяди Сережина?
Кажется, сейчас Аня лопнет. Раздуется и лопнет, как дешевый резиновый воздушный шар, купленный в парке на мамины деньги.
– Вот как, значит, – задумчивое хмыканье. – Ну, раз ты так отзываешься о моих родителях, нам с тобой, дорогуша, не по пути.
Прямо на дороге она развернулась и ушла. Щеку обожгло пощечиной.
Наплевать. Вообще наплевать. Какая она все-таки смешная. Какие люди вокруг все-таки смешные.
Оззи Осборн в наушниках, конечно, желает Саше добра, счастья и все такое, потому что у многих проблемы посерьезнее. Но иногда кажется, что отношения с единственной, а потому и лучшей подругой напоминают какой-то очень плохой сериал. Сериал, подобный тем, что каждый вечер смотрит Сашина мама по телеку, запрещая Саше даже заходить на кухню – не дай бог, она нашумит и мама пропустит решающую реплику. Из тех сериалов, где главная героиня обязательно красива и несчастна, а злой мужчина непременно ей пользуется.
Саша что-то говорит, Аня что-то смеется в ответ, и вот Саша уже полное посмешище. Так, наверное, и есть: она прекрасно знает, что с ней никто не хочет общаться. Шепчутся у нее за спиной, избегают, а когда Ани нет, вокруг Саши создается своеобразная зона отчуждения. И редкие смешки, когда она в очередной раз появляется в компании толстенной книги какого-нибудь неизвестного ее одноклассникам автора.
Саша знала, что про нее говорят остальные, ведь Аня заботливо делилась с ней этим все пять лет их дружбы. Странная. Поехавшая. Шизофреничка. Слушает своих стариков и хочет за них замуж выйти. У нее никогда не будет парня. Будущая кошатница. Жирная. Я не хочу сидеть с Мамонтовой, от нее воняет жиром. Мамонтова, а как ты в дверь пролезаешь?
А самое смешное, что Саша уже знает сценарий дальнейшего действия. Как очень плохая пьеса в театре, только вот никто не спрашивал, хочет ли она участвовать. Вечером Саша ей напишет, она начнет расписывать, какая Саша отвратительная, мерзкая дрянь, припомнит ей все прегрешения и в итоге, когда руки уже начнут трястись, согласится помириться.
И Саша, конечно же, согласится. Ведь общаться-то ей больше не с кем.
Дома будет все то же, что и всегда. Сначала мать придет с работы, а потом они будут сидеть и пить чай, и мать, захлебываясь словами, будет рассказывать о том, какие уроды ей попались в этот раз и как она ненавидит эту работу. Потом начнется ругань, ведь Саша сволочь, Саша не помыла пол, точнее, помыла его плохо, а мать так устает, что, разве это сложно?
Получив уже вторую пощечину за день, Саша сидела в своей комнате и кусала губы, пытаясь не разреветься. Кажется, что она так часто кусает губы, что они в скором времени перестанут заживать. Ручка, дешевый «Бик» за рубль из магазина рядом, мать никогда особо на нее не тратилась, движется по бумаге, зажатая в дрожащей кисти.
«Я не хочу просыпаться.»
Глава 3
Государство Снов
1.
2.
3.
Что такое сны? Нет, не пустое определение из словаря Даля. Что такое сны, если описывать их словами? Что это за чувство? Как понять границу между сном и бодрствованием? Как понять, если ты оказался во сне? И если ты не помнишь, как ты засыпал и как просыпался, можно ли быть во сне, оставаясь в сознании?
Саша редко помнила моменты засыпания и моменты бодрствования. Единственное, что она запоминала хорошо, так это свои сны. Наверное, это логично, ведь если твоя реальная жизнь серая и одинаковая, полная лишь обид и разочарований, запоминается лишь то, что создает твоя фантазия.
Очередная обида. Очередная несправедливость. Острые и тонкие, жирные от масла губы русички зашевелились, проговаривая ее фамилию, распахиваясь на гласных и приоткрывая белый от налета язык.
– Необходимо остаться после уроков и оформить актовый зал для ежегодного театрального фестиваля. Мамонтова, останешься?
– Елена Федоровна, я, правда, занята…
– Опять булки будет по ночам жрать, – громко шепнул кто-то, и весь класс зашелся хохотом. Губы русички изогнулись в быстрой, практически незаметной ухмылке.
– Мамонтова, я не прошу, я говорю тебе это сделать. Родная школа обеспечила тебя образованием – бесплатным, прошу заметить! Родная школа столько для тебя делает, кормит тебя, поит, обучает, а ты! Вот оно, ваше поколение, поколение неблагодарных, неуемных потребителей, дело которых – потреблять! Разве ты задумывалась, что для всего того, чем ты пользуешься, что ты ешь на завтрак, необходим труд? Разве ты об этом думала? Ты позор для школы, Мамонтова, и если ты не оформишь все к завтрашнему дню, мы тебя отчислим!
Саша угрюмо вздохнула, ковыряя ногтем большого пальца обложку учебника по русскому языку, обводя огромную цифру «семь». На обложке осталась вмятина, которая через мгновение рассосалась. Саше нравилось ковырять этот пластик, полиэластан, или из чего была сделана эта обложка: успокаивало.
– Знаешь, почему тебя заставили делать плакаты до девяти вечера? – шепнула Аня. Она опять села с Машей Мироновой, заставив Сашу сидеть в одиночестве за последней партой. – Потому что тебя не жалко. Ты все равно ничем не занимаешься после учебы, даже в секции не ходишь.
– А почему ты спортом не занимаешься? – Маша, в принципе, относилась к Саше довольно хорошо, и иногда она думала о том, что, не будь Ани поблизости, они вполне могли бы стать подругами. Маша, в отличие от остальных, никогда не задевала ее, никогда не шутила над ее весом – в лицо, по крайней мере – никогда не доводила ее до слез. Максимум, что от нее можно было услышать, это легкое подтрунивание. – Тебе было бы полезно… ну… для фигуры.
– Так ей мать не разрешает, – Аня басовито хохотнула, опершись локтем на парту. Сейчас она прямо-таки светилась какой-то небрежной красотой. – Типа, постоянно боится, что ее драгоценную кровиночку кто-то убьет или изнасилует. Хотя, будь я парнем, я бы на такую, как Саша, даже не взглянула бы – побоялась быть раздавленной.
Аня расхохоталась, и Маша вслед, и Саша тоже принялась смеяться деланным, искусственно громким, визгливым смехом, ведь если она смеется, значит, ей смешно, значит, ее не задели. Значит, ей не обидно. В груди что-то как будто полоснуло ножом, в горле появился этот чертов комок, и Саша опять сжала кулаки, до боли впиваясь ногтями в кожу, чтобы не расплакаться. Почему она такая нежная…
– Да расслабься, это я шучу, – Аня перегнулась через парту и хлопнула ее по плечу. Хлопок получился настолько ощутимым, что больше был похож на удар. – Как говорится, если друзья обижаются на подколы, то друзья твои долдоны. Ну, мы с Машей пошли, нам в одну сторону… Удачи с плакатом!
Сидя на последней парте – рядом стояли комнатные растения, какой-то фиолетовый цветок, от которого шел резкий, удушливый запах, из-за которого Саше становилось плохо и она не могла сосредоточиться: кружилась голова, буквы плыли перед глазами, а горло перехватывало комом – Саша смотрела, как уходит ее единственная подруга.
Вроде бы им было весело вместе, вроде они прекрасно дружат, но почему тогда Саше так обидно? Почему Саше постоянно хочется плакать? Наверное, она какая-то неправильная.
Снег падал на асфальт крупными хлопьями, отражаясь в свете фонарей. В классе пахло пылью, мелом и красками, а колени Саши болели так, будто она участвовала в забеге по ползанию на длинные дистанции. Облизав кончик кисти, она поставила ярко-красную жирную точку, формируя восклицательный знак. Пот лил с нее градом, и Саша, тяжело выдохнув, поднялась с коленей и оперлась о парту.
– Вот, Мамонтова, какая же ты молодец, – русичка улыбалась, стоя в проходе. – Не пожалела времени для родной школы.
– Завтра у меня контрольная по физике, – Саша тяжело вздохнула. – Теперь я точно не успею к ней подготовиться.
– Не мои проблемы. Я, конечно, попробую поговорить с Алексеем Юрьевичем, но если он откажется принять во внимание, то что поделать, что поделать… Эх, молодежь, не цените вы школьные годы.
Плюнув, Саша убрала краски обратно в коробку, поставила в шкаф и пошла к гардеробу. На улице уже давно стемнело, снег падал прямо в лицо, и Саше было хорошо-хорошо, несмотря на то, что ноги буквально отваливались.
–
Ветер дул Саше прямо в лицо вместе с острыми снежинками, делая больно щекам. От железных очков неприятно заныл кончик носа. Холодно. Наверное, мама уже волнуется за нее, ну, конечно, ведь Саша никогда не возвращалась домой настолько поздно.
– Ты видела новый «Крепкий орешек»?
– Да, ходила на премьеру с парнем, я, правда, не люблю все эти махачи, но парню понравилось. Ты знаешь, мы с ним уже…
Саша резко затормозила. О, черт. Полина с Настей. Те самые Полина с Настей, что вечно шутили над ней. Полина, которая только вчера талдычила, что от Саши воняет жареным жиром, мило шла с подругой под руку.
Боже, если ты существуешь, вот бы они ее не заметили. Пожалуйста, Боже.
– Почему я не могу стать неприметной и невидимой, хотя бы раз, Господи, – пробормотала Саша и двинулась вперед.
На удивление, они ее не заметили. Насте с Полиной оставалось жить буквально шесть минут, и они продолжали идти вперед, обсуждая парней, новый фильм с Брюсом Уиллисом и эту «дуру-новенькую, которая даже стрелки делает неправильно».
Черная многорукая тварь возникла внезапно, скалясь своими зеленоватыми клыками. На волосатой обсидианово-черной шерсти топорщилось синее пальто, и, в принципе, тварь могла бы сойти за нормального, обычного человека – не будь у нее шесть рук.
– Полин, что это за… – она так и не договорила, осев с перерезанным горлом. На белоснежный, только-только выпавший снег хлынула бурая, грязная кровь бордовым фонтаном, будто кто-то только что откупорил бутылку вина.
Застыв в ужасе, Саша отбежала к дереву. Ноги отказались идти дальше, словно воздух вокруг загустел. К горлу начали предательски подкатывать рвотные массы.
– Ыхгн! Ыхгн! – Настя хрипела, и с каждым хрипом из ее горла вылетал очередной бордовый комок. Прижав руки ко рту, Полина закричала и тотчас же упала на землю. Глаза ее навечно выпучились, рот раскрылся в предсмертном крике, а из распоротого живота на белый, девственно-белоснежный снег выпал ее кишечник. Оказывается, органы вовсе не того цвета, как в учебнике по биологии.
Словно очнувшись от долгого и беспробудного
С громким ревом тварь опустилась на все свои восемь конечностей. Треснуло пальто, освобождая место для дополнительной пары рук. Тварь бежала за ней, высунув метровый, гнилостно-сизый язык, и слюна, летевшая от нее, превращала снег в воду.
«Если я сейчас забегу в подъезд и закрою дверь, она меня не съест».
«Ведь не съест же, правда».
Тварь нагоняла ее, и Саша уже слышала ее потное, полное ожидания дыхания. Рот Саши раскрылся в беззвучном крике – Господи, хоть кто-нибудь! – но на улице было пусто. Никто не поможет. Никто не отгонит ее. Будто Саше снова пять лет, и за ней погналась бродячая собака.
Кусок снега пришелся совсем некстати, и, поскользнувшись, Саша растянулась на мокром асфальте.
– Ры-а-у! – победно взревела тварь и схватила ее.
Огромные, метровые клыки, вылезающие из ее морды, будто клинки богини Кали, с капающей зеленой ядовитой слюной, коснулись…
…
Поделиться книгой: