Помоги проекту - поделись книгой:
Дом на берегу
РАССКАЗЫ
ВЕЧЕРНИЕ РАЗГОВОРЫ
Есть старая игра. Один намекает на знакомых людей. Другой угадывает, кто это такие.
— Мужик да баба?
— Захар с Антонидой.
— Мужик да двое ребят?
— Абакумовы.
Вот опять приехала мать, мы сумерничаем, заводим эту игру и подолгу говорим про родню. Встают перед глазами деды и бабки, дядья и тетки, братья и сестры. В темноте в который раз мать начинает старые-старые рассказы.
Раньше у нас была больша семья-то. Жили вместе до двадцати человек. Прадедушко Ондрий с прабаушкой Марией. Дедушко Степан с баушкой Кирьей. Папка с мамой — у их уж робята были. Дядя Кузя с тетой Марией — тоже с робятами. Потом дядя Захар. Дядя Петя. Дядя Тюня. Никого уж нет. Вот осталась только последня — тета Дуня, на ГРЭСе котора.
Полна изба народу. Да баушка Кирья еще троих приносила, уж при снохах. У их по три зыбки в избе висело. Прабаушка Мария сидит, качат три зыбки. Качат-качат, смешатся, давай снова качать.
А изба-то невелика. Где спать-то? Только дедушко Степан да баушка Кирья спали на кровати. Остальны на полу. На полатях. Полати были таки — черезо всю избу. Прадедушко Ондрий двадцать четыре года не видел, дак он двенадцать лет на пече пролежал. Не ходил. Его в баню на носилках таскали.
Потом выстроили папке избу. Ну, така комната. Три окна на дорогу. Дали лошадь, корову. А так, говорят, ревели, отделяли их. Жалко было. Тут уж меньше народу жило. Мама с папкой, дедушко с баушкой, хресна[1] Настасья, Ондрий, хресной Василей, да Степан, да я. Уж небольша была семья-то. Девять человек.
Ну а чем жили? Землей. Крестьянствовали. Папка вот все обрабатывал. Свои посевы-то были. Когда скажут: «Поехали». Я малинька была, помню. Папка запрягат лошадь: «Мать, поехали хлеба смотреть». Ну, поехали. И я с имя. Поедем по полям. Папка обойдет кругом всю полосу: где пшеница посеяна, где рожь, овес для коней. Покосы тоже были. Лужок какой.
Лен вот сеяли. Лен же свой был. Сами все делали изо льну. Вот посеют его. Потом рвать надо. Я тоже рывала, помню. Поревела сколь-нибудь. Руки дерет немало льном-то.
Вырвут, околотят его, потом в баню. Баня была така специально устроена. Вот натолкают его в эту баню, ходят по деревне одна к другой, обрабатывают. Отреплют, очешут. Он такой чистой сделается. Весь блестит.
Вот осенью-то все приготовят и потихоньку зимой прядут. Всю зиму прядут, весной перед пасхой начинают ткать. И всегда как-то все было рассчитано, на все время свое. Ткут. У всех кросна[2] были. Мама-то шибко хорошо ткала на кроснах. Наткут холстов. Нешироких таких. Оне вначале желтые. Летом вот нас, малиньких, с холстами на реку. Мочим да расстилам. Оне сделаются такие белые-белые. У меня вон еще есть домашней-то холст. Портяной небольшой. Как-то раньше все делали, все успевали сами.
В семье народу много. Чё-то ись надо. Вот варили картовну да морковну кашу. Когда из свеклы, из калеги[3] кашу сделают. Мама вот как-то шибко вкусно свеклу делала. Така вкусная была свекла. С удовольствием ели. Из круп-то вот овес был. Свезут на мельницу, как-то его обдерут. Вот эту овсянну крупу круглый год ели. Молоко тоже свое. Мясо свое было. В зиму-то пустят несколько овечек. Да телята были. Все на своем. Вот поэтому, наверно, и здоровой был народ-от.
Хлеб тоже сами пекли. Раньше ведь не знали пекарни. У мамы шибко вкусной был хлеб-от. Бывало, ячменной пекли. Почему-то ясной называли. Когда скажут: «Надо ясничков испекчи». Вот таки малиньки яснички катали. Круглиньки, как теперь булочки. Это пекли на поду[4]. То когда аржаного хлеба напекут. Папка скажет: «Мать, надо испекчи аржаного. Аржаного хлеба в охотку поись». Дак чё. Свой-от. И аржаной хорош. Так-то пекли не из сеянки, из простой пшеничной муки. Сеянка была только к празднику.
Ну, пекли пироги, кральки, калачики. Всяки шаньги пекли — картовны, сырны, сметанны. Маковы пироги. Свекольны пироги. Морковны.
Вот свекольны пироги почему-то всегда на работу носили. Вставали-то рано. В три часа мужики уж уйдут косить либо молотить. Светать начнет, мама хлеб из печи вынимат. Больши таки пироги. Масло бежит. Мама скажет: «Ташшить надо мужикам». Положит на лист пирогов. Пойдешь. Там по два пирога съедят, молока сколь выпьют — вот и сыты.
Для питья-то сусло, кулагу[5], квас делали. Немолоту рожь, зерном, затащат в мешках на печь. На пече тепло, она там прорастет. Смелют ее на солод. Черной такой солод получатся. И вот из этого солоду мешают сусло. Замешают в ведерной корчаге, вот оно ночь ночует в пече, другу ночь. Перепреет докрасна, давай его сливать через деревянно корыто. Из корчаги из этой ведра три сделают густого сусла.
Кулагу — ту мешали из аржаной муки. Как уж вот ее мешали, я не скажу ладом. Квас для питья тоже делали. Бесмелицу. У мамы всегда хороша бесмелица была. Это как пиво сечасное.
Вот нальют сусла либо кулаги в кадку. Кадка в яме специально стояла на пять ведер. Смородины напарят, положат туда. Ну дак хоть сколь пей.
В магазине-то мало што покупали. У нас была одна лавка на все деревни. Ну чё, сахар только и покупали. Ну, сахар вот да еще крупу каку-нибудь купят. Чё покупать-то — опять же все свое было дак.
Папка был старшой в семье-то. Все на нем. Зимой с посудой ездил. Летом вот земледельчеством занимался. Придет с пашни, повалится, спит. А у дедушка Степана вечно гости. Дедушко напьется, давай таскать папку за волосы: «Тереха, вставай пляши». Может ли плясать, не может ли — вставай пляши.
Ну, папка-то шибко хорошо плясал. Сам пляшет, сам на гармошке играт. Гармошка у его звонка была, однорядка. Пойдет с ей вприсядку, и на коленки падать, и всяко. Каки-то еще тридцать три коленца плясал. Всё говорили, што он шибко хорошо пляшет.
Так-то он крепкой был. Коренастой. Хоть не шибко высокой. Сам русой, борода рыжа. Бороду-то тоже сроду не брил. Оне с мамой женились двадцати годов с лишним. Уж немолодиньки были.
Мама-то красива была. Ее из другой деревни взяли, из Черноголяхиной. Через реку от нас. У их семья-то была всего пять человек. Дедушко Варлам да баушка Надежа. Мама. Потом вот дядя Петро. Да младша, тета Василиса. И все.
Баушка-то Надежа умерла рано. И дедушко-то Варлам, видно, сразу за ей, на том же полугодии умер. Я их и не знала, тех стариков-то. Не застала уж.
Ну, мама-то всему научена была. Ткала. Шила. Все умела. Ни за чем в люди не ходили. Она ведь четыре класса кончила. Тогда четыре класса много считалось. Сколь стихотворений знала! Книги читала.
А когда книги-то читать? Робят столь. Сперва родился Коля, первой-то мальчик. Этот мало у ей жил. Три месяца ли чё ли. Потом вот хресна Настасья родилась. Потом Ондрий. Потом Василей. Потом Степан. А тут, значит, еще были у их девочка Галя да девочка Клава, между нам со Степаном-то. Эте тоже чё-то мало пожили. Тожно уж я. Я уж последня. После меня никого больше не было.
Ну, мама с папкой хорошо между собой жили. С нашим папкой дивья было жить-то. Он за всю жизнь ей слова поперек не сказал.
Зимой-то папка с посудой ездил. Вот с осени получат оне посуду. У нас в Белоносовой была фабрика посудна. Вырабатывали чашки чайны, тарелки глубоки и мелки, блюдца. Была шибко хороша посуда. Вот оне получали по нескольку тысяч предметов.
Ты не помнишь кошову-то?[6] Вот была така длинна, как дровни. Кошачья кошова называлась. Сзади высока така, а впереди там место, штоб ему самому сидеть, коновозчику. И вот полну ее налаживают посуды и уезжают.
Ну, ездили подолгу. По месяцу, по два ездили. В ноябре папка уедет, а приедет уж к Новому году, когда после Нового года. Потом опять собиратся. Всю зиму-то ездит. Когда как ведь удастся. Когда хорошо, а когда и плохо. Долго ездят. Все равно обратно товар везти неохота. Говорили всё, што ездили за волок. А где этот волок, я уж не знаю. «Далеко уехали нынче наши-то, — скажут. — За волок».
Вот по деревням едут и кричат: «Чашки-ложки меняй на кошки». Приедут--смеются: женщины тащат им кошок, всего. Папка ездил, у его за волоком-то там был знакомой. Он ездил, все у одного стоял на фатере. У их дети все не жили, помирали. Одинова папка приехал. «Терентей Степанович, мы вас счас в кумовья поставим». Поставили его в кумовья-то. Робенок-то у их и выжил. Оне уж папку-то шибко любили. Он вот ездил дак все уж у их останавливался. Хороши знакомы были дак. Папке ведь, видишь, надо фатеру дак с баней. Сырье-то обработать.
Ну, мехов-то много привезет. Лис привозил. Белок, куниц, горносталей привозил. Кошок всех сортов. Приедет, дома выправлят это все. Надеват на доски. Сушит. Навешат в избе жердей в два ряда. Шкурки на веревочки создеват. Сразу уж разбират по сортам. Где пестры, где черны, где рыжи. Каждой выбират — мне из этого меха сшейте, мне из этого… Я нечо не любила, мне красной мех нравился. Я не одну красну шубу износила.
Мамин-то брат, Петро Варламович, Библию читал. Так-то он тоже хлебопашествовал. А про его все говорили, што он Библией зачитывался. Вот придут к нам в гости. Все сидят. Дядя Петя тут — никакой гулянки, не песен, нечо. «Дядя Петя, расскажи чё-нибудь». Садятся все кругом. Дядя Петя начинат рассказывать.
За пять, за десять лет вперед рассказывал. Скажет: «Постойте, робята, все будем жить в общих квартирах. Весь народ перемешатся. Одне уедут туда, другие туда. Все разъедутся, никто вместе жить не будет…» Мама когда заворчит: «Ну, Петро здесь, дак опять никакого веселья».
Потом стало ему казаться. Не стал ночами спать. Ходит по ограде. Вилки железны возьмет да ходит: «Скоро наступать на нас будут, вон чё делают…» Потом вовсе получилось у его буйное. Камень схватит… У их пруд был запружен, как раз у ихнего дому. Он камень схватит да в воду. В деревне-то, видно, закричали. Не дали ему утопиться-то. Кто-то прибежал, сказал папке, што с Петром Варламовичем неладно.
Наши-то побежали. Бегут. А он опять схватил большущой камень да бежит по берегу-то. Народ-от за им. Папка-то ему навстречу. Говорит: «Ну, думаю, он бросит в меня камень-от». Подбежал да как-то подопнул его. Подопнул, камень-от выпал у того из рук. Камень-от выпал, папка схватил да опять бросил его перед дядей-то Петей. Тожно тот упал. Оне его схватили, притащили в избу.
В избу-то притащили. Чё делать? Давай приковывать его на цепь. А тета Анна, жена-то, как раз была в положенье. Приковали его на цепь. Как ночь, мама с папкой идут туда караулить. А он как не бывало — сорвется с цепи да выскочит в окошко. Оне его опять еле поймают.
Потом повезли его в Брусяну. Там нахвалили каку-то баушку. Баушка хороша. Привязали на телегу, поехали. Мама с папкой да тета Василиса со своим-то мужем, с дядей Иваном. Четвером поехали. Уговаривают его, што поедем лечиться.
Приехали к баушке-то. Она говорит: «Развяжите его». Развязали. Всё ничего. Она наговорила. Подходить-то начала его поить-то, он ниоткуда вдруг вытаскиват ножик. Ну, папка-то у нас сильной был, вывернул у его ножик-то.
Баушка наговорила, напоила его, он уснул на телеге. Уснул. Оне побыли там до вечера. Она второй раз наговорила, напоила. «Счас нечо, успокоится». В третей раз еще дала дома напоить. Ну, он долго, видно, еще ездил к ей, лечился. С тетой Анной ездили. И все. Потом больше у его нечо не было. Ну, только сам-то он шибко избился, с плотины-то падал. Весь исхлестался. У его везде шрамы были.
Кузьма Степанович, папкин-то брат, хозяйством не занимался. Он занимался кустарничеством. В щеточной мастерской работал. Была щеточна мастерска. Там все наши работали. Дядя Тюня. Ондрий. Василей. Степан. Он у их был как за главного. Оне сами волос закупали, щетину сами закупали. Делали всяки щетки — обувны, половы, ершики.
Семья-то у дяди Кузи малинька была — троем только. Так у теты-то Марии было много детей-то. Она двадцать пять штук приносила. Но у ей оне не жили. Только один вот этот Гоша остался, в Тобольске которой. У ей и тройники были, и двойники были, потом уж по одному носила. А все равно. Маленько — месяц проживут, и все.
Дядя-то Кузя вот все в щеточной работал. Много годов. А тета-то Мария шила опять. Она шить могла. Приносили ей шить. Ну, оне жить так-то хорошо жили. Дом выстроили напротив дедушка-то Степана. Весь опалублен был дом. Краской выкрашен весь.
Другой папкин брат, Захар Степанович, скорняком был. Скорняжное дело знал. Сперва-то он тоже в щеточной работал. А потом, значит, его на флот взяли. Долго не было. На флоте-то ведь тогда чё-то долго служили.
Тут пришел на побывку и женился. Взял тету-то Евгенью. Она тоже из хорошей семьи-то. Не из богатой, из середняцкой так. Одна дочь была у родителей. Женился, перевез ее к дедушку Степану, она тут и жила.
Потом дослужил, приехал домой-то. Год, наверно, прожили тут. Уехали в город. Там дом купили себе. Он там и поступил на эту работу. Дохи подбирать. Наши-то, видишь, оне всю жизнь на пушнине, разбирались в мехах-то. Ну, он дохи подбирал, шил.
А тета-то Евгенья, по-моему, нигде не работала. Тогда ведь чё, женщины не работали. У их вот было две дочери. Перва Руфина — она со мной с одного году. Втора Валентина. И вот тета-то Евгенья заболела. Раньше ведь не туберкулезом считали, чахоткой. Дядя-то Захар все, всех врачей прошел, сколько пролечили и не могли ее вылечить. Так она и умерла. Ну, он и остался с двумя дочерями. У их дом был большой. Три комнаты, кухня. А счас снесли, нету. Нечо не узнать. Казенны дома счас наставлены.
Ну а Петро-то Степанович по пушнине был. Он по пушнине считался хорошим специалистом. Вот ездили с посудой, собирали меха-то, то всё привозили, ему сдавали. Он как сырьевщиком был. Всю жизнь на складе. Вначале-то еще дома, в Белоносове. Потом я не знаю. Как-то оне тоже уехали из деревни-то. Он на тете Шуре, на нашей деревенской, женился.
Уехали. Видно, его в Баженову на склад-от взяли. Как пушника. Оне в Баженовой-то дом купили. Дом был свой.
Потом его чё-то в город переводили. В городе работал. Его шибко ценили. Ну чё. В пушнине-то ведь не всякой разбиратся.
В городе ему не поглянулось, што ли. Оне опять в Баженову переехали. Всё тут и жили. У их с тетой Шурой четверо было. Вот старша-то дочь, Нина. Потом вот Валентин. Потом Виктор. Потом Геннадей. Валентин-от Петрович счас большим начальником по пушнине.
Последнего папкиного брата, Федора-то Степановича, дома Тюней звали. Дядя Тюня. Он молодой еще был. Ну, оне с тетой-то Евгеньей уж были женаты. У их уж мальчик был, тоже Женька. Она вторым забеременела. Оне с дедушком Степаном да баушкой Кирьей тогда жили. И вот тут эте праздники-то несчастны.
Артемьев день был. У нас в деревне два праздника-то праздновали. Вот второго августа — ильин день. И четвертого ноября — артемьев день. В году два праздника бывало в любой деревне.
Ну, съехались гости. Из Патёвой, из Черноголяхиной. Вся родня-то. И только разгулялись. Время часа четыре, наверно, было. А чё, осенью, в ноябре-то, уж темнятся в четыре часа. И вдруг Михеята загоняли. Вот пригонят на паре к окошкам: «Выходите, Киселята. Счас растянем». Драться им надо.
Мама скажет: «Ну чё, погоняют да уедут. Сидите, мужики. Пойте песни-то». Ну, оне покричат у окошок, покричат — уедут. Раза три так приезжали. Ну и все. И уехали. Дедушко-то с баушкой-то еще посидели да дядя-то Тюня с тетой-то Евгеньей. Баушка говорит: «Нук чё, пойдемте домой». А жили тут рядом наискосых.
Я заревела: «Боюсь дома пьяных, пойду с дедушком, с баушкой к имя ночевать». Мама говорит: «Пойди айда, у их полати больши, ночуешь на полатях». Ну, пришли к им. Дядя-то Тюня сразу лег, уснул.
Лег, уснул. Часов-то в шесть ниоткуда вдруг взялись эте… Теты-то Евгеньи брат пришел да его товарищ, Тёмко Марешонок. Молодиньки робята, лет по семнадцати. Баушка им говорит: «Тюня-то спит». — «Нук чё, спит, дак встанет».
Пошумели тут, он, верно, встал. Встал, а время-то не поймет — вечер ли, утро. Он думат — утро. Встал, давай умываться. Баушка с дедушком хохочут: «Нук чё, ты куда умывашься? Время-то ночь. Семь часов доходит». — «Нук чё, семь часов, дак скоро светать начнет». — «Како светать? Вечер…» — «Да вы обманываете, какой вечер. Утро ведь уж». — «Нет, вечер».
Ну, он посидел тут с робятами-то. Собрался. «Пойду хоть до Коли Марешонка дойду». А Коля Марешонок жил по эту сторону Михеят-то. До Михеят-то не доходя. Оне зашли к Коле-то Марешонку, его нет дома: «Он у Еремы». У брата, значит, у другого. А Ерема жил по ту сторону Михеят-то, как раз рядом.
Оне и пошли. Пошли туда, значит. А Михеята-то, видно, сидели караулили. У их уж руки чесались целой день. Им чё-то надо было делать. Никто не подрался с имя. Никто не связыватся. Ну, только дядя-то Тюня поравнялся с воротам-то, оне выскочили и давай дядю-то Тюню тут… Те-то робятешки молодиньки, его бросили да за палисадик спрятались. Сидят за палисадиком-то. Слышат, што там только пишкотня стоит. Михеята его кто болтом, кто молотком. Кто чем. Пять человек било его.
А сосед, дядя Ондрий, вот жил напротив Михеят-то, вышел в ограду да слышит — кого-то бьют. Сдурели. Только пишкотня стоит. Он вышел за ограду-то: «Робята, ведь вы кого-то убили». Михеята бросили дядю-то Тюню и бежать. Закрылись. Он подошел — Федор.
Робята-то тем временем прибежали к нам домой. Прибежали, кричат: «Дедушко, надо лошадь запрягать за Федором ехать! Федора там убили». Ой, батюшки! Побежали к нашим. Наши-то… Папка побежал, загорячился. Заругались все. Запрег папка лошадь, Гнедка, поехали.
Поехали. Привезли его. Дак чё. Тут ведь не врачей, никого. Оне его давай под руки в избу заводить-то. Давай заводить-то да больной-то головой, расхлеснутой-то, и задели еще о двери-то. Он как закричит, зматерится. А я через полати-то, через брус-от, смотрела. У его вся голова-то в крове. Оне его завести-то завели. И всё. Он скричал и опять потерял сознанье-то.
Давай, коней запрегли парой, бросили постелю в дровни, завертели его, и папка повез. Не знаю, то ли с Ондрием оне ездили, то ли с дядей Кузей. С кем-то двоем поехали. Повезли его в Каменской Завод. А в Каменской Завод везти двадцать километров. На лошаде. Ну, оне везли его, везли. До Горбиной-то доехали, шесть километров осталось до Каменского-то Заводу. До Горбиной-то доехали, хватили его — он уж живой не бывал.
Ну, оне довезли до Каменского-то Заводу. Привезли его туда. Там его натомировали. У его на голове молотком было пробито. Вплоть до мозгов туда. Ну, его домой. И всё.
Ой и ревели! Ой, реву было! Хоронили с выносом. Прямо из дому со священником шли. До самой церкви. Народу было! Гроб-от на руках несли. Папка ехал за гробом, на телеге. Как поравнялись с Михеятами-то, он как заплачет, закричит на их. А чё… Ну, их посадили, Михеят-то, потом выпустили. Один у их взял все на себя, отсидел сколь-то. А человека-то убили.
Ну, время идет. Наши-то уж тоже взрослы стали. Хресну Настасью взамуж надо отдавать. Вот, рождество пройдет. После рождества тожно свадьбы начинают играть.
Сватались-то ее много приезжали. Одне сватовщики. Други. Она красива была. Да так-то чё, она ведь умела все делать. Она шила хорошо. Ткала шибко хорошо. От мамы-то она научилась.
Вот начали ее сватать за хреснова-то Филиппа. Она не шла шибко. Она шибко ревела, не шла за его. Оне от нас шесть километров жили, в Патёвой, дак раньше ведь не больно знали. Она его совсем не знала. А им, видишь, ее нахвалили. Вот оне раз приехали, второй приехали. Ну, наши родители известно каки: за богатых надо. Оне жили-то хорошо, хресно-т Филипп. А хресна-то не шла, у ей был парень в своей деревне, она дружила. Она и не шла за Филиппа-то.
Вначале-то без жениха приезжали. Всё ездили. Потом жениха привезли. А он корявой был, хресно-т Филипп. У его оспа была. Да сам длиннолицой такой, горбоносой. Ну, а сват-от Григорей, отец-от его, был хулиганистой шибко. Дак она еще из-за этого боялась, не шла. Думала, што и Филипп-от будет драчун. А он вот, наоборот, был хорошой.
Ну а потом просватали. Просватали, дак еще месяца два ли чё ли свадьбы-то не было. Ак вот все жених ездил. Через день, через два приедут к невесте в гости. Девки придут. Играют вечером. Танцуют под гармошку. Песни поют. Всяки игры устроят. Наиграются, жених домой уедет. Договорятся, через день, через два опять приедет. То один. То привезет сестру. То брата привезет.
Эдак-то ездили, ездили. Приедут, погостят, уедут. Потом, значит, девки по веники поехали к жениху. Запрягают коней парами. Две-три телеги. Садятся девки, штук пятнадцать. Невеста тоже садится. Поехали к жениху в гости. Там надают им веников. Оне ленточек навяжут на веники. Приедут обратно в деревню — песни поют да вениками машут. С песнями ездят. Там угостят их немножко. Ну, раньше ведь чё, не пили. Маленько, по рюмочке. Ну и обратно едут.
Потом, значит, собираются у невесты на обрученье. Приехали оттуда, вся ихня званка. Родители и все. Ну, человек двадцать. Да с нашей стороны столько. За стол посадят всех. Угощают. Выставят на стол орехи, семечки, конфеты всяких сортов. Испечен пирог налевной, нарезан так кусочками. Вот по паре подходят к жениху с невестой, оне угощают. А в это время им ложат подарки. Это ведь теперь ложат деньгами. А раньше кто чё положит. Ну, вот. И всё. Гуляют допоздна. Потом жених опять домой, со всей своей зван-кой.
На следующей день собирают глухой воз. Глухи воза. Мне сроду не забыть. У хресны Настасьи два глухих воза наторкали, как стога наложили. Одежды у ей было штук семнадцать. По́льтов было не одно. Половики, полога, мешки — это все в счету было. Поехали два глухих воза.
К жениху приедут, там свахи развешивают. Повешают, значит, шторы. Все полотенца по стенам развешают. У ей много было всяких полотенец наделано, вышитых и с кружевам. Все гвоздями прибьют. Все повешают по стенам. Скатерок штук пять-шесть постелют на стол. Показывают, чё есть.
Глухи воза поехали, а в это время едет жених. Хресной Филипп приезжат, а хресна Настасья ревела у нас за столом сидела. И я с ей рядом по праву руку. Тоже сижу реву. Я-то еще не понимала, об чем она ревет. А я ревела — мне ее было жалко. Хресну мою, лёлю мою отпускать из дому.
Сидим ревем. Только как хресной Филипп заходит, дверь-то открыл — она как тарелку базгнет о стол-от. Тарелка разлетелась в мелки дребезги. Я за хресну схватилась. Она ревет. Ой как она ревела! Она шибко не шла за его.
Вот уж те годы, уж женаты были, когда кака гулянка, дак она перву песню запоет: «Дайте беленькой платочек, я еще поплачу. На родиму маменьку вечно посудачу». Ну, а так-то оне хорошо жили с Филиппом-то.
Потом давай женить Ондрия. Ондрий-от молодинькой женился. Все папка говорил, што его еще не венчали. Ему семнадцать было, а Матрене-то уж двадцать три. Она на шесть годов его старше была. Ну, оне гуляли с ей. Дружили. Она из нашей же деревни была, Матрена-то. Сват-от Офонасей, отец-от ее, тут же, только повыше нас, жили.
Поделиться книгой: