Помоги проекту - поделись книгой:
Профессору Весьеру поручено вести «Официальный бортовой журнал» «Морской звезды». Но молодой Ванони (31 год, женат, один ребенок) ведет другой, свой собственный журнал; непринужденный характер его записей доставил всем немало удовольствия. Ванони «на гражданке» работал инспектором таможни. На первых порах своего пребывания в Большом доме он немного страдал от жары (26–27 °C) и от влажности. Временами у него побаливали уши, тем не менее он свыкся со всеми этими невзгодами и пристрастился к погружениям. Вечером, когда уже нет желающих играть в шахматы, слушать музыку и смотреть рыбий «балет» через иллюминатор, Ванони садится за пишущую машинку и добавляет несколько строк в свой дневник, выкуривая последнюю за день сигарету.
На Нижней станции обстановка более напряженная. У Кьензи (по прозвищу Каноэ) и Портлатина немало хлопот. С первого же дня их пребывания на станции в средний отсек стала подниматься вода. Это неопасно, поскольку вода прибывала за 12 часов не больше чем на 20 сантиметров и достаточно было впустить дополнительную порцию гелия, чтобы давление в доме достигло трех с половиной атмосфер, а уровень воды понизился до надлежащей отметки. Очевидно, какой-то прибор разладился.
Напрасно техники-аквалангисты, прибывшие с «Морской звезды» и даже с «Калипсо», пытались найти утечку. Лишь после нескольких посещений они обнаружили, что утечка гелия — этого сверхлегкого газа — происходила через муфту телевизионных кабелей. Вода перестала прибывать, как только муфта была заменена, однако у океанавтов-глубинников осталось чувство полной зависимости от окружающих их приборов и беспомощности перед влажностью.
Воздух как сироп, пот непрестанно покрывает все тело. С большим трудом «черным маскам» удается заснуть.
Там, наверху, ранним утром риф пробуждается. Среди слабо освещенных кораллов виднеются ветвистые растения, колеблемые течением, скорость которого достигает одного узла. Поднявшаяся дымка планктона через несколько минут превратится в своеобразное пастбище рыб. У океанавтов начинается новый день. Как только дневной свет проникает в морские глубины, целые колонии подводных существ, похожих на цветы, начинают пульсировать и «охотиться» за пищей.
В предшествующих экспедициях мы сталкивались с уродливыми рыбами-попугаями, прозванными нами «шишколобыми» из-за огромной шишки на «лбу», которая оказалась такой же твердой, как у бизонов. Здесь мы выловили около 40 таких рыб весом от 30 до 40 килограммов. Питаются они кораллами, которые разбивают ударами головы и затем дробят мощными челюстями. Ночью эти рыбы спят поодиночке или парами в расселинах рифа. Их можно было брать за голову, но если мы прикасались к хвосту, они начинали судорожно метаться, так что мы рисковали оказаться под градом коралловых обломков (что и случилось однажды с Фалько), которые вполне могли оглушить любого из нас. На заре шишколобые рыбы пробуждаются и выплывают из своих пещер, совершают утренний туалет, «купаясь» в песке; затем собираются в стада, как бизоны прерий, и устремляются под предводительством своего вожака к каменным пастбищам.
При малейшей тревоге бесчисленное множество тварей ретируется, закрывается, уползает и прячется в расселинах Шаб-Руми. Мимикрия здесь играет первенствующую роль. Существа, плохо вооруженные для защиты от хищников, маскируются, сливаясь с окружающим пейзажем. Где здесь грань между растениями и минералами, между растительным и животным миром? Это один из тех вопросов, которые встают перед нами ежедневно.
Альционарии — это полипы, то есть существа, принадлежащие к типу кишечнополостных, который включает еще большое число морских созданий, как, например, медузы и кораллы. Точнее, это коралловые полипы, принадлежащие, как и сами кораллы, мадрепоровые и актинии, к классу антозоев. Антозоа (по-гречески
Ветви альционарий, которые нам попадались по пути, напоминали яблони в цвету. В этих необычайных садах при рассеянном свете наши биологи-аквалангисты в резиновых перчатках осторожно отбирали образцы маленькими пинцетами. Невесомо плавая над подводными лугами, управляя своим телом взмахами ластов, океанавты собирали образцы не спеша, сколько хотели. Благодаря «Морской звезде» они могли не беспокоиться о длительности своих погружений, не думать о декомпрессии и работать неограниченное время на глубинах от 10 до 25 метров. Время придает как бы новое измерение научным наблюдениям в морских глубинах.
Название «полипняк» дают всем колониям антозоев и гидрозоев, в особенности когда это массивные или разветвленные образования. Колонии полипов могут быть мягкими, роговыми и известковыми. В пестрых джунглях, которые мы исследуем, многие «животные-цветы» обжигают[7]. Некоторые из них могут даже вызвать сильную аллергию. Хотя вода была даже излишне теплой, мы не могли оставлять открытыми ни один квадратный сантиметр кожи, дабы избежать соприкосновения с этими неприятными представителями подводного мира. Все собранные образцы помещались либо в большие полиэтиленовые мешки, либо в небольшие банки, а затем аквалангисты вплавь возвращались с ними в Большой дом.
Пьер Гильбер развлекался время от времени тем, что заставлял своего прирученного спинорога подплывать к иллюминатору. Спинорог действительно узнавал Гильбера, так как если его подзывал кто-либо другой, он, присмотревшись к зовущему сквозь плексиглас, отплывал в расстроенных чувствах.
Тем временем наш профессор Весьер, имеющий огромный опыт работы в Океанографическом музее в Монако, продолжал свои работы в лаборатории «Морской звезды», ныне постоянно снабжаемой живыми образцами. Впервые в мире на дне моря сооружена морская биологическая лаборатория, оборудованная бинокулярными лупами и микроскопами, оснащенная приборами и аппаратурой, которые имеются лишь в лучших наземных биологических лабораториях. В Монако профессор Весьер должен был довольствоваться образцами, которые прибывали к нему издалека, иногда с большим запозданием и в жалком состоянии. Здесь он отбирает, делает запасы или же на месте исследует коллекции, собранные не далее чем несколько часов назад, в той же воде, в которой находится и «Морская звезда», и его подводная лаборатория. Под микроскопом перед его взором раскрываются тайны морской воды, которая оказывается питательной средой, кишащей микроорганизмами. Обычные личинки морских ежей превращаются под микроскопом в фантастические сюрреалистские структуры.
Все эти годы во время наших погружений мы привыкли видеть чарующие подводные пейзажи и необычайно красивые существа. Однако все еще неизведанным остается феерический разноцветный подводный мир микроорганизмов. Червячки, покрытые волосками, или прозрачные личинки, водоросли в виде тростей, шестнадцатиногие ракообразные и множество других странных чудовищ. Одни питаются мелкими водорослями, другие — хищники — пожирают первых. Планктон — это живая масса. В кубическом метре морской воды содержатся иногда миллионы микроорганизмов.
Теснота на Нижней станции, отсутствие кондиционеров, удаленность от поверхности превращают пребывание в ней в тяжелое испытание. И Кьензи и Портлатин все чаще с удовольствием надевают свои гидрокостюмы и черные маски.
— Мы лучше чувствуем себя вне станции, — сообщает Кьензи. Давно уже известно, что использование гелия позволяет аквалангистам погружаться на большие глубины. Нижняя станция, наполненная смесью воздуха с кислородом и гелием, была некоторым образом исходным рубежом для дальнейших, более детальных исследований. Цель наша заключалась не в установлении новых рекордов глубинного погружения — мы хотели прежде всего доказать, что аквалангисты, живущие на глубине 25 метров, могут работать, плавать и наблюдать сколь угодно продолжительное время на глубинах от 25 до 55 метров. И наши «черные маски» это полностью доказали.
На большой глубине целые леса гигантских бурых, зеленых и красных водорослей[8], колеблемых подводными течениями, превращали наши прогулки в кошмар; нас неотступно преследовала мысль: «А вдруг наши гидрокостюмы запутаются в этих водорослях? Не обовьют ли нас эти постоянно колышущиеся растения, как щупальца осьминогов и кальмаров?» За занавесом вирчулярий[9] обнаруживаем одно из пяти акулоубежищ, установленных в районе Шаб-Руми, чтобы мы смогли в случае опасности в них укрыться. Океанавты, оказавшиеся в этих клетках, сообщают об опасности на центральный пульт управления Большого дома при помощи звукового и светового сигналов «Тревога».
В Большом доме кто-нибудь все время дежурит у центрального пульта управления, следя за телевизионными экранами, сигналами тревоги и световыми указателями, которые расположены слева от табличек с именами океанавтов, находящихся вне дома. Если «черные маски» попадут в затруднительное положение, они могут немедленно связаться с «Морской звездой» и, например, потребовать срочной присылки сменных баллонов. В этом случае океанавты сразу устремляются к складу инструментов, берут подводный скутер и с его помощью доставляют своим товарищам требуемый запас баллонов.
Когда в 1955 году производились съемки фильма «В мире безмолвия», ни один аквалангист не погружался глубже, чем Фредерик Дюма, который еще в 1947 году достиг 93-метровой глубины. В 1963 году, погружаясь от Нижней станции, Портлатин и Кьензи могли ежедневно без труда совершать кратковременные экскурсии на глубины от 90 до 100 метров! Раймон Кьензи однажды погрузился на 110 метров, совершенно не испытав страшного «глубинного опьянения», порою смертельного, и смог подняться в Маленький дом, то есть на глубину 25 метров, не останавливаясь для декомпрессии. Однако на 100-метровых глубинах потребление океанавтами воздуха возрастает в десять раз по сравнению с объемом воздуха, поглощаемым пловцом на поверхности. На глубине 40 или 50 метров, то есть в пределах нормальной зоны работы «черных масок», потребление воздуха все еще велико. Послеобеденная прогулка океанавта, называемая «проветриванием», обходилась каждому из них в три-четыре комплекта, по четыре баллона сжатого воздуха в каждом (то есть 12–16 баллонов). При этом быстро таял запас баллонов, и тогда Кьензи и Портлатин обращались за помощью к Большому дому. Моторизованный отряд океанавтов привозил им на скутерах сменные комплекты, наполненные дыхательной смесью, и оставлял их у клети № 5, расположенной на южной оконечности рифа на 50-метровой глубине. Обе «черные маски» меняли здесь свои комплекты и, таким образом, могли продолжить свои погружения.
На верхнем этаже подводного поселка (глубина 10 метров) мы использовали новое устройство, которое впервые позволило нам следить по телевидению и снимать на кинопленку подводные существа, которые при приближении человека спасались бегством и скрывались. В это устройство входила телекамера, соединенная с центральным пультом управления «Морской звезды», и телеуправляемая кинокамера. Так что после того как мы наводили нашу подводную кинокамеру в избранном направлении, мы могли приводить ее в действие на расстоянии, когда на телевизионных экранах Большого дома появлялись успокоившиеся представители подводного мира, и снимать их на кинопленку в нормальных условиях.
Это хитроумное устройство позволило нам заснять с близкого расстояния ряд сцен из жизни подводного мира; ничего подобного ни один из нас никогда не смог бы увидеть. Странное существо, которое мы прозвали «крабом-бульдозером», показало прелюбопытнейший спектакль. Это маленькое ракообразное, похожее на карликового омара, длиной примерно в 5 сантиметров, живет в миниатюрной норке, которую оно непрестанно расчищает и расширяет. Сидя в столовой «Морской звезды» перед телевизионным экраном, Андре Фолько наблюдал и описывал проделки этой малютки. Над норкой постоянно лениво плавала красивая рыбка, раза в четыре или пять больше нашего трудолюбивого краба, без устали занимающегося уборкой дома. Оказалось, что он раб этой рыбки.
Как днем, так и ночью «ныряющее блюдце» выплывает из своего ангара; оно обладает теперь большей маневренностью, чем при спуске в море с палубы «Калипсо». Океанавт в скафандре, как моряк-регулировщик самолетов на авианосце, некоторое время направляет и сопровождает «ныряющее блюдце». В «блюдце» в данный момент находятся командир Кусто с водителем Альбером Фалько, через иллюминаторы они внимательно следят за операцией отправки.
«Ныряющее блюдце» медленно погружается вдоль рифа за счет веса двух 25-килограммовых болванок, подвешенных под ним. Аккумуляторы, снабжающие «блюдце» электроэнергией, осветительные приборы, силовые установки, оба реактивных сопла и насос, подающий воду к ним, находятся между внутренним стальным корпусом и внешним «кузовом» из пластика. Иногда на корпус «Дениз» в цилиндрический стальной бокс устанавливают кинокамеру. Эта телеуправляемая кинокамера позволяет снимать все, что находится на пути подводников, и захватывает в кадр одно из крыльев блюдца. Гидроуправляемая клешня для сбора различных подводных образцов выдвигается на метр, раскрывается, закрывается и сгибается, чтобы положить животное, минерал, растение или другой образец в своеобразную корзину, расположенную у иллюминатора водителя.
При отплытии подводники в «блюдце» дышат тем же воздухом, сжатым до двух атмосфер, что и в ангаре на глубине 10 метров. Постепенно они добавляют к нему кислород. Углекислый газ, выделяемый при дыхании, поглощается гранулами натронной извести. «Ныряющее блюдце» может пробыть под водой целые сутки, хотя практически время его погружения ограничивается четырьмя часами.
Рифы Красного моря — это настоящие отвесные стены, вблизи которых нам нужно погружаться.
Водитель управляет «блюдцем», поворачивая сопла или прекращая приток воды в одно из них. «Блюдце» можно накренить вниз или же, наоборот, развернуть вверх, перемещая массу балластной ртути в его задний или передний отсек. В равной мере можно изменить его плавучесть за счет ввода небольших количеств воды в резервуар, расположенный между водителем и наблюдателем. Нужно быть виртуозом, как Альбер Фалько, чтобы так умело маневрировать на глубине более 150 метров между уровнями 90 и 240 метров. Стена из мертвого коралла, обсыпанная белым песком, кажется вертикально расположенной пустыней.
Ниже отметки 250 метров мы внезапно входим в новую зону подводной жизни, резко отличающейся от всего того, что видели океанавты на меньших глубинах. Что это за бесформенное, вздутое, все в каких-то бугорках существо (длиной приблизительно 40 сантиметров), жадно раскрывающее огромную пасть? Можно подумать, что это жаба. Тем не менее это рыба, плавники которой превратились в лапки. Подводникам пришлось четырежды возобновлять попытки поймать это отвратительное существо, и лишь на пятый раз им удалось схватить его гидравлической клешней.
Огромная рыба бордового цвета, кажется, проявляет интерес к копошащимся креветкам. Вот еще другая рыба с широким уплощенным туловищем и огромной гривой цвета скалы, расположенной за ней. Спереди эта рыба кажется маловнушительной, тонкой, как лезвие ножа. Однако при приближении противника она разворачивается и демонстрирует огромный, внушающий ужас глаз, как будто нарисованный у нее на боку. Нам встречаются еще неведомые, неизвестно откуда попавшие сюда существа. На первых порах они кажутся жителями верхней области рифа, в действительности же они никогда нам еще не встречались; на таких глубинах все или почти все покрыто мраком неизвестности, нам предстоит еще разобраться в этом.
Мощная лампа в 2500 ватт, которой снабжено «ныряющее блюдце», выдвигается с помощью гидравлической штанги, чтобы лучше осветить предметы, попадающие в поле зрения подводников. Здесь, на глубине 250 метров, Кусто обнаружил, что одна из скал устлана ковром из окаменевших мидий — это может представить большой интерес для геологов и археологов, так как по нему можно определить, как изменялся уровень воды в течение веков. Ночью прожекторы «блюдца» позволяют отчетливо видеть на расстоянии не менее 30 метров. Днем подводники были поражены тем, что солнечный свет проникает до 300 метров, где видимость оказалась такой же, как в пасмурный зимний день. Здесь мы «пролетаем» над песчаным дном — своеобразной Сахарой. Огромная рыбина сопровождает «блюдце», как бы указывая подводникам дорогу.
На глубине примерно 300 метров подводники обнаруживают, что существа, которых они приняли издали за морских ежей, шевелятся и даже перемещаются. Это были крабы, вероятно собравшиеся на свой «конгресс» на морском дне. Все они беспрестанно ползут. «Блюдце» возобновляет свой путь, и в течение примерно получаса под ним непрерывно ползут по дну крабы. Миллионы крабов, растянувшихся на несколько квадратных километров! Несомненно, это странное сборище, сопровождаемое парадами и битвами, происходит здесь в период размножения; оно отчасти напоминает знаменитое скопление угрей в Саргассовом море…
В этот же день, в разгар крабьего «конгресса», «блюдце» столкнулось с огромной акулой, длиной от 7 до 8 метров, которая, выплывая из полумрака, быть может ослепленная прожекторами, ринулась на миниатюрную подводную лодку.
Это чудовищная акула, несомненно, весила больше полутора тонн — примерно половину веса «ныряющего блюдца». Она трижды проплывала взад и вперед перед кинокамерами, раздумывая, очевидно, стоит ли ей напасть и как это лучше сделать. Затем, внезапно испугавшись чего-то, она стремглав удалилась, сотрясая «блюдце» ударами своего мощного хвоста.
После этого происшествия экипаж «Дениз» сбросил вторую свинцовую болванку и немного водного балласта, несколько увеличив скорость всплытия. Путь вдоль круч был усеян огромными белыми губками в виде чаш с тонкими, как бумага, стенками.
Встречаются странные существа в виде диванных пружин. В действительности же это колонии антозоев, похожие на колонии полипов, мадрепоровых и других кораллов.
Командир Кусто, наблюдая за окружающим его подводным миром, тут же, в «блюдце», записывает свои впечатления на магнитофонную ленту. Но вот к концу погружения, когда подводники готовы были подняться на поверхность, они увидели зияющий перед ними грот… По длинному узкому проходу «блюдце» проплывает с трудом, порою задевая за свод и ударяясь о стены. Внезапно оно вплывает в зал с подводными сталактитовыми колоннами.
Если бы «блюдце» было снабжено гребными винтами, оно перемещалось бы гораздо быстрее. Но мы специально придали ему округлую форму, чтобы, в отличие от сигарообразной подлодки, оно не могло зацепиться ни за одно препятствие и застрять в подводном ущелье. «Блюдце» поворачивается вокруг собственной оси, мы исследуем тупик с помощью наших приборов. Наконец обнаруживаем, что над нами — жидкий потолок, который, вероятно, находится на уровне моря. Может быть, грот, в который мы вплыли, так же, как и наш ангар, — своеобразный водолазный колокол, но созданный самой природой?
Выбросив несколько литров воды, постепенно поднимаемся к поверхности. Всплываем, оказываемся внутри грота в озерце, немного большем самого «блюдца». Поднимаем верхний люк и выдвигаем прожектор. Над озерцом небольшой слой воздуха и водяных паров. В гроте слегка чувствуется волнение моря. Здесь уровень воды то снижается, то поднимается на несколько сантиметров; медленно стелющийся туман придает еще большую таинственность всему окружающему. Свет, впервые разрывая многовековую мглу, раскрывает перед нами столь необычную картину, что Кусто — на этот раз в сопровождении аквалангистов — возвратился в грот и заснял его на кинопленку.
Из Большого дома океанавты наблюдают, как «блюдце» возвращается после ночного погружения; его сопровождают аквалангисты, которые помогают ему вплыть в ангар. Свет прожекторов ангара выхватывает «блюдце» из мглы, и оно кажется огромной белой медузой. Каждый раз, когда «блюдце» выплывает или возвращается перед рассветом или когда ночью аквалангисты занимаются рыбной ловлей и исследованиями морских глубин, весь подводный городок зажигает огни и становится похожим на аэропорт. Между плашкоутом «Росальдо», стоящим на якоре в лагуне, и «Калипсо», также стоящей на якоре, но с внешней ее стороны, в море переливаются и танцуют отражения огоньков подводного поселка. Наши на поверхности несут свою вахту и наблюдают за океанавтами, любуясь огоньками первого подводного города.
«Преконтинент-2», 12 июля 1963 года. Неделя прошла с тех пор, как Кьензи и Портлатин опустились в Маленький дом, — решающий эксперимент на Нижней станции подходит к концу! На центральном пульте управления Большого дома один из телевизионных экранов позволяет Клоду Уэсли и профессору Весьеру вести тщательное наблюдение за тем, что делают «черные маски», находящиеся на 15 метров глубже. Перед всплытием и возвращением в Большой дом они должны вдыхать в течение трех часов специальную смесь, состоящую наполовину из кислорода и наполовину из азота. Это освободит их организм от большого количества гелия, накопившегося в тканях. Командир Кусто спустился к «глубинникам» и провел с ними более часа во время этой процедуры. Затем он поднялся в «Морскую звезду», где дежурный по центральному пульту ждет сигнала готовности «черных масок» к всплытию.
12 июля 1963 года, 15 часов. После трехчасового вдыхания кислородно-азотной смеси Раймон Кьензи и Андре Портлатин, одетые в гидрокостюмы, покинули Нижнюю станцию, где они прожили неделю, и поднялись к Большому дому — промежуточному пункту перед возвращением на борт «Калипсо». Им придется еще пройти две декомпрессии: двадцатиминутную — на 15 метрах и тридцатиминутную — на 12 метрах. Подплыв к Большому дому, они поразились, увидев через иллюминатор жену Кусто, наблюдавшую за их медленным всплытием. Симона Кусто спустилась в Большой дом с борта «Калипсо» 9 июля, чтобы отдохнуть от изнуряющей жары, царящей в это время на Красном море. Она была очень усталой. После пятидневного «отдыха на подводной даче» (то есть до 14 июля) она стала первой женщиной-океанавтом.
Обе «черные маски» с волнением рассказывали, что на уровне Большого дома свет и краски им показались намного ярче. Когда они появились в раздевалке, Пьер Ванони и Клод Уэсли встретили их первыми. Все мы рады, что они вернулись в полном здравии, хотя им и пришлось испытать страшную влажность и жару, одиночество, отсутствие света и прочие невзгоды.
Раймон Кьензи — наш заядлый курильщик — не курил целую неделю, так как система очистки воздуха на Нижней станции не могла бы освободить воздух от дыма. Как только он снимает маску, сердобольный Клод Уэсли вручает ему набитую трубку. Кьензи тут же ее закуривает, с жадностью делает первую затяжку, и сразу его разбирает кашель.
Второй Клод, наш бортовой попугай, прислушивается, поднимает головку и, приоткрыв клюв, тоже начинает кашлять, подражая несколько пораженному Кьензи, который успел забыть про «всякую живность»!
Шаб-Руми, 14 июля 1963 года. Для всех океанавтов месяц, проведенный под водой, подходит к концу. Все готовятся подняться на борт «Калипсо». Благоразумия ради производится поэшелонное возвращение на поверхность, так как если несколько океанавтов одновременно почувствуют себя плохо на поверхности или же окажутся жертвами несчастных случаев, происходящих обычно именно при всплытии, то понадобится немедленная помощь, а многоместная рекомпрессионная камера нашего судна не сможет вместить всех океанавтов сразу.
После обеда 12 июля Андре Фолько и Пьер Ванони два часа дышат смесью, составленной специально для жильцов «Морской звезды» и состоящей из 80 % кислорода и 20 % азота.
В 17 часов они поднялись на поверхность в сопровождении Кусто (который случайно оказался в доме в этот день).
13 июля наступил черед Раймона Кьензи и Андре Портлатина — двух глубинных океанавтов, прозванных «черными масками», которые переночевали в Большом доме. Сегодня, 14 июля, Альбер Фалько уже отплыл на поверхность, остается направиться к «Калипсо» одной лишь гостье — Симоне Кусто — и трем океанавтам, все еще находящимся на действительной службе: профессору Весьеру, Клоду Уэсли и Пьеру Гильберу и… попугаю.
На верхней площадке подводной базы под 10-метровой толщей моря покоятся два безлюдных строения — «Морская звезда» и ангар «ныряющего блюдца».
Вся команда, работающая на поверхности, встречает океанавтов у самого края нашего «моста». Солнце ослепляет всплывающих на поверхность — сказывается месячное пребывание под водой, а жара, присущая этим широтам, их ошеломляет: ведь всего на одиннадцатиметровой глубине, в Большом доме, термометр показывает температуру на 10° ниже.
Камера декомпрессии, установленная на «Калипсо», послужила лишь вспомогательному отряду аквалангистов, которому приходилось ежедневно возвращаться на поверхность и проходить все уровни декомпрессии. Сравнивая свою судьбу с участью тех, кто оставался на поверхности, океанавты считали себя счастливчиками. Симона Кусто не преувеличивала, когда говорила о своем отдыхе в «Морской звезде». Работа, которую ей приходилось выполнять в этом знойном климате, была изнуряющей. Кусто похудел, как и большая часть его сотрудников, килограммов на десять. Океанавты же, которые прожили месяц под водой, по окончании эксперимента были свежими и полны бодрости.
Еще в древности, если верить легенде, Александр Македонский повелел опустить себя на дно морское в стеклянной бочке, дабы он мог обозреть подводные чудеса. Мы осуществили древнюю мечту человечества. Неделями мы жили под водой, при желании свободно выходили из наших подводных домов и возвращались в них, ни разу не всплыв на поверхность. Когда три последних океанавта поднялись на борт «Калипсо», не осталось больше никаких сомнений, что эксперимент полностью удался.
Все полны нескрываемой радости, теперь мы знаем, что при использовании соответствующих смесей и соблюдении необходимых правил в недалеком будущем люди смогут долгое время жить под водой и постепенно исследовать просторы подводного континентального плато.
Нам, несомненно, остается еще многое сделать в ближайшие дни. Ангар «ныряющего блюдца» после поднятия свинцовых чушек и оборудования, установленного в нем, останется в Шаб-Руми как немой свидетель нашего незабываемого исследования. Все остальные конструкции должны быть подняты на поверхность, разобраны и погружены на наши суда. Однако мысленно мы все переносимся в несколько более отдаленное будущее. Собравшись в ужасно душном трюме «Росальдо», мы пьем за будущее — за претворение в жизнь наших замыслов.
При использовании смеси водорода (в больших пропорциях) и кислорода считается теоретически возможным жить на подводной станции на глубинах до 200 метров, а в аквалангах производить погружения до 400 метров. Для достижения этой цели нужно всего несколько лет; на нашей следующей подводной станции, установленной на глубине 50 метров, мы сможем регулярно работать на глубинах от 50 до 85 метров. После этого будет сооружена станция на глубине 100 метров, откуда аквалангисты смогут погружаться до 160 метров. В любом случае совершенно очевидно, что постройка подводных обсерваторий и лабораторий, возможно, и станет нетрудным делом. Глубинные станции могут служить в качестве заправочных пунктов для подводных лодок, которым тогда не нужно будет всплывать.
Научные исследования и промышленное освоение морских глубин будут расширяться с каждым годом и стоить значительно меньше, чем освоение космических просторов. На дне морей будут выращиваться питательные водоросли, добываться полезные ископаемые, ведь уже сейчас разведывают и добывают нефть в морских глубинах. Эксперимент, который мы только что провели в Красном море, может быть возобновлен вдоль почти любой прибрежной зоны. Наши океанавты — первооткрыватели подводного континента, исследование которого пока что едва началось, а он ведь побольше Африки! Путь, который позволит человечеству освоить мир без солнца, открыт.
В этом мы твердо убеждены.
И вот настал долгожданный день, когда мы демонтировали и погрузили все наши установки и сооружения; «Калипсо» снялась с якоря и направилась к Суэцкому каналу, чтобы вернуться во Францию…
Жак-Ив Кусто
Филипп Диоле
Затонувшие сокровища
В ловушке для судов
Вокруг нас коралловые скалы. Белые и золотистые, они торчат над водой или проступают зловещими темно-синими пятнами на небольшой глубине. Плавать в таких районах опасно. Мы знаем это по опыту, приобретенному в Красном море у островов Фарасан и Суакин. На борту все знакомы с подобными ловушками для судов. Исключительное внимание и осторожность требуются от всех членов экипажа, где бы они ни находились — в машинном отделении или на палубе. Но и это не всегда гарантирует от аварии.
Сейчас мы в Карибском море, еще одном опасном коралловом районе, правда несколько отличном от тех, с которыми приходилось встречаться раньше.
Площадь массивов, образованных колониями морских животных во всех океанах земного шара, вместе взятых, в 20 раз превышает территорию Европы. Это особый мир, настоящие джунгли со своими законами и образом жизни.
В эти воды нас привел на сей раз отнюдь не интерес к жизни моря, а, скорее, погоня за прошлым. В поисках его следов мы собираемся проникнуть внутрь Силвер-Банк, одного из опаснейших нагромождений коралловых рифов Карибского моря, находящихся к северо-востоку от острова Гаити. Я смотрю на показания эхолота, его записи становятся очень тревожными. Корпус «Калипсо» уже обступил лес вертикальных столбов, расположенных всего на 2–3 метра ниже поверхности моря. Со всех сторон поднимаются только башни да крепости, в хаотическом беспорядке воздвигнутые кораллами. А сколько здесь различных препятствий, остроконечных скал и перемычек, достаточно массивных для того, чтобы раздавить форштевень или пропороть корпус нашего судна!
Возобновляем «вахты на портике», к которым мы так часто прибегали на Красном море, но еще ни разу в Карибском. Портик — это конструкция из легкого металла, которую я велел соорудить в носовой части судна. Он несет на себе радиолокатор и позволяет, кроме того, пяти-шести нашим товарищам постоянно вести наблюдения за изменением окраски воды, чтобы вовремя распознать подводные скалы. Забравшись на высокий портик, наблюдатели прокладывают ломаный курс нашего судна. На мысль о портике меня натолкнула книга Монфрейда. В ней приводится история одного контрабандиста, владельца маленькой арабской бутры, которому неизменно удавалось скрыться от преследователей в узких проходах рифов, в местах, куда не осмелилось бы зайти ни одно другое судно. Секрет его удачи был прост: на вершину мачты взбирался юнга, который высматривал подходящие проходы в лабиринте скал.
Когда море такое синее, как сегодня, а прозрачность воды и освещение благоприятствуют наблюдениям, с высоты портика можно разглядеть пятна кораллов и узкие песчаные коридоры, по которым мы намереваемся следовать, чтобы проникнуть в глубь коралловых рифов.
Я располагаю, кроме того, еще двумя наблюдателями, находящимися на форштевне. Они не спускают глаз с морской глади, которая простирается перед нами, чтобы в любую минуту дать стоп-сигнал, если возникнет угроза врезаться в какое-нибудь коралловое нагромождение. Если бы море было менее спокойным и валы разбивались о риф, нам бы ни на шаг не удалось продвинуться среди этих бесчисленных препятствий.
Медленно подбираемся к самому сердцу рифов Силвер-Банк. Люди на борту напряжены до предела. Чувствую это инстинктивно, как всегда, когда приходится руководить такой сложной операцией, как сегодня. Эта напряженность вызвана не только опасностями, подстерегающими нас в пути, но и характером той новой миссии, какую возложил на себя экипаж «Калипсо». Задача с самого начала представлялась нам нелегкой. И люди на борту помнят сейчас об этом. «Пройдем или нет? Улыбнется ли нам фортуна?» Дело в том, что наше рискованное путешествие имеет, помимо прочего, одну свойственную человеку цель: обогащение.
Рядом со мной, не сводя глаз с эхолота, стоит Реми де Хенен, который втравил меня и «Калипсо» в эту новую авантюру. Он-то и подзуживает меня на слалом между зубьями коралловых рифов. Сказывается его профессия летчика!
Уже два раза приходилось останавливать судно во избежание катастрофы. У штурвала Жан-Поль Бассаже обливается потом. Я мечусь между штурвалом и эхолотом, показания которого красноречивее всяких слов. Мы окружены подводными скалами, напоминающими шпили готических соборов или руины башен. Подумать только, что все вокруг сотворено живыми морскими организмами! Поистине Карибское море — великолепная питательная среда! Инстинктивно чувствую приближение момента, когда мы попадем в мышеловку и она захлопнется за нами. Не пора ли положиться на свою интуицию?
Бросаю беглый взгляд вокруг: зрелище по-прежнему прекрасное и… в то же время тревожное. В пределах видимости коралловые скалы вздымаются из воды, переливающейся всеми оттенками синей, зеленой и лиловой красок. Если мы напоремся на скалы, вряд ли кто придет нам на помощь! Итак, надо принять решение, пока не слишком поздно!
К величайшему неудовольствию Реми де Хенена, останавливаю судно и решаю вернуться. Дерзость не безгранична, когда дело касается управления судном! Похоже, что мы в ловушке! На этот раз я сам поднимаюсь на портик, чтобы попытаться обнаружить фарватер. Но впереди нас путь решительно закрыт. В неподвижном море, залитом светом тропического солнца, на небольшой глубине простирается чуждый человеку мир, мир известняка, царство воды и животных организмов, которые ни по формам, ни по окраске ничем не походят на тех, что обитают на суше. Я вдруг почувствовал враждебность этого мира или, скорее, его беспощадное равнодушие. Мы здесь — чужаки. С портика легко различимы как бы лиловые озера, разлившиеся на золотистой поверхности песчаного дна. А в вертикальном направлении тянутся ветви и хрупкие древовидные отростки, среди которых снуют разноцветные рыбы.
Развернуться? Но это легче приказать, чем выполнить! На какую-то долю секунды у меня возникло сомнение, не слишком ли поздно я принял решение. Мы уже чересчур глубоко завязли в Силвер-Банк… Но, осторожно манипулируя двумя моторами, мы очень медленно развернулись и ни за что не зацепились. С помощью Жан-Поля Бассаже, который несет теперь вахту на форштевне, и всех членов экипажа, находящихся на передней палубе, мы потихоньку выбрались из этой западни. Де Хенен стоит мрачный, крепко стиснув челюсти.
Сколь бы медленно ни продвигались мы, корабль должен сохранять достаточную инерцию хода, чтобы слушаться руля. Несколько раз судно слегка коснулось одной из тех остроконечных скал, которая могла бы легко пропороть его корпус. Как только мы выбрались из лабиринта, я поставил «Калипсо» на якорь примерно в 300 метрах от последнего нагромождения кораллов. Приунывший де Хенен вообразил, что я уже отказался от намеченного предприятия. На самом деле речь идет только об использовании других средств, чем мы теперь и займемся!
Сейчас мне ясно, почему еще со времен Христофора Колумба Силвер-Банк пользуется дурной славой у мореходов. Это настоящий лабиринт смертоносных рифов. Даже нам, привыкшим играть в прятки с кораллами, не удалось проникнуть в него с первого захода. Действительно, это один из опаснейших закоулков Карибского моря.
Хотя Силвер-Банк известен с давних времен и древние мореходы прилагали все усилия, чтобы обойти его стороной, он стал ареной многочисленных кораблекрушений. Капитаны и лоцманы галионов, перевозивших в Испанию золото из Нового Света, прозвали весь этот хаос выступающих из воды рифов Абреохосом, что означает «открой глаза». Мудрый совет!
Мы прибыли сюда в неудачное время. Июль на Карибском море не слишком благоприятствует навигации. Это начало сезона циклонов. Они кружат по Мексиканскому заливу, сметая все на своем пути во Флориде и опустошая острова. Именно циклоны сносили парусные суда XVI и XVII веков к рифам Силвер-Банк. Многие галионы поджидала здесь гибель по вине лоцманов, которые допускали порой грубейшие ошибки, прокладывая курс. Ведь в те времена моряки располагали только весьма примитивными средствами для определения местоположения судна.
Надо сказать, что и метеорологических знаний тогда не было, а средств для передачи информации и вовсе не существовало.
Поделиться книгой: