Дела давно минувших дней (Повести)

— И что они обследуют? — прибавил Поликарп Денисович. — Не забудьте напомнить, что мы идем первыми по плану ранних овощей. У вас есть последние сведения по редиске и луку?

— Нет.

— Возьмите в отделе.

Кроме министерства, которому Главсовхоз подчинялся непосредственно, работу его контролировали и направляли многие другие организации, и нет ничего удивительного, что Поликарп Денисович был всегда настороже. С централизацией шутки плохи. В памяти всякого администратора, как предупреждение, хранятся весьма поучительные примеры.

Вот один из них. В научно-исследовательском институте подгнившие переплеты стеклянной крыши не выдержали обильно выпавшего снега и надломились. Крыша грозила рухнуть на дорогое оборудование лаборатории. Что делать? Всякий здравомыслящий хозяйственник занялся бы срочным ремонтом. Так и сделал директор института. Несмотря на предупреждение бухгалтера о том, что расходы на ремонт сметой не предусмотрены, что действия директора, с точки зрения финансовых органов, противозаконны, почти преступны, он дал вторую подпись, и крышу починили.

Что же случилось дальше? А дальше на голову директора обрушилась не крыша, а нечто похуже. Ревизия КРУ. Действия директора немедленно получили должную оценку. Не благодарность. Нет. Несгибаемая воля контрольно-ревизионного управления не признает незапланированных стихийных бедствий, не интересуется существом дела и не знает пощады.

Я не могу сказать точно, что решил суд, но приговор директору был не оправдательный. О подобных случаях в газетах не пишут, но о них знают все директора, и они имеют большое воспитательное значение.

Сергей Васильевич поджидал Ивана Петровича в подъезде райисполкома. Кивнув головой, он провел его в одну из свободных комнат.

— Здравствуйте, Иван Петрович! — приветливо сказал подполковник Угрюмов. — Извините, что пришлось вас потревожить в рабочее время. Мы хотели встретиться вечером, но обстоятельства несколько изменились. Как вы себя чувствуете?

— В общем и целом — ничего… Но вот начальник мой недоволен. Откровенно говоря, я даже растерялся. Не знал, что ему и отвечать…

Иван Петрович передал содержание беседы с Поликарпом Денисовичем и вопросы, на которые он должен был ответить после своего возвращения.

— Ну что ж… Об этом нужно подумать, — сказал подполковник, взглянув на Сергея Васильевича. — Не смущайтесь, Иван Петрович. Вы делаете большое, государственной важности дело, и мы вас в обиду не дадим. Куликов ваш, насколько мне известно, чинуша. Интересы у него узковедомственные, а беспокоится он, главным образом, за себя. Успокоить его довольно просто. Скажите, Иван Петрович, вы бывали когда-нибудь в Заречинском совхозе?

— Нет.

— И никого там не знаете?

— Нет… Впрочем, туда поехала работать молодой агроном, знакомая девушка. Дочь моего приятеля, погибшего на фронте.

— А зоотехника Суханова не знаете?

— Нет, — подумав, ответил Иван Петрович.

— И директора не знаете?

— Директором там Любимов. Я встречал его на совещаниях, но знаком только так… шапочно.

— Ну, хорошо. Об этом мы поговорим позднее. Расскажите теперь, какое впечатление произвела на вас «Дама пик»?

— Впечатление самое отвратительное, товарищ Угрюмов. Я не встречал еще таких распущенных женщин. Ни стыда ни совести. Пьет, например, как лошадь…

— Да! Особа любопытная! — со смехом согласился Угрюмов. — Будем считать, что боевое крещение вы получили. И ничего, как видите, страшного… Главное — держитесь просто, естественно. Меньше говорите, а больше слушайте, наблюдайте. Никаких наклеенных усов и бород, никаких переодеваний… Все это плохие выдумки бульварной литературы. Враги сейчас маскируются совсем иначе. Они вежливы, образованны, говорят красивые слова. Они вращаются в нашем обществе как полноправные граждане, правда, иногда под чужой фамилией, но у них есть паспорта, дипломы… Народ наш доверчивый. Врагам легко прикидываться патриотами, пробираться на выборные должности, на ответственные посты. Мы еще не умеем за словесной шелухой разглядеть подлинное лицо человека. А главное, никогда не считайте врагов глупей себя. Я много чего видел в жизни, но ни разу еще не встречал дурака шпиона…

Здесь я поставил три точки, чтобы переждать, пока товарищ Угрюмов закончит инструктирование. Ивану Петровичу все это было необходимо знать, и он слушал затаив дыхание, но зачем об этом передавать читателю? По собственному опыту я знаю, сколько нам приходится ежедневно, ежечасно слушать всяких наставлений, поучений, нотаций, да еще в обязательном порядке. Очень многие люди почему-то считают своим долгом и обязанностью поучать всех и каждого. Литература, радио, кино, театры, газеты, брошюры и даже вывески и таблички на стенах насквозь пропитаны всевозможными поучениями. Каждый выступающий на собрании оратор три четверти своей речи тратит на поучения…

Но не думайте, пожалуйста, что я против поучений, особенно когда они подкрепляются примерами из жизни. Иногда поучения необходимы и, как видите, рассуждая о поучениях, я тем самым поучаю воздерживаться от поучений.

Проинструктировав Ивана Петровича и выслушав его рассказ о свидании с Лолой, Угрюмов достал из кармана фотографию.

— Взгляните на этот снимок, — сказал он и, увидев, что Иван Петрович удивленно поднял брови, засмеялся: — Ба! Знакомые все лица! Не так ли?

— Да! Это они, — подтвердил Иван Петрович, сразу узнав «Даму пик» и разговаривающего с ней мужчину.

На Лоле было надето сверхмодное темное пальто и маленькая в виде колпака шапочка. Она смотрела прямо на аппарат и, судя по выражению лица, не подозревала, что ее снимают. Мужчина стоял боком, но Иван Петрович на всю жизнь запомнил прямой нос и слегка выдающийся вперед подбородок «Короля треф».

— Будем считать, что нам повезло, — продолжал Угрюмов. — С первой задачей мы справились легко и быстро. Личность установлена. Ниточка в наших руках, и теперь начнем разматывать клубок. Не удивляйтесь, Иван Петрович, если на днях вас командируют в совхоз Заречинский.

— Кто командирует?

— Ваше начальство. Сейчас весна и вполне нормально, если вас направят в совхоз обследовать подготовку к посевной кампании или что-нибудь в этом роде.

— В совхозах я обычно не бываю… В тресты приходится ездить.

— Вы считаете, что командировка в совхоз неправдоподобна? — насторожился Угрюмов. — Неестественна?

— Нет, почему же… Бывает, что даже машинисток посылают. Все-таки я плановик…

— Тем лучше! Дня за два до отъезда сообщите этой особе о вашем отъезде, — сказал подполковник, постучав ногтем по фотографии. — Но так… между прочим. «Дорогая Лола, как мне ни прискорбно, но я должен сообщить, что на несколько дней покидаю Ленинград, а значит и вас. Не скучайте… не грустите», — чуть нараспев, шутливо продекламировал Угрюмов.

— А если она спросит, куда я еду?

— Вот, вот! Это нам и нужно. Очень может быть, что она даже попросит вас взять ее с собой. Загорать, подышать свежим воздухом…

— Взять!?.. — с испугом спросил Иван Петрович.

— Ни в коем случае! Скажите, что командировка деловая, утомительная, останавливаться в Заречинском совхозе негде… Понимаете — в Заречинском! Дайте ей понять, что вы едете не куда-нибудь, а именно в Заречинский совхоз.

— А дальше?

— А дальше будет видно.

Из этой встречи читателям стало ясно, что подполковник Угрюмов не сидел сложа руки. Органы государственной безопасности имели уже фотографию, установили личность «Короля треф» и знали кое-что другое, о чем Иван Петрович даже и не догадывался.

Разговор с Угрюмовым еще больше окрылил его, и сегодня он с особенной силой почувствовал, что ему доверяют. Поучения подполковника носили характер дружеской беседы опытного человека с начинающим. Так разговаривает настоящий педагог с учеником, уважая в нем мыслящего человека, полноправного гражданина, имеющего чувство собственного достоинства. Увидел Иван Петрович здесь и то, что его мнение ценят, с его мнением считаются. От этого он почувствовал свою ответственность, и в нем проснулось дремавшее до сих пор чувство гражданского долга. В этом разговоре подполковник дал понять, что Иван Петрович является сейчас членом крепкого, спаянного, деятельного коллектива, перед которым стоят большие, трудные задачи, и что в затруднительном случае коллектив ему поможет и не даст в обиду. Коллектив заинтересован в нем так же, как и он в коллективе.

Придирчивый читатель может возразить примерно так:

— Что вы нам сказки рассказываете! Иван Петрович работает, а значит, уже является членом коллектива.

— Это, конечно, верно! — ответил бы я. — Всякое учреждение у нас принято называть коллективом. Коллектив школы, коллектив завода, коллектив театра, коллектив артели… Но, как мне кажется, нередко в таких коллективах никакого коллектива нет, а есть группа людей, работающих под одной вывеской.

В настоящем коллективе люди объединены общими задачами, общим стремлением. Там люди болеют душой за общее дело, за общие интересы. Там они прилагают все свои силы, способности, инициативу в интересах общего дела. Создать такой коллектив в советских условиях, при умелом руководстве, несложно, а развалить его еще проще. Стоит только поставить во главе коллектива тщеславного человечка, считающего себя полновластным «единоначальником». Лицемерно говоря своим подчиненным о коллективе, такой руководитель на деле будет подавлять всякую инициативу, приписывать себе заслуги коллектива и на каждом шагу подчеркивать, что он начальник, а остальные подчиненные.

Иван Петрович в Главсовхозе никогда не чувствовал себя членом коллектива. С его мнением не считались и все вопросы решались за его спиной. Никакого уважения к себе он не видел и нередко в его голове бродили невеселые мысли: зачем он высиживает восемь часов за письменным столом и за что ему платят деньги?

В такого рода «коллективах» даже творческие, беспокойные люди быстро затухают, машут на все рукой и превращаются в чиновников.

9. Приказ подписан

Через несколько дней Поликарп Денисович снова вызвал к себе Прохорова, но на этот раз не смотрел на него как удав на кролика.

— Садитесь, Иван Петрович! — вежливо сказал он, указав карандашом на кресло. — Вопрос такой… Вам придется выехать в район на обследование.

— Куда?

— В Заречинский совхоз. Соберете сведения по посевной, посмо́трите, как они выполняют последние наши указания по агротехнике раннего картофеля и в каком состоянии стадо после зимовки. Ясно?

— Поликарп Денисович, но в коровах я не разбираюсь… у них племенной скот…

— А чего там разбираться! Живы коровы, молоко дают, этого достаточно. Ничего, ничего! Не боги горшки обжигают. По своей части познакомьтесь — что им спустил трест? Зайдите в парк и выясните, как обстоит дело с тракторами, у меня есть сведения, что из пяти тракторов отремонтирован только один. Любимову скажите, что я ему голову оторву, если он с картофелем затянет! Чтобы к десятому мая закончить!

— Хорошо.

— Приказ о командировке я подписал. Можете получить документы и деньги. Выезжайте вечерним поездом…

— Сегодня? — удивился Иван Петрович.

— Да. Сегодня.

Иван Петрович пристально посмотрел прямо в глаза начальнику, вспомнил свой разговор с Угрюмовым и вдруг неожиданно твердо сказал:

— Нет! Сегодня я не успею, я поеду через два дня, то есть в четверг.

Теперь пришла очередь удивляться Поликарпу Денисовичу. Никаких возражений он не терпел вообще, а тем более от такого незаметного и незначительного работника, как Прохоров. Особенно поразил Куликова тон этого возражения. Подчиненный разговаривал с начальником как равный с равным!

— То есть, как это в четверг? — сильно покраснев и с трудом сдерживая себя, проговорил Куликов. — Приказ подписан.

— Придется переделать, Поликарп Денисович, — слегка побледнев, пролепетал Иван Петрович.

— Да вы что… Что это за разговоры!.. Вы думаете, с кем вы говорите, товарищ Прохоров?

— Очень сожалею, Поликарп Денисович, но я не могу… у меня, как бы это сказать… дома есть дела, — все больше бледнея, заикаясь и путаясь, говорил Иван Петрович. — Могу выехать только в четверг.

— При чем тут дом! Вы находитесь на государственной службе, и извольте подчиняться!

Иван Петрович снова взглянул на красное от негодования лицо начальника, набрал полную грудь воздуха, но вместо слов только покачал головой: спорить и возражать он был уже не в состоянии.

Видя такое упорство, Поликарп Денисович резко встал из-за стола и вышел из кабинета.

Иван Петрович понял, что Куликов отправился к «самому», сообщить о невероятном случае в Главке. Проводив начальника глазами, он положил руки на дрожащие от волнения коленки, опустил голову и стал покорно ждать решения своей участи.

В приемной томились посетители, не потерявшие еще надежды попасть к начальнику управления. Некоторые из них сидели на стульях, держа наготове какие-то бумажки, двое беседовали возле окна, а трое, срочно вызванные в Главк и утомленные бессонной ночью в дороге, откровенно спали, прислонив свои головы к карнизу камина. Назначенные для приема посетителей часы подходили к концу, но начальник, как сообщила секретарша, был очень занят и никого к себе не впускал.

И он, действительно, был занят важным делом. Начальник готовился, или говоря точнее, знакомился со своим докладом о весенней посевной.

Завтра его доклад стоял на бюро обкома партии, затем он должен был выехать в Москву, прочитать его в министерстве и, наконец, дать в газету для напечатания.

«Выполняя исторические указания великого вождя народов гениального товарища Сталина, работники и работницы совхозов, агрономы, инженеры, механики, овощеводы, животноводы, полеводы и служащие Главного Управления Совхозов с великой радостью и единодушием приняли обязательства встретить весну…»

Я не буду переписывать весь доклад. Читатели много раз слышали на собраниях, по радио, читали в газетах, а кое-кто и сам писал подобные произведения. Все доклады пишутся по одному шаблону, а поэтому особенного интереса для художественной литературы не представляют.

Алексей Николаевич Харитонов сидел, склонившись над столом, и вдумчиво читал напечатанные лучшей машинисткой управления страницы. Рядом с ним стоял в ожидании вопросов его помощник Вася Калугин, написавший или, как он говорил, составивший этот доклад. Калугин был так молод, что в Главсовхозе все звали его Васей и даже не знали имени его отца.

— Вася, а почему мы планируем будущий урожай в пудах? — спросил Харитонов.

— Так принято, Алексей Николаевич. По традиции! Один миллион пятьсот семьдесят пять тысяч пудов! — с чувством сказал он, выделяя слово «тысяч». — Здорово звучит! А переведите в тонны! Что получится? Жидко. В шестьдесят раз меньше! А вот где мы запрашиваем удобрения, на тридцать четвертой странице, там в тоннах. Чтобы в министерстве не пугались.

— Не возражаю, — подумав, согласился Харитонов и снова углубился в изучение своего доклада.

Видя, что начальник заканчивает чтение раздела о будущем урожае, Вася переложил одну из папок, лежащих на кресле и приготовленных для справок.

— Подожди, подожди! — заметив движение, остановил его Харитонов. — Вот с процентами опять что-то непонятное… Почему для сравнения мы берем сорок шестой год, а не пятидесятый?

— Потому что по сравнению с прошлым годом мы должны повысить урожай только на семь процентов, Алексей Николаевич, а по сравнению с сорок шестым годом на триста двадцать процентов.

— Себя обманываем, Вася…

— Да что вы, Алексей Николаевич! Какой обман? Мы же ничего не завышаем. Вы же сами предупреждали, чтобы с обязательствами совхозов не увлекаться. Хотите знать, что получится, если взять среднюю по соцобязательствам? — сказал Вася, раскрывая папку, где аккуратно были подшиты протоколы собраний.

— А ну их! — отмахнулся Харитонов. — Безответственная публика! Каждый год дают обещания и никогда не выполняют. С них — как с гуся вода…

Ну как тут удержаться от рассуждений? Надо же выяснить, кого имел в виду начальник управления, говоря о гусях. Скорей всего, что к этому разряду относятся не в меру ретивые организаторы соцсоревнований, досок почета, соцобязательств, соцдоговоров и других стимулирующих производительность труда мероприятий. Не учитывая реальных возможностей, эти пустозвоны «мобилизуют» рабочих и служащих на повышение урожая, удоя, прироста, а вышестоящие организации, на основании этих обещаний, составляют планы.

Выслушав замечание начальника относительно гусей, Вася почесал нос.

— Алексей Николаевич, — осторожно сказал он, — но если в обкоме узнают, что мы не приняли во внимание соцобязательств рабочих и, значит, занизили план, будет большой разговор.

— Ничего. В министерстве трезво относятся к этим бумажкам, — успокоил его Харитонов, и откинулся на спинку кресла. — Даже самая красивая женщина не может дать больше того, что она имеет, — шутливо напомнил он французскую поговорку, но тут же спохватился: — Да! Кстати… Двадцать страниц я прочитал — и ни одной цитаты! Подбери-ка что-нибудь. Хорошо бы для раскраски какую-нибудь литературную выдержку…

— Вроде красавицы?

— Нет, нет! — с улыбкой возразил Харитонов. — Что-нибудь посерьезней. Салтыкова-Щедрина, Гоголя…

— Они же сатирики!

— Ничего не поделаешь. Хозяин цитирует Щедрина, значит и нам надо равняться…

В этот момент дверь кабинета распахнулась и вошел Куликов.

— Ты что, Поликарп Денисович? Что-нибудь срочное?

— Да. Ваше распоряжение я выполнил, Алексей Николаевич, но Прохоров отказался ехать в Заречинский…

— Отказался? — с удивлением протянул начальник.

— Отказался ехать сегодня, — поправился Куликов. — Заявил, что по семейным обстоятельствам может выехать только в четверг.

— A-а! Ну в четверг, так в четверг. Его дело!