Дела давно минувших дней (Повести)

— Вот я тебя и спрашиваю, где эти магазины? Куда в среднем завезли вашу картошку?

— Надюша, при чем тут мы? Магазинами ведают другие организации…

Подобные разговоры обычно ничем не кончались, и каждый оставался при своем. Иван Петрович на основании документов точно знал, какое количество продукции поступило в продажу для населения, а Надежда Васильевна по опыту знала, что в продаже такой продукции нет.

Раньше Иван Петрович не придавал серьезного значения критическим замечаниями жены, относя их за счет плохого характера, но сегодня почему-то задумался.

В самом деле! Совхозы пригородного треста давно уже сдавали ранние овощи, и парниковой редиски, например, было выращено по две целых и двадцать восемь сотых штуки на человека. Он знал это по документам, и раза два ему привозили агрономы несколько штук редиски сорта «ледяная сосулька» на пробу. Но где она? Может быть, действительно, жена права и их продукция гниет где-то на складах, продается по спекулятивным ценам на рынке или знакомым, как говорил Коля, «по блату», с черного хода. Странно, что этот вопрос никого в Главсовхозе не трогал. Все считали, что их дело управлять, планировать, спускать кредиты, сдавать продукцию и получать оправдательные документы, а куда денутся плоды совхозных трудов — за это отвечали другие.

Мне кажется, что как раз над этим вопросом и задумался Иван Петрович, после того как выслушал ядовитое замечание об огурцах. Но, может быть, я ошибаюсь. Между планирующим отделом Главсовхоза, где работал Иван Петрович, и совхозами была дистанция такого размера, что ни он, ни его начальник даже не представляли, с каким чувством рабочие совхозов готовят парники, сеют, ухаживают и, наконец, собирают урожай. Чувствами плановый отдел не занимался. Творческий порыв, потрепанные нервы, пролитый пот и торжество успешной работы… Ничего этого в номенклатуре планового отдела не числилось и заменялось одним понятием — рабсила.

Пообедал Иван Петрович молча, прочитал свежую газету, затем, как всегда, устроился у окна и взялся за лобзик.

— Надя, а где Николай? — спросил он неожиданно строгим тоном.

— Пошел к приятелю уроки учить.

— А тебе не кажется, что он нас обманывает?

— Коля обманывает?! — удивилась она. — Меня? С какой стати?

— Видишь ли, в чем дело… Если бы он действительно каждый день учил уроки, то получал бы отметки выше двоек…

— У него есть и тройки.

— А ты думаешь, что он не может учиться на четверки и пятерки? Неужели он такой тупой…

— Что значит «тупой»? Коля очень способный мальчик, одаренный, но в школах сейчас такие программы, что можно с ума сойти.

— Но ведь другие дети учатся на пятерки и даже получают золотые медали, — невозмутимо продолжал Иван Петрович.

— А зачем нам золотая медаль? Ну ее!.. Пускай ребенок будет лучше здоровым… А к чему ты завел этот разговор?

— Я думаю о том, что не делаем ли мы ошибки… не слишком ли много воли мы ему даем? По существу, он у нас безнадзорный…

— Не говори глупости! У него есть мать и отец. Не то что у других детей. Как он может быть беспризорным?

— Не беспризорный, а безнадзорный, — поправил Иван Петрович.

— Это все равно! Коля у нас воспитывается свободным. Так и должно быть! Я всегда была за свободу. Когда детям все запрещают, из них воспитываются рабы! Ты хочешь, чтобы он стал рабом? Да?

Иван Петрович понимал, что возражения жены основаны на какой-то неизвестной ему педагогической теории и не решался опровергать передовые идеи, но «новый дух», вселившийся в него после встречи с Угрюмовым, не хотел сразу сдавать позиции.

— Свобода — это, конечно, хорошо, — задумчиво произнес он. — Пускай делает, что ему нравится… Ну, а если ему захочется по карманам шарить? — спросил Иван Петрович и, видя, что жена не поняла, пояснил: — Воровать!

— Да ты в своем уме! — возмутилась Надежда Васильевна. — Как ты смеешь оскорблять своего родного сына!.. Это надо же!

— Подожди, Надюша… Поговорим спокойно. Я совсем не думаю, что он уже ворует. Я только говорю о том, что вдруг ему захочется… Попадет в плохую компанию…

— Да с какой стати ему воровать! Я же даю деньги на эскимо, на кино. Воруют только те, у кого нет денег.

Логика Надежды Васильевны была железная, она легко доказала мужу, что если родители отказывают ребенку в невинных удовольствиях, то тем самым и толкают на путь воровства. К этому она прибавила, что нужно быть очень плохим отцом и совершенно не любить своего ребенка, чтобы возводить на него такие поклепы.

Спорить с Надеждой Васильевной, как видите, было трудно. Иван Петрович терпеливо выслушал все до конца и вернулся к исходному положению.

— Мы с тобой начали говорить о свободе… Мне кажется, Надюша, что ты не совсем верно понимаешь это слово…

— Где уж мне! Я институтов не кончала!

— Свобода — это совсем не значит «делай что хочу»! Человек живет в обществе и должен считаться с другими людьми…

— Например, с тобой! — перебила его Надежда Васильевна. — Ты только о себе и думаешь…

После этого замечания Иван Петрович с грустью посмотрел на жену и прекратил бесполезную дискуссию.

Если читатель думает, что Надежда Васильевна всегда была такой, и в таком духе разговаривала с мужем, то это неверно. В тридцатых годах нашего столетия Надежда Васильевна была прелестным, наивным созданием, восхищавшим не только Ивана Петровича. Звали ее тогда Надюша, Наденька, Наточка и даже Чуточка. Пухлые губки Наденьки произносили такую очаровательную чепуху, что мало кто из молодых людей, окружавших ее, мог остаться равнодушным. У Наденьки было много воздыхателей и поклонников, или как их между собой называли подруги — «ухажеров», но, по воле судьбы и назло своей матери, выбор ее остановился на Иване Петровиче.

Может быть, грусть, застывшая в глазах Ивана Петровича, как раз и объяснялась тем, что он вспомнил тридцатые годы и образ милой, прелестно-наивной девушки, не дававшей ему когда-то ни спать, ни есть, ни заниматься. Была ли это любовь? Вероятно, да! Во всяком случае, это было новое, сильное, неизведанное чувство, захватившее обоих. А следовало ли им жениться? Над этим вопросом молодые люди обычно не задумываются. Какие могут быть сомнения! Если пришла любовь, то значит нужно оформить ее браком. И чем скорей, тем лучше. В те неповторимые дни обоим казалось, что счастье будет продолжаться бесконечно, и чувство их так велико, что его хватит на весь мир… Так оно казалось когда-то… почти двадцать лет тому назад.

Что же все-таки случилось? Когда и кто перевоспитал Надюшу в то, что мы видим сейчас? К сожалению, на этот вопрос не только академия педагогических наук, но даже народная мудрость не может ответить. Русская поговорка честно и с явным недоумением спрашивает: «Все девки хороши, откуда злые жены берутся?»

5. Дама пик

Вторник, среда и четверг прошли для всех служащих Главсовхоза незаметно, но в душе Ивана Петровича они пробороздили глубокий след. Все эти дни он был молчалив, много и сосредоточенно думал, присматривался к посетителям и каждый раз, когда в комнату входила незнакомая женщина, вздрагивал. Необычное состояние Прохорова не ускользнуло от внимания Зиночки.

— Иван Петрович, что с вами? — лукаво спросила она, когда начальник отдела вышел к начальнику Главка с докладом.

— Со мной?.. А что такое со мной?

— Вы что-то переживаете…

— Да нет… ничего особенного. С сыном неважно… Не любит учиться, а меня это беспокоит.

Ответ Ивана Петровича вполне удовлетворил любознательность секретарши. Среди женщин Главсовхоза Прохоров считался хорошим трезвым семьянином, не позволявшим себе никаких дополнительных удовольствий, это мнение сложилось потому, что было точно установлено — «подкожных» денег Иван Петрович не имеет и всю получку отдает жене.

Прошу извинения у женатых мужчин, но я обязан дать пояснение. «Подкожными» деньгами назывались те деньги, что под каким-нибудь предлогом утаивались от жены для личного потребления, чаще всего на выпивку.

— Ой! С детьми сейчас никакого сладу нет! У моей двоюродной сестры сын в пятом классе… — затараторила Зиночка. — Вы даже не представляете, как ей трудно! Каждую неделю вызывает директор школы и жалуется…

Высказав несколько соображений о проблемах воспитания, она вернулась к прерванному занятию. А дел у секретарей много. Главсовхоз изготовлял и выпускал в свет громадное количество бумажек, и между отделами шло соцсоревнование за качество. Каждая исходящая: директива, приказ, распоряжение, указание, пояснение, наряд, напоминание, ответы или даже просто сведения, особенно если они подписывались начальником Главка или адресовались в Москву, редактировались весьма тщательно. Начальник был человек образованный и требовал грамотности, он добился того, что все секретари, по собственной инициативе, обзавелись орфографическими словарями и разработали образцы своей продукции. Надо сказать, что после того, как на производственном совещании обсудили вопрос о качестве исходящих, талант Зиночки развернулся во всю широту, и она заняла одно из первых мест среди секретарей. Сравнивать ее могли только с секретаршами самого начальника Главка. Зиночка первая купила словарь, первая разработала образцы, причем ей удалось создать не только показательно-грамотные фразы, но даже и интонацию. Так бумажки, отправляемые в министерство, имели тон вежливо-сдержанный, наполненный чувством достоинства и, конечно, почтения. Бумажки трестам составлялись в более холодных, непреклонных, лаконических выражениях, совхозам же писали категорические, требовательные, не признающие никаких возражений приказы.

Я думаю, что читатель имеет только общее представление о том, что такое секретарша и какое она имеет значение… Начальник без секретарши — не начальник. Это беспомощный, жалкий, малоавторитетный человек. Всякому, кому только вздумается, без доклада может к нему зайти и начать разговор, к которому он не подготовлен. Некому соединить его по телефону, и он даже не в состоянии закурить, если у него не окажется спичек. А кто будет оформлять его распоряжение на бумаге? Кто вызовет к нему нужного сотрудника? Кто даст ему необходимую справку?.. Нет, что бы там ни говорилось, а хорошая секретарша — это половина начальника. Немалое значение имеет и внешность секретарши. Внешность секретарши должна соответствовать внутренним качествам начальника, а поэтому Зиночка могла бы удовлетворить очень взыскательный вкус, и удивительно, как Иван Петрович оставался равнодушным к ее прелестям. Невысокого роста, но на высоких каблуках, Зиночка ходила плавно, словно перекатывалась с места на место. Светлые волосы она заплетала в косы и укладывала на голове в виде кокошника. Пышный бюст, пухлые щечки и губки — не потеряли ее свежести. Высокий мелодичный голос, большие глаза, чуть вздернутый носик…

Михаил Михайлович Столбоворотов, юрисконсульт Главсовхоза, тот самый, что проиграл пуговицы, среди мужчин называл Зиночку «мешок с арбузами». Прозвище не пристало к секретарше, но совсем не потому, что различные выпуклости ее тела не походили на арбузы, выпирающие из мешка. Просто все мужчины Главка прекрасно понимали, чем вызвана злость юрисконсульта. Дело в том, что Столбоворотов имел прочную славу неисправимого донжуана, и если верить словам, то достаточно одного его взгляда, как любая из женщин мгновенно теряла голову. По-видимому, Зиночка оказалась каким-то непонятным исключением из этого правила и, несмотря на очень выразительные взгляды и вздохи юриста, осталась к нему совершенно равнодушной… Ну, а что касается остальных женщин, то я, конечно, не могу поручиться.

В конце рабочего дня Михаил Михайлович вышел на площадку лестницы. Здесь он увидел интересную молодую женщину, стоявшую против диаграммы, где в доступной форме и даже в красках были изображены показатели соцсоревнования по трестам. По всей вероятности, нарисованные на диаграмме коровы, свиньи, куры, бидоны, овощи мало интересовали даму и ее появление не имело отношения к производственным успехам трестов. Внешность посетительницы произвела на юрисконсульта настолько сильное впечатление, что он мгновенно преобразился. По мере возможности Столбоворотов выпятил могучую грудь, расправил плечи, втянул животик, отчего фигура его приобрела стройный, как ему казалось, вид. В глазах его, на губах заиграла обольстительная улыбка. Небрежной, чуть развалистой походкой он подошел к даме и вкрадчивым голосом спросил:

— Прошу извинить, но я вижу, вы в затруднении. Долг призывает меня прийти вам на помощь. Здесь помещается Главсовхоз…

— Да, я знаю, — ответила дама.

— Ах, так! Мне показалось, что вы ошиблись этажом. Вы к нам по делу?

— Да. У меня личный вопрос. Мне нужен Иван Петрович Прохоров…

Михаил Михайлович прекрасно знал Ивана Петровича, но почему-то сделал вид, что впервые слышит эту фамилию.

— Прохоров!?. Позвольте, позвольте… кто же у нас Прохоров?

— Плановик, — подсказала дама.

— Возможно, возможно… вполне возможно. Иван Петрович Прохоров. Знакомая фамилия… Так вы хотите, чтобы я разыскал Прохорова и сообщил ему, что его ждет очаровательная посетительница?

— Если это вас не затруднит…

— Ради вас, сударыня, я готов забыть все свои дела… Иду на розыски!

Юрист приложил руку к сердцу, сделал поклон и, повернувшись, пошел не оглядываясь все той же легкой, небрежной походкой.

Не будем останавливаться и разбирать, как отнеслась дама к некоторой старомодной изысканности поведения и слов Столбоворотова, заимствованной им из литературы, отнюдь не юридической. Об этом мы узнаем дальше.

Войдя в комнату, где занимались плановики, юрисконсульт обратился к Прохорову игривые тоном:

— Иван Петрович! Кто бы мог думать! Кто бы мог подозревать!

— А что такое? — с удивлением спросил Иван Петрович.

— У вас такие знакомые… Идемте, идемте! Неудобно даму заставлять себя ждать, а тем более в прихожей…

С этими словами юрист взял недоумевающего Ивана Петровича под руку и повел к выходу.

— Вот вам и Иван Петрович! — сказал юрист. — Вы с таким нетерпением хотели его видеть, что я счел бы преступлением малейшее промедление со своей стороны…

— Благодарю вас!

— Помилуйте!.. Стоит ли благодарности такой пустяк! Считаю своим долгом…

Михаил Михайлович сказал еще несколько любезных, переходящих местами в комплименты фраз, и убедившись, что Иван Петрович не собирается знакомить его со своей дамой, вынужден был вернуться к себе.

— Пойдемте туда… — кивнув головой, сказала дама, проводив глазами юрисконсульта.

На площадке лестницы, возле лифта было светло. Прислонившись к перилам, дама быстрым и понимающим взглядом окинула Ивана Петровича с головы до ног, и улыбнулась.

— Будем знакомы! Меня зовут Клавдия Евгеньевна, а проще — Лола. Так называют меня коллеги по сцене. Можете и вы так звать…

Говоря это, она открыла свою сумочку и, вместе с платком, вытащила маленькую пасьянсную карту. Повернув ее лицевой стороной к Ивану Петровичу и убедившись, что он разглядел напечатанную там пиковую даму, спрятала ее обратно.

— Вы кончаете работу в шесть? — спросила она.

— Да, — с трудом от волнения проговорил Иван Петрович.

— Вас не задержат?

— Н-нет…

— Хорошо, я пойду сейчас в сквер у Казанского собора и буду вас ждать. Надеюсь, вы узнаете… Посмотрите на меня как следует, Иван Петрович, и запомните, — сказала она, но прежде чем уйти, спросила: — Кто этот болван, который ходил за вами?

Ивана Петровича несколько покоробила такая обнаженная характеристика сослуживца, но он не стал его защищать.

— Это наш юрисконсульт.

— Удивительный болван! Так я вас жду…

До конца работы оставалось полчаса, и все это время Иван Петрович посвятил тому, чтобы собраться с мыслями и, что называется, взять себя в руки. Надо сказать, что этому сильно помогла Зиночка. Как только он вернулся назад и сел за свой стол, между ними завязался разговор.

— Кто это к вам приходил, Иван Петрович?

— Так… одна знакомая. Дальняя родственница.

— Артистка!

— Почему вы так думаете?

— Это же сразу видно! Артистки, во-первых, очень мажутся… Между прочим, светлый кирпичный тон ей идет. Потом этот разрез на юбке и чулки с пяткой…

Иван Петрович взглянул на Зиночку и в глазах его не трудно было прочесть изумление. Оказывается, Зиночка успела под каким-то предлогом сходить в приемную начальника и по пути бросить короткий взгляд на посетительницу. Оказывается, одного этого взгляда было достаточно, чтобы увидеть разрез на юбке, хотя Лола была в пальто, и чулки с какой-то пяткой, хотя Лола стояла к ней лицом, и кирпичный цвет помады на губах, и многое другое, что она увидела, поняла, но по каким-то соображениям не сказала Ивану Петровичу. Вот вам яркий пример того, насколько женщина наблюдательней и проницательней мужчины. Иван Петрович, например, ничего этого не видел.

6. Коньяк «Юбилейный»

В сквере, возле Казанского собора, на скамейке сидела интересная молодая женщина и, щурясь от яркого солнца, с явным удовольствием наблюдала за играющими детьми. Большая куча песка была очень подходящим материалом, и малыши развернули грандиозное строительство. Два мальчика, в разных концах кучи, копали туннель. Сосредоточенно сопя, они засовывали руки до плеча, выгребали песок и, по всем правилам, скоро должны были встретиться. Несколько девочек набирали песок в ведерки и уносили его в сторону. Здесь у них была организована «фабрика-кухня» и шла стряпня всевозможных куличей. Слева от строителей туннеля в одиночку трудился круглый как шарик, раскрасневшийся карапуз. У него был построен дом и он обносил его забором, сгребая и прихлопывая песок ладошками.

В это время по дорожке на трехколесном велосипеде, гудя и шипя как паровоз, к куче подъехал мальчик. Несколько секунд он смотрел на мирное строительство, но вдруг с воинственным криком соскочил с велосипеда и взбежал на песок. Туннель рухнул. Затем он двумя пинками сломал дом, перебежал к девочкам и растоптал их куличи.

Женщина, возле которой остался велосипед и которая видела всю эту сцену, поймала мальчика за руку, когда тот собирался уехать.

— Ты зачем это сделал? — спросила она.

— Пусти-и! — плаксиво закричал пойманный. — Я маме скажу… Мама! Чего она пристает…

Откуда ни возьмись появилась солидная дама и как взъерошенная клуха, защищающая своего цыпленка от ястреба, набросилась на женщину.

— Оставьте сейчас же ребенка! Какое вы имеете право!

— Дело в том…

— Оставьте его! Грязными руками хватает ребенка…

Но тут на помощь пришли возмущенные за своих детей мамы и началась дружная перебранка…