Помоги проекту - поделись книгой:
– Звонил Виталий. Жанна беременна.
«Жанна беременна… Жанна из Таллинна беременна… Жанна из Таллинна беременна Инной… или Иннокентием?..»
Мне не позвонил. Пришлось бы спрашивать, как я себя чувствую.
Что сказать по поводу этой новости? Что ребенок не увидит деда?
– Прекрасно.
Он вспомнил свою мечту и спросил:
– Мальчик?
– Слишком маленький срок.
«Какая разница, кто никогда не увидит дедушку – внук или внучка?.. Интересно, кому важнее, чтобы у него был дед – Инне или Иннокентию?»
Что за чушь лезет в голову… Попал в ритуальную колею – не выбраться. Теперь твоя очередь о чем-нибудь спросить.
– Как у тебя на работе?
– По-прежнему, без изменений.
О чем еще спросить?
Ветер усилился, тени забегали по потолку быстрее.
Нина вернулась к себе и тихо заплакала – Никита все равно не видит. Лежала и плакала. Потому что ничего нельзя сделать. Потому что эта зараза расползлась повсюду, добралась до костных тканей. И потому что Никита еще совсем молодой. И потому что она тоже еще молодая. И потому что совершенно выбилась из сил. И потому что появился Аркадий…
Никита заснул. Она поняла это по его ровному дыханию.
Вытерла слезы краем пододеяльника.
Аркадий… Он сам к ней подошел. Наверное, что-то почувствовал в ее взгляде, готовность, что ли. Два года пялился с тех пор, как впервые увидел в столовой. Дождался, наконец.
«Я давно разведен, моя холостяцкая квартира в твоем распоряжении».
«Не нужна мне твоя квартира. И ты мне не нужен. Повезло тебе, что природа вложила в меня слишком много желания, можно было и поменьше», – думала про себя.
Старалась отвлечься. Не сразу, но стало получаться. Сконцентрировалась только на своей потребности, научилась просто использовать. Использовала и уходила.
«Прошу тебя, это в первый и последний раз. Впредь – никаких подарков. И никаких застолий, ни до – ни после».
«А цветы?»
«Я же сказала».
Уходя, благодарила: «Спасибо».
Он не мог к этому привыкнуть. Что-то вообразил себе и жил с этими приятными глупостями. Иногда приставал с вопросами, надеялся на взаимность. Но ей было наплевать на его заблуждения, она ничуть не подыгрывала ему, не собиралась продлевать его иллюзии, не могла и не хотела.
«Ты меня любишь?»
«Нет».
«Нисколько?»
«Нисколько».
«Зачем тогда приходишь?»
«Чтобы переспать».
4
По стеклу захлопала москитная сетка. Так с лета и не сняли – не до того. Захотелось спуститься во двор, постоять на ветру, окунуться в желтую вьюгу – сегодня она навещала его во сне. Посмотрел в окно. С кровати снизу-вверх наискосок можно было видеть лишь голую верхушку липы.
У него появилась идея, и он дернул шнурок звонка. Вошла сиделка Надя. Она еще утром обратила внимание, что он очень бледен. Он всегда был бледен, но не до такой степени. Из-за этой бледности его седые, курчавые после химии волосы казались темнее обычного. И вставленная в ухо гарнитура была сегодня особенно черной.
Надя наклонилась к нему, засунула сноровистые руки под поясницу, что-то проверила-поправила и после, широко раздвинув веки, заглянула ему в глаза.
– Потерпи, соколик, скоро уколю.
– Потерплю, – тихо сказал он. – Сделаем одно нехитрое дело?
Она улыбнулась.
– Да хоть бы и хитрое, Никита Николаевич. Мы его с вами все равно перехитрим.
«Не сиделка, чудо какое-то. Где ее Нина нашла?»
– В прихожей есть зеркало… Не на стене… в шкафу на двери… Чтобы снять – немного подними вверх…
Она кивнула, ожидая, когда он закончит мысль.
– Поставь на подоконник… в дальнем углу.
Надя наклонила голову набок.
– Не пойму – зачем это?
– В окно буду смотреть.
– Как это в окно?
– Угол падения… – Никита Николаевич задумался, вспоминая… – равен углу отражения.
Она шумно вздохнула и пошла за зеркалом. Поставила его на подоконник и прислонила к стене.
– Нет, наоборот… Наклони от стены.
– А держаться как будет? – удивилась она.
– Ты подопри его спереди… чем-нибудь… Можно книгами.
Надя ушла в гостиную и вернулась со стопкой книг.
– Чехова выбрала… коллегу… Край зеркала разверни к окну… достаточно.
Надя подошла к кровати, присела на корточки и склонила голову к Никите Николаевичу. Хвостик пушистых щекочущих волос упал ему на лицо, грудь придавила руку под одеялом. От нее приятно пахло простенькими духами и хорошим мылом, которым пользовалась жена.
– И что ты, соколик, отсюда с подушки увидишь? – посмотрев в зеркало из склоненного положения, спросила она. – Ветер ветки гнет да листья гоняет.
Никите Николаевичу захотелось, чтобы Надя задержалась в таком положении, не уходила сразу. Хотелось чувствовать ее шелковистые волосы и тепло мягкой груди.
– Лучше, чем обои разглядывать… спасибо… все ты с душой делаешь.
– Нет, Никита Николаевич, душу я себе оставляю.
«А она ласковая, наверное. И губы у нее сочные и красивые», – подумал он, глядя на сиделку.
Под взглядом Никиты Николаевича Надя смутилась. Решила, что сказала про душу что-то нехорошее и поспешила объясниться.
– Не потому, что жадная, поделиться боюсь – нет. Просто с душою подходить – с вами и года не протянешь, свихнешься. С вами надо немножко черствой быть, понимаете?
«И это она рассказывает практикующему хирургу».
Моргнул ей в ответ.
– Но вы не волнуйтесь, Никита Николаевич, я делаю все как надо, чтобы вам как можно лучше было.
Попросил вдруг:
– Можешь меня поцеловать?
– Поцеловать? Конечно, могу, – откликнулась она. – Вас куда? В губы? В лоб? В щечку, если хотите.
Она присела на кровать и поцеловала его в уголок губ. После грустно улыбнулась.
– Плакали опять?
Он замотал по подушке головой.
– Не обманывайте, губы соленые… Чего только вы болящие не просили у меня за двадцать лет. Любви все хотят – и больные, и здоровые.
– Ты и любовь можешь дать?
– Если просят – почему же не дать? Это первейшее лекарство ото всего. – Щеки у нее порозовели. – Ну, лежите тут, Никита Николаевич, смотрите на свои листья.
Одернув юбку, она вышла из комнаты.
Он смотрел на желтую вьюгу, на вяз в углу двора и мечтал об уколе – было больно нестерпимо. В какой-то миг ему даже померещилось, что этот старый вяз из зеркала проник к нему внутрь и начал там прорастать, своими кривыми узловатыми ветками безжалостно разрывая ткани на своем пути…
Прошло невообразимо много времени, когда, наконец, появилась Надя.
– Поворачиваться на бок не будем, так уколю.
Как он обрадовался… И поворачиваться не придется, и Надя сейчас сделает укол, и боль скоро отступит.
Во входной двери заворочался ключ.
– Кажется, Нина пришла, – сказал он.
Надя поправила одеяло.
– До свидания. Постарайтесь уснуть.
Из прихожей раздался голос жены:
– Никита! Надя! Как вы тут без меня?
5
Боль изводила невероятно, вытесняя всякую мысль о чем-либо кроме самой этой боли и превращая его в страдающее безмозглое животное. Но мысли все-таки посещали Никиту Николаевича. Он их не пытался ни вызвать – ни после задержать. Он этим процессом не управлял. Он почти ничем уже не управлял. Мысли пробивались в сознание помимо его воли, забирали на себя внимание, затем исчезали, иногда возвращались.
Подошла Надя. Он заморгал. Она наклонилась к нему совсем близко – иначе не услышать.
– До тебя… у меня была… одна единственная женщина… моя жена… Нина.
Надя отстранилась, вздохнула печально, покачала головой.
– Ваша жена и есть ваша единственная женщина, Никита Николаевич. Вы что—то путаете, Никита Николаевич.
Подождала – ответит ли? Он закрыл глаза. Она оставила его.
Обрывочно обдумывал ее слова на фоне жуткой боли…
Недолго уже… Жалко все и всех… Не себя, а мир – без меня… Без меня не пустой, но… обедненный… Весь мир будет здесь, а я буду там… Как они без меня?..
Уйти без свидетелей, зачем им присутствовать?.. Вот только сказать бы, что люблю, и тихо уйти…
Стал думать, как все устроить. Пока думал, десять раз терял мысль.
Надя принесла воду. Он заморгал – она склонилась над ним.
– Звонила Нина… Через десять минут будет… Можешь идти.
– Спасибо, Никита Николаевич. Что-то я сегодня устала с вами больше обычного. Вам ничего не надо?
Поделиться книгой: