Закон войны

Из бронетранспортеров успели выпрыгнуть лишь несколько человек. А потом один за другим раздалось несколько сильных хлопков… И следом – мощный взрыв.

Один их «Ханомагов» просто разворотило. Он, как распустившийся стальной цветок, раскрылся рваными листами брони. Ну да, в него мы сгрузили несколько ящиков с гранатами, которые сейчас и сдетонировали. Над вторым бронетранспортером просто взметнулось пламя, из которого вывалился боец, горящий словно факел. По ходу, запасные канистры с бензином полыхнули…

А потом грохнуло так, что аж сами фрицы присели. Одна из гранат прилетела в наш грузовик, набитый продовольствием, оружием и боеприпасами – и, упав на тент, рванула.

И следом за ней – все, что было под тентом.

На подобное я всегда реагирую раньше, чем до мозга дойдет, что случилось. Я упал на живот, выдернул из кобуры «вальтер», и прострелил головы двум ближайшим фрицам. Ничего так немецкая машинка, довольно точно работает даже без пристрелки. Жаль, патронов в ней осталось только шесть штук, да еще один магазин в накладном кармане на кобуре, – и на этом моя огневая мощь заканчивается.

Я бросил быстрый взгляд вбок.

Хреново…

Раскинув руки, опрокинулся на спину один из моих бойцов – какой-то меткий фриц вогнал ему пулю точно в низ каски, которая на таком расстоянии при прямом попадании из винтовки шьется словно бумажная. А я и выстрелить не могу, потому как не вижу врага за спинами пленных, что после взрыва присели на корточки, обхватив головы руками. Блин, пацаны совсем, лет по двадцать. Чего удивляться? Позавчера было мирное небо над головой, а сейчас – ад на земле. К тому же враги во врагов стреляют, поди пойми, что происходит… Героизм – он постоянным не бывает. Для него вспышка нужна, искра, которая, как в танке, запустит двигатель – и тогда машина попрет вперед, давя все на своем пути. А без этой искры любой танк – это просто бесполезная груда железа.

И я выдал эту искру. Сбросил с головы немецкую фуражку, вскочил на ноги, сорвал с себя фашистский китель, под которым была гимнастерка офицера НКВД, и заорал:

– Бойцы! В атаку!!! За Родину!!!

И ринулся вперед, продолжая орать на ходу:

– Бей врага, ребята! Вали уродов!!! – тут же подав личный пример.

Офигевший от моего превращения показавшийся у меня на пути немец с винтовкой попытался направить на меня оружие – но на секунду опоздал. Я ладонью отбил ствол в сторону, от души с ноги заехал фашисту сапогом по колену, а когда фриц согнулся, рубанул локтем по позвоночнику сверху вниз, вложив в удар весь вес своего тела. С приседом, словно дрова рубил.

Можно было, конечно, выстрелить, патронов в пистолете хватало. Но мне надо было безоружным пример подать как действовать.

И – сработало! Зажгла моя искра двигатель! Я прям увидел, как отрешенная беспомощность в глазах пленных моментально сменилась лютой яростью…

Они все почти одновременно бросились. С голыми руками. Босые, избитые, в рваных солдатских рубахах – на вооруженных фашистов. Да, те стреляли, кололи штыками – но наших было больше.

Не обращая внимания на раны, на кровь, из них хлещущую, пленные убивали своих мучителей. Страшно убивали. Молотя кулаками, выдавливая пальцами глаза, впиваясь зубами в горла, мерзко воняющие одеколоном, которого немцы на себя не жалели…

Если меня спросят, что мне больше всего запомнилось в этой бойне, я скажу – звериный рык парнишки, пальцами разрывающего рот фашиста…

И запах.

Жуткая смесь вони ядреного пота, сладковатого запаха крови и грубоватого аромата этого треклятого немецкого одеколона…

Я тоже дрался. Экономя патроны, ткнул стволом в морду какого-то фрица, чуть большой палец себе не вывернул. Но почувствовал рукой, как ствол проламывает кость за выбитым глазом, так что выстрел сэкономил. Другому рукоятью пистолета в подбородок наотмашь заехал. Тоже нормально вышло, нокаут.

А вот третий меня чуть штыком не пропорол, сволочь… Но – повезло. Мне. А не невысокому парнишке из моего отряда, который под штык поднырнул и на всю длину принял его грудью. И осел мешком на землю, схватившись за ствол и не давая фрицу выдернуть винтовку. Тот по инерции вперед шагнул – и тут я его по горлу ножом и полоснул, который до этого под немецким кителем прятал и про который только сейчас вспомнил. А парнишка тот глянул на меня снизу, прохрипел:

– Живи, командир… За Родину отомсти…

И умер, уставившись стекленеющими глазами в небо, черное от чужих самолетов…

К счастью, у фашистов не было автоматов, только винтовки, а единственный пулемет молчал. Те, кто был рядом с ним, уже умерли, а конвоирам было не до него. Надо признать, дрались они яростно – но куда им было до ярости пленных, которых они обрекли на смерть.

Через несколько минут все было кончено. Немцев просто разорвали голыми руками…

Но дорогой ценой.

Из моего отряда в живых осталось шестеро. Из бывших пленных – треть. Все в крови, своей и чужой. Несколько человек ранены, двое тяжело. И все на меня смотрят…

А я далеко не всесилен, хоть и из будущего. Если в немецкой форме еще имелся шанс и фрицев подчистить неслабо, и разведать, что там «Аненербе» задумало, то теперь был лишь вопрос очень недолгого времени, когда немцы зачистят нас.

Я не винил тех, кто открыл стрельбу и погиб смертью храбрых. Скорее всего, на их месте я поступил бы так же. Но я был на своем, с неподъемным багажом боевого опыта за плечами, привыкший просчитывать целесообразность каждого шага, который на войне в любую секунду может оказаться последним. Поэтому оставалось лишь признать, что моя задумка провалилась… Провалилась по тому сценарию, который я расписал для нее.

Значит, нужно было задействовать новый.

Но сначала я должен был что-то сказать тем бойцам, что смотрели на меня с надеждой…

Увы, не было у меня для них решения. Хотя… Почему нет?

Вариант с переодеванием больше не прокатил бы – униформа практически всех мертвых немцев была залита кровищей. Оно и понятно, когда живое человеческое тело рвут на части, по-другому и быть не может.

Но там, неподалеку от пулемета, стоял грузовик, на котором, по ходу, приехала расстрельная команда. Маловат транспорт для тридцати с лишним человек, но жить захочешь – потеснишься. А еще невероятным образом уцелела штабная машина. Лишь по крылу осколок царапнул, а в остальном без повреждений.

В общем, план у меня созрел мгновенно. Да не план, а, скорее, единственно возможный выход.

– Так, бойцы, – сказал я. – Хватайте оружие какое найдете – и быстро в кузов. Есть кто-то еще, кто грузовик водить умеет?

– Ну я могу, – отозвался один из пленных.

– Значит, найди себе немецкий китель, который поменьше залит кровищей, надевай – и за руль. Те, кто был со мной, – трое в штабную машину, один в грузовик, рядом с водилой. И двигайте на восток, к Киеву. Как до линии фронта доедете, ищите место где поспокойнее – и ночью пробирайтесь к своим, только немецкую форму снять не забудьте. На этом все. Выполнять.

– А ты, командир? – поинтересовался Сапрыкин. Легко раненный в руку, но живой. Надо же, «командир»… А я думал, он меня за тот удар в челюсть до конца жизни ненавидеть будет.

– А у меня тут дело есть, – сказал я, кинув взгляд в сторону городка. И предвидя, что пограничники сейчас начнут протестовать, рыкнул:

– Это не обсуждается! Выполняйте приказ!

* * *

Нехотя, но приказ они все же выполнили.

Я это видел, когда пару раз обернулся на пути к городку. Бойцы довольно оперативно залезли в грузовик, помогая раненым, – и выдвинулись туда, куда я сказал. Вот и ладушки, вот и хорошо. Шансов, что они доберутся до своих, очень немного, но возможность выжить – это всяко лучше, чем гарантированно лечь от немецкой пули в могилу, которую тебя заставили выкопать. Во втором случае по-любому без вариантов, а в первом, глядишь, кому-то и повезет.

На месте короткой, но кровавой битвы я нашел офицерский китель и фуражку, которые сбросил ради поднятия боевого духа бойцов. Без них мой план можно было сразу в расход пускать, причем вместе со мной. А с ними, может, что-то и получится…

Я всегда был полностью согласен с древнекитайской истиной насчет того, что война – это путь обмана. Кидаться при каждом удобном случае грудью на вражьи штыки – это не героизм, а несусветная глупость. Мудрость бойца состоит в том, чтобы убить врага и при этом самому остаться в живых, дабы иметь возможность уничтожить и второго, и третьего. При этом надо помнить, что к врагу неприменимы такие понятия из мирной жизни, как благородство, честь, совесть – и так далее. Ибо единственное, что можно чувствовать к врагу, – это желание его убить.

Любой ценой.

И любыми средствами…

Ближе к городу уничтоженной техники стало попадаться больше. Бойцы Красной армии защищали населенный пункт яростно – но недолго. Стратегически Киев однозначно был важнее, и советские войска отошли к нему. А на поле боя остались несколько сгоревших немецких танков… и гораздо больше наших… И трупы в обмундировании цвета хаки – тут и там. Много трупов, очень много. И ни одного немецкого – своих фрицы уже успели подобрать.

А наших – добить… Штыками, чтобы не тратить патроны. Человеческое тело длинный немецкий штык способен прошить насквозь. Хочешь добить – ударь в сердце и проверни, чтобы человек ушел быстро, почти не почувствовав боли. Но нет, немцы били по-другому. В живот, несколько раз, проворачивая клинок в кишках, словно мешалку в тесте.

Я хорошо видел это по характеру ранений. После такого не выжить, но умирать придется долго. Бой был вчера, но некоторые тела еще не успели окоченеть. Потому что умерли недавно, может, два часа назад, может, меньше… Интересно – зачем убивать так? Откуда эта жестокость к противнику, которого застали врасплох? Как и чем смогли накачать такой ненавистью мозги простого немецкого рабочего, сунув ему в руки винтовку и послав воевать в чужую страну?

Но, как бы там ни было, теперь это уже не простой зарубежный трудяга, а тупая машина для убийства. Бороться с которой можно лишь одним способом…

Я крался по полю, короткими перебежками перемещаясь от одного сгоревшего танка к другому. За броней одной развороченной советской машины мне послышался стон. Прости, солдат, но сейчас я ничем не могу тебе помочь. Я очень надеюсь, что ты найдешь в себе силы выбраться из разбитого танка и добраться до своих. А у меня сейчас другая миссия. Нутром чувствую – важная.

Очень важная…

Сталкерская чуйка аж звенела во мне, когда я наконец добрался до полуразрушенного кирпичного здания и прижался к шершавой стене. Невдалеке слышалась немецкая речь, потрескивал костер, звенели ложки об котелки. Фрицы обедали. Это в плюс. Когда человек ест, он думает о своем брюхе, а не о войне, и это мне очень на руку.

Отдышавшись, я критически осмотрел свою одежду. М-да, видок еще тот. Немцы народ аккуратный, к своему внешнему виду весьма требовательный. А я после боя и путешествия среди грязных останков военной техники походил на офицера, который неделю был в жестоком запое, между приемами значительных доз шнапса отлеживаясь в придорожных канавах.

Ладно…

Я ужом вполз в разрушенный дом и притаился. Хорошее место с темными углами, очень удобными для того, чтобы спрятаться в глубокой тени – или же использовать те углы по иной надобности.

В общем, я не ошибся.

Не прошло и десяти минут, как я услышал похрустывание кирпичной крошки под подошвами сапог. Какому-то фрицу после обеда приспичило отлить, а может, и отложить что-то посущественнее. И для этих манипуляций дом, разбитый бомбой, подходил как нельзя кстати.

Это было хорошо.

Нужду люди привыкли справлять там, где чувствуют себя в безопасности. Ибо в процессе отправления той самой потребности они слушают свой организм, а не то, что творится вокруг, – потому и укромные места выбирают, чтоб от души отдаться процессу. В Легионе нас первым делом учили: гадишь – не зевай, смотри по сторонам да оружие под рукой держи.

Фрицев же, расслабленных ненапряжными европейскими аншлюсами да аннексиями, таким тонкостям явно не учили. Насвистывая «Хорста Весселя», солдат, судя по звуку, прислонил винтовку к стене, расстегнул штаны, послышалось журчание. Нормальный такой звуковой фон, чтобы тихонько, стараясь не хрустнуть осколком кирпича, попавшим под подошву, подкрасться и встать сзади.

Я дождался, пока журчание потихоньку сошло не нет – на фига мне мокрые штаны? – после чего похлопал немца по плечу.

– Der scheiß, – добродушно ругнулся немец, видать, решив, что это кто-то из своих решил подшутить.

И обернулся.

Этого я и ждал, уже заранее замахнувшись. И когда в полумраке обозначилось светлое пятно, ударил со всей силы.

Мощный нож канадского типа не подвел. Я ладонью почувствовал, как он легко прошел через глаз, с легким хрустом проломил слезную кость и вошел в мозг. Но поскольку от таких ранений сразу умирают только в кино, я, орудуя ножом как рукоятью, с силой повернул голову немца, прижал ее затылком к стене и свободной рукой одновременно зажал рот убиваемому.

Моя предосторожность не оказалась лишней. Фриц забился в агонии, одновременно из его легких вырвался нехилый предсмертный хрип, который вполне могли услышать снаружи. Но не услышали, пасть врагу я зажал крепко. Немец дернулся еще несколько раз – и умер.

Нож я выдергивать не стал – еще не хватало, чтоб содержимое головы убитого хлынуло на китель, который был мне нужен чистым. Поэтому я аккуратно опустил труп на пол и быстро его раздел, благо штаны расстегивать не надо было.

Надо сказать, с амуницией у немцев было все неплохо. Много ее было, той амуниции, которую в походе пехотинец таскал на себе, словно нехило груженный вол. Но в городе немцы чувствовали себя расслабленно, похоже, на несколько дней тут остановились, потому убитый мною фриц был налегке. Пилотка на голове, суконный китель, штаны, ремень с подсумками и ножнами от штык-ножа, сапоги. Ну и винтовка у стены с примкнутым штыком. Нормально, не придется с дополнительным снаряжением возиться, носимым на спине.

За время, проведенное в Чернобыльской Зоне, у меня выработался устойчивый навык раздевания трупов. Ну а как иначе? Чужой, а порой и своей кровищей камуфляж зальешь, в грязи извозишь, порвешь местами – где новый брать? У торговцев нулевая униформа астрономических денег стоит, потому проще переодеться бесплатно, сняв одежду с того, кому она уже без надобности.

Потому с переодеванием я справился быстро и почти бесшумно. Мертвого фрица и свой старый шмот накрыл дверью, сорванной с петель взрывом, чтоб не сразу труп нашли, нож канадского типа оставил там же, под дверью – теперь придется маскировки ради обходиться немецким штыком. После этого закинул винтовку на плечо и уверенным шагом вышел наружу.

Город ожидаемо кишел немцами. Некоторые расслаблялись, сидя в теньке, – ели, пили, курили, что-то рассказывая друг другу. Глянешь – вроде люди как люди, пока не вспомнишь наших мертвых солдат с распоротыми животами…

Но многие фрицы работали. В основном – погоняли местных. На одной улице пару грузовиков разгружали люди в гражданском, которых немцы, от души смеясь, подгоняли пинками и прикладами. На другой такие же гражданские разбирали завал – видать, оккупантам улица понадобилась для проезда туда-сюда. Причем работали все – мужчины, женщины, дети. Видимо, один из них то ли оплошность допустил, то ли сбежать решил от непосильной работы – в общем, его труп лежал сейчас на мостовой с простреленной головой. И неподалеку от него женщина – видимо, мать, в луже крови, так и не добежавшая до умирающего сына. Неподалеку от работающих стоял мотоцикл со скучающим в коляске пулеметчиком, от нечего делать переводящим ствол своего MG-34 с одного труженика на другого.

Стиснув зубы, я прошел дальше. Пока не стемнело, мне нужно было найти те грузовики «Аненербе» и выяснить, какого дьявола они тут делают. Главное только, чтобы раньше фрицы меня не тормознули и не начали выяснять, какого черта я тут делаю. Оставалось надеяться, что у меня не особо подозрительный вид – шмот убитого мною немца подошел не идеально, но вполне терпимо для того, чтобы первый же встречный патруль не поинтересовался, какого лешего я хожу в униформе явно не своего размера.

Но интересующие меня грузовики не попадались, и я, кружа по улицам полуразрушенного города, через некоторое время вышел на центральную площадь…

И замер…

Посреди площади был установлены две П-образные виселицы, на которых болтались трупы повешенных красноармейцев, а также большой деревянный крест, к которому был пригвожден человек в окровавленной офицерской форме. Я так до конца и не разобрался, что значат полоски на петлицах, но у страдальца их было две.

Руки и ноги офицера были прибиты к деревяхе советскими штыками от винтовок Мосина. Для надежности немцы прикрутили конечности офицера к кресту. Опытные. Если не принять такой меры предосторожности, железо быстро порвет плоть и тело свалится вниз. Я висел на кресте, я знаю…

Через шею несчастного была перекинута веревка, прикрепленная к грязной доске, на которой углем криво была начертана надпись «Коммунист». Страшная картина… И понятно, зачем все это. Акция устрашения для местного населения. Мол, чуть что не так, сами видите, что с вами будет. Причем виселица непокорным покажется подарком – смотрите, сравнивайте, примеривайте на себя судьбу тех, кто посмел противиться захватчикам.

Советский офицер был еще жив. Он исподлобья смотрел на проходящих мимо немцев, и было понятно – окажись у него сейчас силы сорваться с креста, он не побежал бы спасать свою жизнь. Он бросился бы на врагов и рвал их штыками, вколоченными в руки, до тех пор, пока не упал бездыханным. Это в его глазах читалось очень явно, и немцы, бросая ненароком взгляд на казненного, невольно ускоряли шаг, стремясь побыстрее пройти мимо. Кто его знает, вдруг и правда сорвется, ну его…

Я знал, что такое, когда под твоим весом медленно рвется плоть, в которую вбито железо, – немцы специально подвесили офицера так, чтобы веревки неплотно фиксировали тело на кресте, и сталь штыков причиняла ему невыносимые страдания.

И помочь ему я мог только одним…

Проходя мимо, я сделал шаг вбок и резко ткнул штыком под доску, висящую на шее несчастного.

Заточенный металл легко прошел сквозь плоть, и по тому, как жизнь в глазах офицера начала стремительно затухать, я понял, что попал куда надо.

Говорить он уже не мог, но перед тем, как жизнь покинула его, я заметил, как офицер едва заметно кивнул мне. Понял перед смертью, что я не тот, за кого себя выдаю, и поблагодарил за избавление от мучений. Что ж, легкой дороги тебе, солдат, в Край вечной войны, ты умер достойно. Хотел бы я, чтобы у твоих товарищей в последний час нашелся тот, кто подарит им то же, что я подарил тебе. Жаль только, что мое желание неосуществимо – слишком многие в этой войне погибнут в ужасных мучениях. Это я знал точно…

Я быстрым шагом ушел от креста в ближайший проулок, уже зная – меня заметили. Боковым зрением я их отловил.

Патруль…

Два фрица одновременно замедлили шаг и недоуменно переглянулись – то ли их товарищ по оружию так развлекся, то ли тут что-то не так. Свистеть не стали, чтоб за идиотов не сойти, но за мной пошли. А после, небезосновательно заподозрив, что я пытаюсь скрыться, побежали – это я понял по буханью сапог за спиной. Еще немного – и свистеть начнут, и тогда мне точно не уйти.

Оставалось только одно.

Замедлить шаг…

Услышав позади:

– Halt! – я бежать не стал.

Остановился, обернулся с недоуменным лицом, мол, чего это вы, не попутались часом? И пошел навстречу, улыбаясь, как человек, готовый тотчас уладить любое недоразумение.

В глазах подходивших немцев была неуверенность, а в руках – винтовки, пока что стволами вниз. Шагов за десять один из них начал что-то быстро лопотать по-своему, я на таких скоростях немецкий не воспринимаю. Лишь несколько слов выхватил из его речи: «приказ», «коммунист», «убивать». А больше и не надо. Ясно, что я приказ нарушил не убивать того офицера. Провинность невеликая, как я понимаю, но легкого общественного порицания достойная. А может, и не легкого. Может, их за подобное поведение принято в гестапо тащить и допрашивать с пристрастием на предмет, с какого это хрена солдат вермахта такой добрый к противнику.

Я рассмеялся, махнул рукой, типа, ну что вы в самом-то деле, ради такой ерунды хипеж подняли…

И понял, что сделал промах.

Может, у фрицев в подобных ситуациях принято не руками махать, а отмашки делать во славу Гитлера или еще что, но патрульные моментально переменились в лице и вскинули было винтовки.