Помоги проекту - поделись книгой:
История говорит, что она, эта часть, как ни печально, была огромной, остается таковой и сегодня. Однако у меня вызывают неудовлетворенность не одержимые мировыми идеями, вроде Маркса, Ленина, Троцкого, Сталина, Гитлера. Появление их запрограммировано. Обидно за народ, который под лозунгами свержения существующих идолов вовлекается в борьбу, а на другой день оказывается на коленях перед повешенной над ним новой иконой.
Одинаковые для всех рождение и смерть, и столь многообразные формы движения на срединных этапах жизни в борьбе за существование!
Нужен естественный ход движения на основе признанных обществом ценностей, как продукта эволюционного развития, отбора этих ценностей, их пропаганды и отрицания всего того, что им противоречит. В данном плане, мир по образному выражению прожженного плута, стяжателя и вымогателя Талейрана, разделен на «стриженных и стригущих», а если серьезно, – на честных тружеников (их подавляющее число) и тех, кто использует первых в своих эгоистических интересах. Поэтому речь здесь идет только о ценностях этого большинства. Однозначно признанных, давно известных, вполне определенных и позволяющих точно характеризовать любые события, любые решения и конкретные поступки людей, партий, движений. Вот и вся программа строительства, которая нужна людям.
Мы допускаем возможные исключения и отклонения от сказанного, хотя бы в силу многообразия человеческой натуры. Однако нас на кривых, определяющих движение жизни, не интересуют их крайние редкие и потому случайные значения. Природа подталкивается ими, но строится так, как хочется большинству ее составных частей. Задача человечества научиться воспринимать информацию выборочно, отбрасывая глупости, предвзятости и явную ложь. Задача сделать данное понимание мнением большинства, дабы оно могло занять место достоверной выборки в центральной части для действительно эффективного и планомерного воздействия на события.
Прогнозы и перспективы развития человеческой цивилизации в 21 веке.
Прошлое и настоящее. Как оно представляется и воспринимается нами? Огромнейшее количество статей на эту тему. От крайне правых до самых левых. От полного одобрения бывшего и существующего до критического его отрицания с пространными доказательствами.
Прославление и ниспровержение, защита и критика и еще раз критика, уже равно, как защищающих, так и критикующих. Из столетия в столетие, из поколения в поколение фактически без изменений повторяется одно и то же. Меняется только окружающий фон. Сущность та же, лишь слегка припудрена этим фоном.
Мир природы в наиболее определяющем виде подчинен закону замкнутого цикла. В нем буквально царствуют рациональные формы круга и шара – уникальнейших изобретений вселенной. Движение тел совершается по устойчивым круговым орбитам. Всё подчинено повторяющимся актам смены событий: созидания и разрушения, рождения и смерти. Организованный в основе изумительно просто и однообразно он логически совершенен и функционирует оптимальнейшим образом.
Лишь человек в части своих деяний усматривает в нем некую, причем все большую и большую, иррациональность. А есть ли она на самом деле? Нет, безусловно. Дела людей так же естественны, как естественно появление вызывающей отвращение огромной стаи саранчи. Всё, что было, есть и будет – запрограммировано природой. Естественна жизнь камня, растения и зверя, естественны и любые человеческие деяния. Зло и насилие, благо и добро, разрушение и созидание, философия и критика. Всё от природы, в том числе и то, что кажется нам «сознательным» проявлением разума и воли.
Не кажущийся ли здесь хаос и непредсказуемость событий и не есть ли они оттого, что эта область исследований исторически оказалась в руках гуманитариев и политиков? Ведь только они могли придумать такие основополагающие идеи, как бытие определяет сознание, классовая борьба. Писать многотомные сочинения о правилах мышления, способности суждения и разнице между восприятием, идеей и впечатлением. Веками стимулировать бессмысленный спор между идеалистами и материалистами. Философские обоснования существования мира превратить в поток словоблудия, взаимных обвинений, идеологических, для пущей важности прикрытых словом «теория», постулатов и просто глупостей. Не разум и здравый смысл, а вакханалия чувств – конечно, не без исключений.
Природа Земли замешана на ее исходных генеральных составляющих и потому она такова, какова есть. Основной принцип, на котором, построен мир – борьба и цикличное изменение всего существующего: рождение, становление, расцвет, старение и смерть. Отсюда, пропаганда достижения полного благополучия, полного идеала, а тем самым жизни вне борьбы – просто глупость. Борьба имеет две формы своего проявления. Первая, естественная – не вызывает нашего ни возмущения, ни неудовольствия хотя и выражается чаще всего в самом «зверском» насилии одного над другим. Вторая, катастрофическая – вызывает всплеск на кривой эволюции, причиной которого служит отклонение системы от равновесного устойчивого состояния, превышение некоей средней нормы допустимых возмущений естественного процесса борьбы. Необъяснимое сочетание любви, заботы, взаимопомощи по отношению к своему близкому, родному на одном полюсе и беспощадная борьба на другом. Борьба, основанная на разрушении либо гибели чужого, инородного и старого. Чем сложнее форма живого, тем более широкий круг охватывает себе подобных на первом, и тем изощреннее и масштабнее становится борьба на втором.
В развитии всего живого, как и в развитии общественных форм, действуют некие предопределяющие обстоятельства – запрограммированное природой стремление к всемерному расширению проявления любым существом своего Я. Человек относится к нему часто отрицательно и, тем не менее, ничего не может сделать, чтобы приостановить свой бег к все разрушающему концу.
Все проявляют свою суть. Человек раб своей сущности, а она есть следствие его возможностей, данных от природы и других внешних, может быть случайных, обстоятельств его жизни: воспитания, окружения, эпохи. Он знает, что смертен, прекрасно понимает бессмысленность, ничтожность своих страстей и деяний в океане вечности, но, тем не менее, действует.
Почему? В этом (частном, не глобальном, почему?) и содержится, кажется, ответ на все вопросы известной нам истории человечества.
Именно природная тяга к деятельности и одна из ее основных, определяющих борьбу живого, категорий – устремленность к властвованию (от желания стать во главе государства или шайки бандитов – до стремления быть первым в той или иной области, приказывать и заставлять себя слушать и восхищаться) «обязывает» индивида эксплуатировать свои способности и, в зависимости от их масштабности, навязывать окружению свое во всем его прекрасном и преступном многообразии.
Отсюда, в общем и целом, в том, что определяет движение человека по жизни, что нас радует или возмущает, – мир останется неизменным не только в 21 веке, но и далее в ближайшем обозримом будущем.
Что же касается конкретных результатов человеческих деяний, то они, в силу не представляемого многообразия человеческих натур, их устремленности и еще большего числа всевозможных сочетаний разных факторов, определяющих движение (уже конкретного) человека по жизни, – просто не прогнозируемы.
Не будем останавливаться на не свершившихся прогнозах, непререкаемых Гениев человечества, упомянем лишь о том, что состоялось в истории прошлого века.
Кто мог предвидеть (я не говорю здесь о разного рода предсказателях с их вероятностными построениями) нашу революцию и создание за 30 лет величайшей империи, значение которой, в части воздействия на остальной мир, еще даже не оценено. Или, тем более, предсказать чуть не мгновенный ее развал в следующие 40 лет?
А в области технических достижений? Они ведь могли быть представлены лишь на уровне фантастики. И, наоборот, известные к началу прошлого века многообещающие результаты, например, в области электричества (сильных токов) почему-то не получили ожидаемого своего взлета, и качественно остались на том же уровне. Развитие здесь шло в рамках лишь рационализации и масштабирования, а все революционные открытия оказались сосредоточенными в области атомной, слаботочной и электронной техники.
Думаю, всякое прогнозирование даже на ближайшую перспективу – занятие бессмысленное, хотя и хочется помечтать о чем-либо из области очень ожидаемо желаемого. Человек живет сегодня и ему незачем беспокоиться о будущем. Это дело следующих поколений. Ему нужно биться за оптимизацию сегодняшней жизни. И потому проблема не в предсказании будущего, а в том, как к этому, не очень ясному и понятному в частностях, будущему двигаться, сделать движение рациональным, с минимальными возмущениями.
Задача элементарно проста в своей постановке. Вопрос, как ее осуществлять?
Известными и многократно проверенными способами. Если инициатива исходит сверху, от власти, – поиском и назначением соответствующего главного исполнителя и конкретного руководителя программы. Если снизу, от предлагающих чего-то толковое, – обращением в свою веру тех, от кого будет зависеть создание полезного или устранение негодного.
Требуется работать в рамках повышения культуры общества, упорной пропаганды массового воздействия в этом направлении, прежде всего, на власть, ее окружение и богатых.
Но возникает один вопрос. Если все так просто, то почему на протяжении всей истории наша жизнь сопряжена со столь многочисленными разрушительными процессами? А потому, что разрушение – исключительно однообразно и не требует особых приемов. Оно принципиально противоположно созиданию не только по форме, но и по содержанию. Построить одним топором мало, что можно. Сломать же – почти всё.
Все равно, что критика и конструктив. Критика при надлежащем старании автора и определенных способностях – почти безупречна. Конструктив вызывает вопросы, и тем большие, чем сложнее описываемое. Кроме того критика всегда воспринимается с большим интересом и эмоциональностью, чем позитив; отрицательные явления потрясают неизмеримо сильнее, чем процессы созидания. И это потому, что первые всегда эфемерны, легки для восприятия и внешне эффектны. Вторые, наоборот, растянуты во времени, результаты их либо спорны, либо отнесены в будущее, и прежде, чем оно настанет, мы так насмотримся и наслушаемся, что до того, как порадовать своим концом, они успеют нам надоесть. Наконец, первые организуются и поддерживаются легко возбуждающейся толпой, вторые связаны с более сложной их организацией и более трудоемкой операцией обращения в нужную веру совсем другой категории людей, людей способных к созиданию.
В природе нет ничего абсолютного. Нет без недостатков ни людей, ни созданных ими вещей. Все построено на разумном компромиссе. Но это не исключает восхищения, удовлетворенности многим, что нас окружает, с чем нам приходится сталкиваться в жизни. Примерно такое чувство я испытал от прочтения двух статей В. Смирнова и Л. Матвеева (журнал «Техника и наука» № 6 за 1983 год), статей, может быть, и не лишенных каких-то неточностей и в чем-то не бесспорных, но наполненных такой авторской убежденностью в правильности и злободневности приведенных в них соображений, что они не могут оставить равнодушным любого непредубежденного читателя.
Хотелось бы, в порядке расширения затронутых вопросов, остановиться на одной проблеме инженерной практики и поговорить о контроле, пределах его необходимой величины и степени эффективности.
Сейчас на Карагандинском металлургическом заводе пускается в эксплуатацию крупнейший в Союзе цех жести. Оборудование цеха было спроектировано и изготовлено производственным объединением Уралмаш и его контрагентами.
На пусковой площадке в течение нескольких месяцев находятся десятки представителей многих заводов и институтов – участников создания этого цеха. Работа по наладке оборудования и доведению его до проектных параметров идет по рабочим чертежам, исходя из здравого смысла, знаний и опыта специалистов.
«Воющих» сторон две: представители заказчика с одной стороны и представители поставщика с другой. Первые ставят вопросы и. делают замечания, вторые, в основном, отвечают на вопросы и, после жарких опоров и доказательств, либо отклоняют претензии, либо принимают решения по доводке и исправлению сделанного, разработке и изготовлению дополнительных узлов. Все делается максимально оперативно, на порядок более быстрыми темпами, чем в обычной производственной обстановке,
На площадке нет никого и ничего лишнего – заказчик, поставщик, рабочие чертежи и оборудование.
А что было, когда проектировался цех и его оборудование?
Многочисленные экспертизы, проверки к контроль на соответствие действующим нормативам, инструкциям и стандартам; сотни сопутствующих основной конструкторской и проектной документации всевозможных технических условий, карт уровня, патентных формуляров и прочих документов; тысячи согласований и утверждений с подписями должностных лиц министерств, комитетов, головных институтов.
Какова их полезность? Процентов пять, может быть, наберется – говорят специалисты. Что-то было при этом подправлено, что-то добавлено или исключено.
А какова полезность основной работы проектировщиков по разработке главной документации на строительство объекта? Цифры совсем другого порядка, Даже для этого не совсем удачного объекта, сооружаемого с определенными осложнениями, его предпусковую готовность, а тем самым полезность труда непосредственных создателей можно без натяжки оценить на уровне 95%.
Тогда задается следующий вопрос: Что же это за система, которая позволяет на одном полюсе людям трудиться с КПД 5%, а на другом – 95%?
Думаю, каждый, кто дорожит временем и ценит свой труд, ответит однозначно. Система негодная, и её нужно немедленно исправлять. Она порождена необузданным желанием отдельных людей всё и вся контролировать без какой-либо мало-мальски стоящей оценки полезности сих мероприятий. Порождена фетишизацией контроля, наивным представлением руководителей о неформальном выполнении подчиненными любых их установлений. Причастные к ней лица гипертрофировали понятия о контроле и контроль за конечными результатами человеческой деятельности подменили во все возрастающих масштабах упрощенным, контролем за процессом деятельности, способами и методами решения задач.
Различного контроля у нас всегда было много, но сегодня он достиг таких размеров, что и сам по себе уже, кажется, не поддается никакому контролю, Немалый вклад сюда внесли общественные организации, заменив сложный процесс оценки результатов работы удобным счётом количества мероприятий, собраний, участников, принятых обязательств и т. д.
О слове и числе. Если ставить сравниваемое в аналогичные исходные позиции, а не брать одно из разряда полугениальности, а другое из области чуть не глупости. Слово и цифра по однозначности заложенной в них информации при равных условиях – прямо антиподные вещи. Вспомним высказывания Галилея и Ньютона. «Природа говорит с нами на языке математики». Надо «придать физике математическую ясность, чтобы вызволить ее из болота бесплодных дискуссий о словах».
В части же «особой значимости» слова можно сослаться на Германа Вейля, утверждавшим, что «слова – орудия опасные. Созданные для повседневной жизни, они обладают привычным значением лишь при известных ограничениях, но человек склонен распространять их на более широкие сферы, не заботясь о том, сохраняют ли они при этом твердую опору в реальности или нет. Не потому ли к таким тяжким последствиям приводит нас магия слов в сфере политики, где слова имеют уже совсем расплывчатое значение и человеческие страсти нередко заглушают голос разума».
В порядке отклонения от темы несколько слов о своих собаках. .
Вчера умерла наша собачка Алька, для меня Ушастик, так прозванную за большие стоящие уже в месячном возрасте уши. Собачку эту привезла из Москвы Галя. До Альки у нас был несколько лет дог по кличке Дюк, которого также притащила домой Галя. Я тогда был молод и любил в одиночку совершать походы, пешие летом и лыжные зимой. Дюк оказался моим отличным молчаливым попутчиком, признал меня моментально главным хозяином, но любил и слушался всех остальных членов семьи.
Пес был умнейший. Телевизор смотрел, сидя в кресле, не касаясь пола задними ногами, а передние при этом держал на коленях задних. Не равнодушен был к музыке, а при утреннем по радио исполнении гимна обязательно, вне какого-либо исключения, подпевал сам. Часто улыбался по малейшему приятному для него поводу, и без просьб и команд, а вроде как по собственному эмоциональному настрою.
На лыжне с полуметровой палкой в зубах определял расстояние между соснами с точностью до 100 мм. Если расстояние между ними было более 600 мм, он шел по лыжне, если меньше – сходил с лыжни и по снегу обходил одну из сосен, правую, или левую. Поступал также при препятствии, например, кустов или рядом стоящего еще одного дерева. В некоторой растерянности он оказывался, когда приходилось обходить большое препятствие. Тогда он мог принять не совсем оптимальный вариант, требующий большей величины схода с лыжни. Однако бежать по глубокому снегу он считал глупейшим для себя занятием и на лыжню возвращался немедленно, как только это в его собачьей оценке можно было сделать.
Обучался он всему «нужному» и «полезному», равно как и от него требуемого, буквально с одного на то «урока». Любых гостей, знакомых и незнакомых, он встречал с абсолютно одинаковым радушием, адекватным хозяйскому. Чтобы закусить вкусненьким, он залазил тихо под стол одновременно с усаживающимися за него гостями. Брал из их рук кусочки его с такой осторожностью, с такой вежливостью, что я никогда не видел, чтобы кто-либо из них хотя бы раз непроизвольно отдернул свою руку, разве лишь попервости может, спрашивал у соседа или соседки о степени безопасности такового действа. Тапочки он приносил точно те, какие его просили, а если ошибался, то извинительно относил обратно и приносил другие.
Но больше всего он меня умилил тем, что буквально со второго моего возвращения из командировки он при каждой очередной встрече лез ко мне во внутренний карман пиджака за самолетной конфеткой, для того мной сохраняемой. Однако никогда не делал подобного, если я возвращался из командировки поездом или машиной. Запаха конфетки он, думаю, не ощущал, поскольку тот был забит более сильным запахом одежды. А вот самолетный мог уловить, но мне казалось, что наличие конфетки он связывал с какими-то косвенными признаками: временем возвращения, моим настроением, предшествующим возвращению телефонным звонком и величиной интервала между ним и моим появлением, информацией, полученной по сему случаю от кого-либо из членов семьи, из разговоров и упоминания моего имени. Все наши он знал прекрасно.
Еще один пример на тему быстрого обучения, аналитических его способностей и необыкновенной сообразительности. В щенячьем возрасте он любил приходить в нашу с Галей комнату рано утром и забираться к нам в постель. В три месяца я решил заставить его открывать дверь только со звонком будильника и не лазить в постель. Открывать дверь по звонку научил в один прием, дважды вытащив его пару раз за дверь. На следующий день он упорно ждал под дверью и открыл ее сам только по звонку. А вот отучить от постели мы не смогли не по его непонятливости, а только по нашему нежеланию лишить себя дополнительного десятиминутной прелести от удивившей нас хитрости. Даже перевели стрелку будильника на 10 минут для более раннего звонка. Что нельзя лазить в постель, он понял также с первого же принудительного удаления с нее. Но на следующий день придумал блестящий прием. Тихо открыл дверь по звонку, почти крадучись вошел в комнату и улегся около нашей кровати, показав как бы полное понимание того, чего мы хотели и чему его вчера обучили. Через пару минут он положил на край кровати одну лапу, затем выждав немного, – вторую. Дальше опять, с выдержкой после каждой подвижки, в четыре приема попеременно засунул передние лапы под одеяло, выждав снова, втащил туда наполовину свое туловище, затем все его до задних ног, наконец, минут через пять этой программной операции залез на кровать полностью. Не уступить ему было выше сил. Прекратил он лазить в постель сам, точно так, как это по достижении определенного возраста делает любой нормальный ребенок. И делает, к нашему сожалению, порой много раньше, чем нам бы хотелось.
Столь же нестандартно он проявлял свои природные охранные способности, которым, естественно, никто его не обучал и к ним не призывал. Он впускал в квартиру без хозяев любого человека. Впускал вежливо, разрешал по ней ему ходить, сидеть, рассматривать и брать что-либо в руки, но из квартиры не выпускал, причем опять без видимых угроз, просто усаживаясь пред входной дверью. Даже мой отец, как-то открыв дверь своим ключом, вынужден был в ожидании просидеть с ним пару часов. Мы пришли к выводу, что, по крайней мере, его он не выпускал по чисто этическим соображениям: «Как это, дескать, уйти, не представившись сыну и не поговорив с ним». Мне казалось, что по отношению к чужим людям он руководствовался примерно такими же соображениями: настолько был напрочь лишен какой-либо агрессивности.
Нюх, по моим представлениям, был у Дюка средний. Обратную дорогу домой он находил по каким-то своим собственным признакам, по общему изменению окружающей среды, нарастающим запахам и шумом города. Поэтому шел домой, как по компасу, прямо, минуя лесные тропы и дорожки. Когда же упирались в какое-нибудь препятствие, болото, трудно проходимую чащобу, то обойдя их, теперь под моим воздействием и новой ему команды: «Домой!», опять брал прямой курс, но с поправкой на величину предшествующего отклонения.
Освоенный им словарный, вещественный и всякий иной информационный запас был огромен. Понимал отлично обычный, не командный, язык. Зимой, к примеру, мог точно установить, что я иду на лыжах, по совокупности признаков зимнего выходного дня (о них он знал с раннего утра) и брошенной мною жене, между прочим, фразы: «Ну, мы, пожалуй, пойдем». Аналогично практически безошибочно определял предстоящую пешую или велосипедную прогулку летом или мое желание пойти в гараж за машиной. При этом столь же точно устанавливал, будет он взят или нет, и если понимал, что нет, то очень редко унижался и никогда не демонстрировал открыто свое сокровенное желание. Зря по-собачьи не суетился, даже при малейших на то сомнениях, и прямо проявлял интерес, только окончательно убедившись в том, что он, по его понятиям, будет удовлетворен. Был горд, независим и не терпел никаких унижающих его достоинства поступков, даже с моей стороны. Ребят, тогда еще школьного возраста, к нему пристающих сверх, по его разумению, меры, он предупреждал ворчанием многократно, но если они его игнорировали, назидательно кусал насильника. Вид его после случившегося был изумителен: и глаза, и поза, и все остальное говорили о том, что иначе он поступить не мог: он предупреждал, он так просил…
В шесть лет он попал под машину, ничего не переломал у себя, но, либо от испуга, либо от возможного удара головой, своей задумчивостью и каким-то ненормальным взглядом глаз, неадекватной реакцией на обращения к нему стал моих домочадцев пугать. Врачи признали у него нечто вроде тихого помешательства и посоветовали его усыпить. Если бы я знал, как это у нас делается?!
Возвращаюсь к Альке. Вид ее был привлекательный: коричневого окраса с переходами от светлого до темного и отдельными почти черными полосами и даже отдельными черными волосками, при абсолютно симметричном их размещении на туловище, голове и лапах. Ни одного самого малейшего отклонения. Два черных волоска на правом ухе и два точно таких же и точно в том же месте – на левом. Темное пятно из нескольких волосков на одной лапе и точно такое и в том же месте – на другой, полоски на правом боку и такие же, тем же числом и размерами – на левом. Глаза и кончик носа черные, живот поджарый, соски щенячьи до самой старости, несмотря на то, что дважды рожала и заботливо выкармливала потомство.
Нрава была невиданно беспокойного. Без движения вне дома ни одного мгновения. Иду или стою, она вокруг меня, как вьюн. В трамвае, троллейбусе постоянная беготня по салону из одного конца в другой либо из простого любопытства, либо в поисках знакомых. Их она, кажется, знала всех, с кем хоть раз бы мы встречались, причем каждому знакомому искренне радовалась. Узнавала только на близком расстоянии и потому явно расстраивалась, когда, подбежав, обнаруживала ошибку.
Привязана ко мне была до самозабвения, 10 метров – максимальное удаление, которое она могла себе позволить даже при длительной прогулке. По той же причине в воду за мной бросалась немедленно при любой погоде, начиная с полуторамесячного возраста. Тогда же она разделила всю одежду, обувь и прочие предметы на «наши» с ней и «не наши». Последние ей, как говорят, были до лампочки. Наши, особенно мои, были священны, и она никому из домашних не позволяла к ним не только прикасаться, но даже подходить близко. К особо охраняемым относились походные вещи. Туда, за дверь, где они висели, она бежала немедленно, как только устанавливала факт чьей-либо попытки к ним приблизится. В крайнем случае отслеживала движение в их направлении и прекращала его, лишь убедившись доподлинно в предвзятости своих ожиданий. Однако вне дома, если я и наши вещи разделялись, то она бросалась за мной, как за объектом более для нее важным.
Любопытно было наблюдать за ее поведением по случаю какого-либо ее собачьего проступка. При малейшем сигнале о твоей ею неудовлетворенности, порой и устанавливаемой-то лишь благодаря чисто собачьей чуткости, забиралась под диван или кровать и тихо там сидела, несмотря ни на какие уговоры. Вылазила оттуда лишь тогда, как по той же собачьей способности доподлинно устанавливала, что ты окончательно и бесповоротно перешел в миролюбивое состояние, настроен на всепрощение, умиление понятливостью и даже готовность ее приласкать, погладить и, может, лишь слегка при этом пожурить.
Мои многократные попытки приказать Альке сделать что-либо против ее «настроя» оказывались безуспешными: выдержки ей хватало на три минуты, не больше, исключая разве упомянутое сидение под диваном. Она была абсолютно необучаемой собакой, знала только то, что было в ней от природы. Лезла, например, ко всем даже мало знакомым людям, но стоило человеку протянуть к ней руку самому, как немедля скалила зубы. Прекращала скалиться и рычать только по моему непрерывному напоминанию ей о недопустимости подобного поведения. Стоило мне остановить свои угрозы, тут же начинались ее. Не признавала команд, отданных ради команды, но зато всё, что по делу, выполняла точно и с большой понятливостью. Команду «остановиться» могла проигнорировать, если требование являлось следствием лишь моего пустого желания, и, наоборот, выполнить немедля, если это надо было сделать из-за какой-либо впереди опасности, ямы, идущей машины и т. д. Не мог ее отучить бросаться за мной в воду, охранять «наши вещи» дома, рычать при этом на домашних и, наоборот, приучить сидеть возле вещей вне дома, оставаться на месте при моем удалении, приносить хотя бы что-нибудь по моей просьбе.
Единственное, кажется, чему я ее обучил и очень быстро, так это отправлять свои естественные потребности на постеленную мною для того клеенку на полу балкона. И то, думаю, только из-за собачьего ее желания не доставлять мне излишней заботы по ее каждодневному выводу на двор, а может, из осознания, что это не менее выгодно и удобно для нее самой.
В пятнадцать ее лет почувствовал что-то с ней неладное и повел к ветеринару. Тот, осмотрев ее, задал неожиданный для меня вопрос:
– У вас в доме есть сердечники?
– Есть. Но какое это может иметь значение для собаки?
– Прямое. Собакам передается, и весьма часто. У вашей – больное сердце.
Боже, подумал про себя, когда мы вышли из лечебницы: «Попробовал бы ты пожить в таком каждодневном стрессовом состоянии, постоянном ожидании: чтобы тебя взяли – не оставили, вернулись – не покинули, простили – не наказали, не «украли» нашу с ней тряпку…».
Проболела она месяц и умерла. Мы с Галей в тот вечер сидели на кухне за столом. Алька была рядом, но чувствовала себя плохо, на мою просьбу поесть подошла к миске и, взяв маленький кусочек мяса, всем своим видом показала нам, что она больше не может, – хотела бы, но не может. Постояла чуть, вышла в коридор и спряталась за углом. Через пару минут я увидел ее там лежащей на боку… с отброшенными в сторону лапками.
В сравнении с Дюком она была просто дурой, ничему не училась, знала только, что дано было ей от природы. Но как же была мила своей полнейшей непосредственностью и самозабвенной преданностью. Одни сплошные от нее положительные эмоции. Даже умирая, постаралась не доставить нам заботы, лишних переживаний. А как поступают порой люди по отношению к своим близким?
«Более чем столетняя история блюмингостроения практически с неизменной технологией прокатки и постоянным составом оборудования, развивалась по пути инженерного анализа предшествующих аналогов, естественной эксплуатационной отработки новых конструкций и столь же длительного отбора рационального из них. Работал масштабный производственный эксперимент, который не мог не ограничить резко возможность и результативность чисто научных исследований. Наука в данной сфере фактически находилась на протяжении всех лет в позиции подтверждения принимаемых чисто инженерных решений. Так, например, отнюдь не на основании исследований, а на основе инженерного анализа было принято решение о повышении производительности блюмингов с 2 – 3 млн. тонн в год до 5 – 6 млн. Научно обосновывались, а не являлись следствием научных изысканий, решения по периодическому увеличению установочных мощностей приводов, вызываемого ростом производительности станов и требованиями повышения гарантий по их надежности. Обосновывались новые инженерные решения, например, по кольцевой слиткоподаче.
Совершенствование оборудования и технологии являлось прямым следствием инженерного анализа проблем проектантами, конструкторами и персоналом эксплуатации…».
Непонятно, что в этом заключении так возмутило Полякова? Разве мы могли допустить так открыто пропагандируемую профанацию инженерного труда специалистов? Да и вообще все в науке того времени, особенно, в нашей области, было подчинено давно не делу, а формализованному до безобразия написанию «диссертабельных» трудов.
Еще раз о Солженицыне. По прочтении его публицистического трехтомника.
Умный, хитрый, безупречно организованный, но сверх устремленный к болезненному эгоцентризму, связанному с его тюремно-лагерным заключением, неприятию всего, что не соответствует текущему видению им мира, его плюсов и минусов. Поначалу коммунизма, нашей соцсистемы, ее большевистского правления, а затем и западной демократии. Именно лагерное прошлое, якобы «позволившее (ему) оценить истинные свои задачи, истинную обстановку, и получить ту закалку, те особенные способности к твердому его стоянию», перевернуло все в больном сознании и, вопреки здравому смыслу, поставило это «все» с ног на голову. Отсюда его утверждения весьма алогичны, противоречивы, а по сущности – являются антитезой действительным представлениям о нашем грешном мире.
«Поразительна история 17-го года – история самопадения февраля. Февраль упал сам. И была не война красных и белых, а народное сопротивление красным…
Мы потеряли от социалистического строя 110 миллионов человек!…
Наш советский человек привязан к своему месту полицейской пропиской. Местные
Спасение России не может прийти от эмиграции, – а изнутри самой России. Надеюсь, что в следующий раз, в отличие от 1917, судьба страны будет определена теми, кто в ней живет (надо понимать диссидентами), а не теми, кто вернется из эмиграции…
80% соотечественников думали как я и достаточно ясно понимали, что такое советская власть и чего она стоит…
Коммунизм не переродится никогда, он всегда будет являть человечеству смертельную угрозу. Он
– Это во времена, когда милый Запад, которому он фактически продался, виделся ему миром, где: «Можно жить, где угодно! Ездить за границу! Читать прессу других стран! Делать ксерокопии текстов (!)».
Впрочем, будем милостивы к Солженицыну. В таком же, ограниченным диссидентским воображением, виде, Советы и Запад представлялись всем остальным его собратьям по борьбе за «свободу».
Посмотрите! Не бунты, не ненависть народа к помещичье-сословному меньшинству, не предшествующий, от ненависти и бессилия, массовый террор против власти, не развратная жизнь царского двора (с умилением описанная Солженицыным в «Август четырнадцатого», но с омерзением воспринимаемая любым здоровым человеком), и не война красных с белыми, как прямое следствие ненависти, а (надо же придумать?) «народное сопротивление красным», хотя и оно имело место, – но не в таком же контексте, как у него.
Уничтожено 110 миллионов людей. Как смотреть, как считать? С не меньшим основанием можно констатировать, что мы ныне от пресловутой демократии потеряли, лишили жизни, крова и родины (а не какого-то там места), сократили рождаемость и продолжительность жизни, сделали несчастными в два раза больше. А ведь «там» было «уничтожено» за 70 лет, и после «кровавой» революции, а здесь, как не крути, всего за 15 – 20 лет, и после «мирного» переворота, никак «по своей «сверх мирности» не сравнимого с «переворотом» 17-го года…
Пришло «спасение России». Точно пришло, и без «насильственной революции», и без «эмиграции», но и не от диссидентов, а от жаждущих власти и богатства, воротил, остатков тех пятиколлоников, что уничтожались в годы Советов. И сделалась власть другой, но с подобными же, по «полезности» для народа, но только обратного знака, результатами, что и прежде. Ибо власть – есть власть, будь она хоть большевистской, хоть трижды демократической. Дело не в солженицынских болезненных видениях, а в народе, его истории, культуре, многофакторной совокупности всего того, что определят жизнь людей и государств.
Или его 80% «также думающих». При том исходном, когда способных к более или менее самостоятельному мышлению, дай бог, набрать бы с десяток процентов. В числе последних сыскать уже «однодумцев», причем в ничуть не большей части, а скорее всего, – разве лишь в среде его прямых сподвижников. Тогда и совсем нет никаких процентов, а есть одни среди них единицы.
А что стоят его бичевания советской действительности, ее коммунистической ортодоксальности и лживости? По Солженицыну получается, что никто и не жил и не работал в те времена, а только мучились все, и боролись с властью. На самом деле вся остальная публика, занимающаяся созидательным трудом и знающая, уже по жизни, органические недостатки соцсистемы, не уходила от ее критики, но была далека от критикантски настроенного диссидентского «движения», и вообще не воспринимала его. Более, она интуитивно чувствовала и понимала, к чему эта западная «свобода» приведет, коснись она нас в ее истинном обличии.
Не к тому ли подвигнулся и Солженицын, попав на Запад и обнаружив:
Что «там свободная пресса лжет также умело, также хватко, как и советская, и газеты обычно воспроизводят им нужное, вырывают какую-нибудь фразу, нарушают пропорции, а все свободы лишь «юридически безупречны, нравственно же – все порочны».
Что «там принудительно засоряют коммерческим мусором почтовые ящики, глаза, уши, мозги людей; навязывают информацию, не считаясь с правом человека не получать ее, с правом человека на душевный покой; плюют в глаза и души людей рекламой и отравляют молодое поколение растлительной мерзостью; совершают любую коммерческую сделку, сколько бы людей она не обратила в несчастье или предала бы собственную страну; осуществляют легкомысленно то, что нравится избирателю сегодня, а не то, что дальновидно предохраняет его от зла и опасности; возводят право страхования так, что даже милосердие сводится к вымогательству; безответственно скользят по поверхности любого вопроса, спеша сформировать общественное мнение; собирают сплетни для своих интересов, не жалея при этом ни отца родного, ни родного Отечества…».
И еще многое, что мы теперь, в более уродливой форме, получили у себя, вплоть до того, по его разумению, что «ни в одной стране на Земле нет сегодня той свободы одухотворенных человеческих существ, которая состоит не в лакировке между статьями законов, но в добровольном самоограничении и в полном сознании ответственности – как эти свободы задуманы были нашими предками».
И все – высокопарно, в виде звучных, но пустых критиканских лозунгов, в духе собственного самовозвышения, единственно верного своего разумения, а по сути, саморазвенчивания, вне логики, вне истинных причинно-следственных связей.
Не потому ли на Западе Солженицына стали скоро воспринимать как «яркого» представителя «горстки копошащихся инакомыслящих»? А сам он, вдруг осознав, что «режим, которого советские люди не выносят, оказывается преуспевает во всех концах света и выражает какую-то правду», призвал Запад «думать не о том, что произойдет в Советском Союзе, а о том, что произойдет на Западе, и оставить надежду на слияние двух миров, поскольку идущий процесс гораздо страшней и не обещает приятного мирного исхода».
Далее уже совсем тенденциозно ограниченный панегирик в адрес православия. – «Человечество в кризисе, в долгом кризисе, начавшемся 300 лет назад, когда люди отказались от религии, откачнулись от веры в бога и в основу положили прагматическую философию – делать то, что полезно, что выгодно, руководствоваться соображениями расчета, а не нравственности».. Какое-то мракобесие, на уровне средневекового эгоизма, когда общество по «взаимному согласию» разделилось на богатых, умных, хитрых, с одной стороны, и на бедных глупых, всему верящих – с другой.
Естественно, по законам марксистского бытия Солженицын не только видел себя, но и все делал для того, чтобы стать в числе первых. Все приведенное – полное тому подтверждение. Бытие, тюрьма и лагерь, определили его характер. И не будь их едва ли он «задумался бы над капризностью истории, над непредвиденностью результатов наших действий», и не исключено, что стал бы другим человеком по жизни. Жизни «недоступной, почти непонятной», которую, глядя однажды в ожидании поезда «на беспечно гуляющих, свободных и хорошо одетых людей», вдруг усмотрел автобиографический герой Костоглотов.
Было, все было! Никогда и ничто в мире не совершалось беспричинно и не строилось одного цвета, и только потому всякий, скатывающийся на позиции однобокого видения, непременно получал результат противоположный ожидаемому, и, тем более, чем претенциознее «ожидаемое» придумывалось и пропагандировалось. Такова «ирония истории». Она, по Энгельсу (чего только эта братия не написала?!), усмехается над поползновениями людей «сознательно управлять историей, изменять ее течение и, с удивлением, затем обнаруживать сделанное совсем не похожим на задуманное».
Из всего я усмотрел только одно Солженицына верное, но давно известное, «открытие» – «никогда у нас при Советах никакой диктатуры пролетариата не существовало, а была диктатура партии, вернее, диктатура партийной верхушки». Остается сделать такое же и второе, что по «ТВ-Центру» в карауловском «Русском веке» недавно «открыл» ничуть не меньший когда-то антисоветчик и философ А. Зиновьев. Сам его не слышал и цитирую по заметке из Литгазеты. «Сталин, безусловно, главная фигура мировой истории 20-го столетия, он и его время всесторонне оболганы, намеренно опорочены, их значение невероятно принижено». Правда, и тут автор этой заметки С. Громов не преминул отметить «безапелляционность суждений философа и его резкие, крайне нелицеприятные высказывания в адрес общепризнанных авторитетов современности». А как же иначе?
Человек раб своей сущности, а она есть следствие его природных возможностей и других случайных обстоятельств: эпохи, среды, воспитания. Солженицын – прямое тому подтверждение. Я говорю так о Солженицыне – писателе и публицисте, настырно навязывающим далекую от реалий философию жизни. Боль его, как человека, испытавшего издевательства власти, мне понятна. Хотя и дела ее также объяснимы и, по большому счету, адекватны Солженицына против борьбе.
Для большей убедительности хотел бы сослаться еще на Шафаревича, ничуть не меньшего критика страны Советов и защитника Западного мира, но с несравнимо, поскольку он ученый, более взвешенным и более объективным изложением взглядов, хотя и столь же односторонними, к сожалению, по ним выводами.
Вот что он пишет.
«Сложилась парадоксальная ситуация. Россия попала в полное подчинение Западу. Но сам Запад переживает кризис, вероятнее всего, агонию. Запад умирает в буквальном смысле. С громадной скоростью сокращается его население. На протяжении 10 лет средний уровень рождаемости в Германии равен 1,3 (меньше, чем в России), в Италии –1,2; в Испании – 1,07. Наиболее парадоксально положение в США. Общая демографическая ситуация там не так катастрофична. Население, кажется, не сокращается, но состав его в последние годы радикально изменялся за счет иммиграции. В 1990-х годах иммигранты обеспечили весь прирост населения в таких штатах, как Калифорния, Нью-Йорк, Иллинойс, Массачусетс. За 1990-е годы количество жителей США мексиканского происхождения возросло вдвое.
Другой признак упадка связан с экономикой. Капитализм, обеспечивший колоссальную производительную мощь, стал парадоксальным явлением. Идет «коммерциализация хозяйственной жизни». Центр тяжести перемещается с производства на торговые операции. Состояние экономики определяется индексом продажи бумаг на бирже. В сфере биржевых спекуляций вращается в десятки раз больше средств, чем в реальной экономике. Которая приобрела характер наших пирамид. Ее ожидает неизбежное банкротство. Оно бы уже произошло, если бы существующее положение не было выгодно мировому капиталу, особенно г транснациональным компаниям. В спекулятивную экономику вкладывается больше средств, чем в экономику производящую. Капитализм стремится покончить с реальным производством. Картина жизни получается искаженной. В доходы зачисляются даже выигрыши при спекуляциях на бирже.
Западные страны теряют свое национальное лицо, свою «идентичность». Для западноевропейского человека нечего ожидать великой живописи или музыки. Литература западной цивилизации осталась в прошлом. В ХХ веке уже не возникали философские системы Канта или Гегеля. И даже система материалистического, естественнонаучного описания мира, величайшее по красоте и широте замысла творение западной цивилизации тоже кончается. То, что происходило во второй половине ХХ века, является реализацией высказанных ранее идей. А ведь именно культурными достижениями западная цивилизация стала привлекательной для представителей других цивилизаций. Теперь это блистательное развитие уже позади. Одни крылатые ракеты, атомные бомбы и счета в швейцарских банках не заменят эту притягательную сторону западной цивилизации.
Наконец, имеет место потеря традиционных ценностей, стремление к максимальному комфорту, то есть к «жизни для себя», раскол общества на верхний правящий слой и остальную часть народа, живущих разными взглядами и жизненными ценностями. Идеология правящего слоя Запада, «золотых воротничков», прямо противоположна идеологии большинства народа. А это значит, что потеряла смыл созданная там демократическая система. Она не отражает воли большинства. При ее посредстве осуществляет волю слой «золотых воротничков. Грядет неслыханная революция, которая потрясет все стороны жизни. Время Запада на исходе. Его смерть предопределена обстоятельствами. Все те страшные признаки, свойственные России, встречаются во всем западном мире. Западная цивилизация не имеет, собственно говоря, никакой другой духовной основы, кроме силы и стремления к власти, причем в гораздо более широком диапазоне, чем какая-либо ранее существовавшая цивилизация, и не только в отношении к народу, но ко всей природе. Ближайшее будущее мира будет определяться надвигающимся концом западной цивилизации».
Поделиться книгой: