После очередного приема поздно вечером она часто приходила к Роурку. Она никогда не предупреждала его заранее, будучи уверена, что всегда застанет его дома одного. В его комнате ей не нужно было лгать и притворяться. Здесь она получала возможность сопротивляться, видеть, что это сопротивление приветствуется противником, слишком сильным, чтобы бояться вызова, достаточно сильным, чтобы нуждаться в нем.

Их близость была похожа на акт насилия — ведь все грандиозные вещи на земле являются следствием насилия. Этот акт был похож на электрический заряд — ведь электричество — тоже сила, питаемая сопротивлением. Это было похоже на течение воды, преграждаемое дамбой — ведь именно тогда вода приобретает огромную силу. Прикосновение его кожи было не лаской, а волной боли. Оно становилось болью от слишком большого желания и ожидания, полностью вознаграждаемого. Это была агония, страсть, страдание, боль.

Она приходила после приемов, одетая в дорогое вечернее платье, и, прислонясь к стене, с удовольствием разглядывала каждый предмет в комнате — простой стол в кухне, заваленный рулонами бумаги, линейками и полотенцами с отпечатками грязных пальцев — и, переводя взгляд на свое сверкающее платье и серебряные треугольники, виднеющихся из-под него туфелек, думала о том, как она будет здесь раздеваться. Ей нравилось бродить по комнате, бросая перчатки и другие предметы своего туалета среди огрызков карандашей, резинок, класть свою вечернюю серебряную сумочку на его грязную рубашку, а брильянтовый браслет — на тарелку с недоеденными бутербродами рядом с незаконченными чертежами.

Она приходила и находила на столе экземпляр газеты «Знамя», открытый на странице с её статьей. Она знала, что он терпеть не может эту газету и покупает её только ради неё.

Она садилась на пол у его ног, брала его руку и спрашивала:

— Роурк, ты очень хотел получить заказ Колтона?

— Да, очень, — отвечал он без улыбки и без боли. Она подносила его руку к губам и долго целовала.

Она вставала с постели и шла голая через комнату, чтобы взять со стола сигарету. Он просил зажечь и для него. Затем она ходила в темноте и курила, а он наблюдал за ней.

Однажды она застала его работающим за столом. Он сказал: «Мне надо закончить это. Сядь. Подожди.» Он больше не посмотрел на неё. Она ждала молчаливо, свернувшись в кресле в дальнем углу комнаты и наблюдая за ним. Он не был похож на художника. Он был похож на рабочего из каменоломни, на человека, разрушающего стоящую перед ним стену, на монаха. Ей нравилось наблюдать за ним, видеть аскетическую чистоту и полное отсутствие всякой чувственности — и вспоминать его другим.

Иногда он приходил к ней, также без предупреждения. Если у неё были гости, он говорил: «Постарайся выпроводить их поскорей» и шел прямо в спальню. Она покорно делала, что он просил. У них было молчаливое соглашение никогда и нигде не появляться вместе. Её спальня была в бледно-зеленых тонах. Он любил приходить к ней в рабочей одежде, прямо со стройки. Ему нравилось, откинув покрывало с кровати, сидеть час или два, спокойно разговаривая с ней, делая эти часы более чувственными, чем те моменты, которым они предшествовали.

Иногда вечерами они сидели вместе в гостиной, около огромного через всю комнату окна. Ей нравилось видеть его у этого окна на фоне города.

Однажды, когда он встал с постели, она включила свет, и, глядя на него, голого, стоящего у окна, сказала серьезно и искренне, с ноткой отчаяния в голосе:

— Роурк, все, что я делала всю свою жизнь, это потому, что тебя вынудили работать в каменоломне прошлым летом.

— Я знаю это.

Но тут же она добавила:

— Но если бы это зависело от меня, и если бы ты был без работы, и без денег, я бы направила тебя именно туда.

— Я знаю и это.

В гостиных, которые она посещала, в ресторанах и конторах, в Американском союзе архитекторов люди начали говорить о той неприязни которую питает Доминика Франкон из «Знамени» к «этому любимчику Энрайта Говарду Роурку». Это создавало Роурку скандальную славу: «Роурк? Ах, это тот парень, которого не выносит Доминика Франкон.» Или: «Эта Доминика Франкон знает архитектуру, что надо, и если она говорит, что никуда не годится, значит, он еще хуже, чем я предполагал. Или: «Боже, как же эти двое терпеть не могут друг друга». Ей нравилось слышать эти вещи.

Остен Хеллер, который был её другом, однажды заговорил с ней об этом. Таким сердитым она его никогда не видела:

— Черт возьми, Доминика! Что ты себе позволяешь! Это же настоящее журналистское хулиганство! Оставь эти штучки Элсворсу Тухи! Даже он держит свою помойку закрытой, когда дело касается Роурка — хотя это тоже хулиганство. Я раньше считал тебя справедливой и честной…

— Ты ошибался.

Как-то в её кабинет вошел Роджер Энрайт и без приветствия сказал:

— Одевайся. Ты пойдешь со мной. Посмотришь.

— Доброе утро, Роджер. В чем дело? Что нужно посмотреть?

— Энрайт Хаус. То, что уже построено.

По пути она спросила: Ты что, собираешься подкупить меня?

Он прямо сидел на серых подушках своего лимузина, не глядя на неё. Он ответил:

— Я могу понять тупую злобу. Я могу понять невежество. Я не могу понять преднамеренную нечестность. Ты, конечно, вольная птица и можешь писать все, что захочешь — после. Но это не будет тупость и невежество.

— Ты переоцениваешь меня, Роджер, — пожала она плечами.

Легко перешагивая через груды строительного материала на своих тонких каблуках, она смотрела на стальные переплетения, на голый скелет здания, в котором уже сейчас угадывалось обещание. Он был похож на еще голое дерево, на котором появились первые листочки.

— О, Роджер! — воскликнула она. Её лицо было похоже на лица молящихся в восточных храмах.

Он сказал: очень сухим тоном:

— Я не переоцениваю — ни тебя, ни здание.

— Доброе утро, — раздался рядом с ними голос Роурка. Доминика не слышала, как он подошел. Но не была удивлена — было неестественно думать о здании и не думать о Роурке. Энрайт представил их друг другу.

— Мы как-то встречались. У Холькомбов. Если м-р Роурк помнит.

— Конечно, мисс Франкон.

— Я хотел, чтобы мисс Франкон посмотрела на строительство, — сказал Энрайт.

— Хотите, я проведу вас по стройке? — спросил Роурк.

— Да, пожалуйста, — первая ответила Доминика.

Через несколько дней, сидя в его комнате на краешке чертежного стола, она смотрела на газету, в которой появилась её новая статья: «Несколько дней назад я побывала на строительстве Энрайт Хаус. Мне хотелось бы, чтобы в будущем воздушный налет стер этот дом с лица земли. Это был бы для него достойный конец. Это было бы лучше, чем видеть, как этот дом стареет, разрушается и покрывается копотью. В Нью-Йорке нет людей, достойных жить в этом доме.»

Роурк подошел к ней, улыбаясь, и, прижимаясь ногами к её коленям, сказал:

— Я случайно был в конторе у Роджера, когда он читал это. Сначала называл тебя такими словами, которых я прежде никогда не слышал. Затем он попросил меня подождать и начал читать снова. Потом, очень удивленный, но уже не злой, он в раздумье сказал, что, конечно, с одной стороны… но с другой стороны…

— А что ты сказал?

— Ничего. Ты знаешь, Доминика, я очень благодарен, но когда ты перестанешь создавать мне столь необычную рекламу? Ведь кто-нибудь может заподозрить.

— Кто-нибудь? Не думаю. Хотя, впрочем… Роурк, что ты думаешь об Элсворсе Тухи?

— Господи, а почему нужно о нем думать?

Ей нравилось встречать его где-нибудь в гостях. Ей нравилась его вежливое безличное «мисс Франкон». Она наслаждалась нервозностью хозяйки, старающейся, чтобы они не столкнулись. Она знала, что люди вокруг них ожидают вспышки. Но её не было. Она не искала его среди гостей, но и не избегала. Если они оказывались в одной группе, они разговаривали как чужие. Её забавляло, что никому и в голову не приходило, какие у них отношения в действительности.

Если она видела вокруг него безразличные лица, она отворачивалась. Если лица были враждебны, она в течение нескольких мгновении с удовольствием наблюдала за ними. Если она видела на лицах, обращенных к нему, улыбку или другое проявление теплоты или одобрения она злилась. Это не было ревностью — безразлично принадлежало это лицо мужчине или женщине: она расценивала одобрение как неуместную дерзость.

Она находила правильным тот факт, что среди людей они должны быть чужими, чужими и врагами. Именно среди чужих людей она чувствовала, что обладает им наиболее полно — у неё никогда не было такого чувства полного обладания, когда они находились одни.

Порой её мучили совершенно непонятные вещи: она ревновала его к улице, на которой он жил, к его дому, даже к машинам, которые заворачивали за угол его дома. Она смотрела на урну возле его подъезда, и думала, интересно, стояла ли она здесь утром, когда он проходил мимо.

Лежа поперек его кровати, закрыв глаза, забыв о сдержанности, к которой она себя приучала, с горящими щеками, она давала волю словам:

— Роурк, как-то на днях с тобой разговаривал какой-то человек, и он тебе улыбался, вот идиот! На прошлой неделе он смотрел на двух комиков и смеялся. Я хотела сказать ему: не смотри на него — у тебя не будет права взглянуть на что-нибудь еще, не улыбайся ему — ты должен будешь после этого ненавидеть весь мир. Либо — либо, но не то и другое, не теми же глазами! Я не могу этого вынести! Что угодно, лишь бы увести тебя от них, из их мира, Роурк… — Она не слышала себя, не видела его улыбки, она видела только его лицо, склоненное над ней, и ей не надо было ничего скрывать от него, не договаривать, все было позволено, все находило ответ и понимание.

Питер Китинг был озадачен. Он не мог понять причины такой заботы о нем со стороны Доминики. Гай Франкон торжествовал: он думал, что Доминике нравится Китинг.

После того, как был построен Энрайт Хаус, к Роурку стали приходить люди. Его контора увеличилась до четырех комнат. Его служащие любили его. Они сами не осознавали этого, потому что вряд ли можно было применить слово «любовь» к их замкнутому неприступному боссу.

Он не улыбался им, не ходил с ними выпивать, никогда не спрашивал их об их семьях и личных делах. Его интересовали только их деловые качества. В его конторе нужно было работать. Работать и работать. Видя, что Роурк иногда работает круглые сутки, люди не могли работать в полсилы.

Энрайт Хаус был открыт в июне 1929 года. При открытии не было официальной церемонии. Но Роджер Энрайт хотел отметить этот момент для своего собственного удовольствия. Он пригласил некоторых друзей и в их присутствии открыл огромные стеклянные входные двери.

Прибыло несколько фотокорреспондентов — во-первых, потому, что дело касалось Роджера Энрайта, а, во-вторых, потому, что Роджер Энрайт не хотел, чтобы они присутствовали. Он стоял посреди улицы, не обращая на них никакого внимания. Он ничего не сказал. Но по его внешнему виду друзья знали, что он счастлив.

Здание напоминало поднятые к небу руки. Оно поднималось вверх такими выразительными ступенями, что казалось, будто оно струится. Светло-серые стены выглядели серебряными на фоне неба, металл, вырезанный наиболее совершенным из всех существующих инструментов — направленной человеческой волей, был словно живой.

Молоденький фотограф из «Знамени» заметил Говарда Роурка, одиноко стоящего на улице. Он был без шапки. Откинувшись назад, он смотрел вверх, на здание. На его лице было выражение, поразившее юношу. Он назвал бы его экстазом. Фотограф начал работать в газете недавно, но занимался фотографией с детства. Он сделал снимок Говарда Роурка в этот момент.

Позже в редакции увидели снимок и, узнав, что это всего-навсего начинающий архитектор, отправили его в архив.

Здание было заселено немедленно. Люди, въехавшие в Энрайт Хаус, прежде всего заботились о своем комфорте. Их не интересовала стоимость квартир, им просто нравилось жить здесь.

Элсворс Тухи не упоминал Энрайт Хаус в своих статьях. Но на вопрос читателя он ответил следующим образом: «Дорогой друг! В мире происходит сейчас так много важных событий и строится так много величественных зданий, что я не могу посвящать свои статьи тривиальности».

Доминика никуда не поехала летом. Она любила путешествовать, сейчас она вспоминала об этом с горьким удовольствием. Её сердило, что она не может заставить себя уехать, что ей этого не хочется. Неведомая ей сила гнала её к нему в комнату. В те ночи, когда она не была с ним, она бродила одна по городу и часами стояла у его зданий. Она ездила в те места, где он что-либо построил. Она никогда ему об этом не говорила.

Однажды, после одной из таких прогулок она пришла к нему в половине пятого утра. Он спал. «Иди спи, — сказала она. — Я просто хочу побыть здесь». Она устроилась в кресле и заснула. Утром он не задал ей ни одного вопроса. Они вместе приготовили завтрак, и он пошел на работу. Перед уходом он притянул её к себе и поцеловал. За все эта время они не сказали друг другу и двадцати слов.

Иногда они уезжали за город на субботу и воскресенье. Они загорали на пустынном берегу и плавали в океане. Ночи они проводили в какой-нибудь маленькой гостинице.

Она хотела доказать ему свою власть над ним. Она не шла к нему, дожидаясь, что он придет сам. Он все портил ей, приходя слишком скоро, отказывая ей в удовольствии знать, что он ждет и борется со своим желанием. Она говорила ему:

— Поцелуй мне руку, Роурк.

Он наклонялся и целовал ей ноги. Он сражал её признанием её власти над ним. Он лежал у её ног и говорил:

— Конечно, ты нужна мне. Я становлюсь сумасшедшим, когда вижу тебя. Ты можешь делать со мной почти все, что хочешь. Ты это хотела слышать? Почти все, Доминика. Но есть вещи, которые я бы не сделал даже ради тебя. Почему ты хочешь знать, принадлежу ли я тебе? Ну, конечно, принадлежу. Это так просто. Bсe, что может во мне принадлежать кому-нибудь другому, принадлежит тебе. Только никогда не проси большего. Ты хочешь знать могла бы ты заставить меня страдать? Могла бы. Ну и что?

Эти слова не звучали как поражение. Она не вырывала у него эти признания силой, он говорил просто и охотно. Она не чувствовала радости победы. Она еще больше ощущала себя его собственностью, собственностью человека, который мог бы сказать всё это, знал, что это правда, и все же оставался на высоте положения. Именно этого она и хотела от него.

Как-то в контору к Роурку пришел человек по имени Кент Лансинг. Он был членом корпорации, строящей роскошные гостиницы. Место для строительства было уже куплено. Место архитектора оставалось вакантным. Лансинг решил, что им должен быть Роурк.

— Незачем говорить вам, как я хочу получить этот заказ, — сказал Роурк. — Но у меня почти нет шансов. Я не умею разговаривать с людьми. Ни одно правление ни разу не нанимало меня, и я не думаю, что наймет.

— Предоставьте это мне, — улыбнулся Лансинг. — Конечно, они все против меня, но у меня есть одно преимущество. Они не знают, чего они хотят, а я знаю.

Через месяц был подписан контракт на строительство "Аквитании".

Элсворс Тухи прочитал о контракте Роурка, когда просматривал газеты в своем кабинете. Он услышал звук открываемой двери и увидел в дверном проеме Доминику, стоящую со скрещенными на груди руками. Её лицо выглядело заинтересованным.

— Моя дорогая, — сказал Тухи, поднимаясь из-за стола. — первый раз за все четыре года, что мы работаем в одном здании, ты пришла в мой кабинет.

Она ничего не ответила, только мягко улыбнулась. И это еще больше насторожило Тухи, чем её приход.

— Насколько ты понимаешь, моя маленькая речь равноценна вопросу, или мы уже разучились понимать друг друга?

— Думаю, что не разучились, раз ты спрашиваешь, Элсворс. Ведь ответ у тебя на столе. — Она подошла к столу и указала на развернутую страницу. — Конечно, ты не ждал, что я зайду. Но мне ужасно захотелось увидеть тебя именно в этот момент. И чтобы газета была развернута именно на этой странице.

— Ты так говоришь, как-будто это тебя осчастливило.

— Ты угадал, Элсворс.

— Мне казалось, что ты старалась предотвратить этот контракт.

— Я старалась, но это нелегко. Как видишь, тебе это тоже не удалось. Элсворс, а что, если мы оба неправы, если мы оба неправильно воспринимаем мир, ты и я?

— Что касается тебя, то я в этом уверен. А меня это очень огорчило. Но нам ничего не остается делать, как засвидетельствовать этот факт как наше крупное поражение и продолжать нашу борьбу.

— Конечно, Элсворс. Вчера мне удалось договориться о строительстве Питером Китингом огромного нового госпиталя.

Через несколько дней вечером Тухи пришел в особняк некого Хоптона Стоддарда, который давно решил построить храм для верующих всех религий, "Храм Человеческого Духа". Стоддард уже давно обсуждал эту идею с Тухи, но вопрос оставался открытым, так как Тухи не мог решить, кому лучше поручись эту грандиозную работу.

— Хоптон, — сказал Тухи весело, — наконец-то я знаю, какой архитектор вам подойдет. Его зовут Говард Роурк. Он верит в свою работу, так — как вы верите в Бога.

— А кто он такой?

— Он? Он человек, который построит вам Храм Человеческого Духа.

— Он хороший архитектор?

— Клянусь моей бессмертной душой, Хоптон, — медленно сказал Тухи, — лучший из всех. Но договориться с ним трудно. Он работает только при определенных условиях. Вы должны выполнять их неукоснительно. Вы должны предоставить ему полную свободу действий. Скажите ему, что вы хотите и сколько вы собираетесь затратить на это, а остальное предоставьте ему. Пусть он спроектирует и построит Храм, как он хочет. Иначе он не согласится. Вы должны сказать ему, что ничего не понимаете в архитектуре, и что вы выбрали его потому, что чувствуете, что только он сможет правильно почувствовать идею этого здания и выполнить её без чьих-либо советов и вмешательств.

— Ну что ж, если вы мне советуете…

— Да, я вам советую именно его. Но будьте готовы, сначала он откажется. Он скажет вам, что не верит в Бога.

— Что-о-о-о?