Одна ночь

Дед сердито откашлялся. Ему и самому было не по себе. Много волнений принес этот вечер. Волновались, ожидая Грохотова. Волновались, ожидая Катюшку. Пошла за грибами и до сих пор не вернулась. Волновались, слушая рассказ Андрея о задержании нарушителя. Прощание с внучкой окончательно растрогало старика. Судьбой Вали дед был доволен и лучшего мужа ей не желал, но прощанье все-таки прощанье. Сейчас дед, устроившись на печке, вспомнил разговор с Грохотовым — о Звягиных. Да, уж эти Звягины! Одно воспоминание о них выводило из равновесия старика. Кулацкая семья Звягиных долго держала в руках деревню. Вся контрабанда когда-то проходила через их руки. И дед был очень доволен, когда Звягиных выслали куда-то на север, а дом их передали ему.

— Где же Катюшка-то? — прервала размышления старика Ульяна.

— Жадная она, напала на грибы и про все забыла, — успокоил дед. — Ульяна, засвети-ка лампочку.

Ульяна повернула выключатель. Старые бревенчатые стены, табуретки, лавки сильно проигрывали при ярком свете. Зато новая никелированная кровать, громкоговоритель и алюминиевая посуда сверкали вовсю. Серафим Ипатыч при электричестве тоже сильно менялся. Белая борода и волосы становились еще белее, а ясные голубые глаза сбивали с толку своей молодостью. Сколько было лет Ипатычу — никто не знал. В разговоре он всегда шутливо уверял, что ему 184 года. Если кто-нибудь не верил и высказывал вслух свои сомнения, Ипатыч обиженно замолкал и больше не отвечал на вопросы.

Дверь распахнулась, и в избу ворвалась Катюшка. Заглядывая на печку, она зашептала деду:

— Дедушка! Я нарушительницу поймала.

— Где?

— Честное пионерское, не вру! Сюда идет… К нам идет. В лесу встретилась, недалеко. Идет сюда… Ой, что делать? Дед!.. — заметалась Катюшка по комнате.

Дед торопливо начал спускаться с печи.

— Видная такая… в шляпе. Говорит: я дорогу потеряла. Где, говорит, деревня Кульки! Что за Кульки, я не знаю. Сама у деревни стоит, а про деревню спрашивает. Вот, думаю, попалась… А врет, а врет!.. Дедушка, я хотела на заставу сперва проводить. Водила-водила ее по лесу — ноги гудят. Только лучше сюда. Вдруг она бы не пошла? Она хитрая, хитрая!.. — выпалила Катюшка.

— Ульяна, где у меня бердана-то? Дай-ка сюда, — натягивая валенки, потребовал дед.

— Я к председателю сбегаю, — заторопилась Катюшка.

— Стой! Не надо, я сам. Веди ее, а не то уйдет.

Катюшка выбежала навстречу Баркан. Дед взял старую берданку.

— Где у меня патроны-то? Ульяна, под кроватью смотри, в коробочке. Во как обернул ось-то… Да чего ты мне тычешь. Бекасинник это. Пули где? Пропади пропадом!

Ипатыч нашел нужные патроны, зарядил свою бердану и спрятал ее за печку.

— Ты, смотри, и виду не показывай, — учил он дочь. — Поласковей. А как я на нее бердану направлю, зараз и обыскивай. Оружие ищи. Сперва надо обезвредить…

В сенях послышались голоса.

— Идут! К печке стань.

Дед попятился и сел на лавку. Ульяна ушла к печке и занялась горшками. Дверь открылась, в избу вошла Катюшка, а за ней усталая, измученная Баркан.

— Проходите. У нас только и есть дедушка да мама, — приветливо говорила Катюшка.

— Здравствуйте, — садясь на лавку у печки, сказала геолог.

— Милости просим.

Теплота, свет, уют сразу разморили Баркан. На улице она еще кое-как крепилась и двигалась, но сейчас почувствовала себя совершенно обессиленной.

— Очень устала, — сказала она. — Нельзя ли у вас переночевать?

— Что ж, места в избе хватит, — отозвался старик.

— Я заплачу, сколько будет стоить.

— За деньгами не гонимся.

Раиса Семеновна сняла шляпу и перешла к столу.

— Вы меня извините, — сказала она, виновато улыбаясь. — Устала очень… С шести часов утра на ногах. Нельзя ли у вас молока купить?

Геолог села на лавку, облокотилась на стол и сразу задремала.

— Ульяна, покорми человека.

— Щи от обеда остались — хотите?

— Молока просит, — буркнул дед.

Баркан открыла глаза.

— А? Да… лучше молока и кусок черного хлеба. Я очень устала… Глаза слипаются… Вы извините.

Ульяна подняла половицу и спустилась в подпол.

— А вы откуда идете? — спросил дед.

— Что? — не расслышала Баркан. — Я? Раиса Семеновна, а фамилия моя — Баркан.

— Как? — переспросил Ипатыч.

— Баркан, — повторила она.

— А дедушку Ипатычем зовут, — вставила Катюшка.

Дед сердито посмотрел на нее.

— Не встревай! Где у тебя грибы-то?

— Грибы? Ой! Да я их в лесу оставила.

— Эх, ты! Ротозея!

— Сбегать?

— Куда ты побежишь на ночь-то глядя?

— Дед, а Валя уехала?

— Неужели тебя ждать? Вон, на кровати тебе приданое оставила — тряпок целый воз.

Катюшка мигом очутилась на кровати и с увлечением занялась разборкой цветных лоскутков. Баркан дремала. Ульяна вылезла с кринкой молока, поставила ее на стол, достала стакан и полкаравая хлеба.

— Пейте, гражданка, — тронула она за рукав уснувшую «нарушительницу».

— Что? — очнулась Баркан. — Ах, спасибо!

— Яиц не хотите? Сварю, — предложила Ульяна.

— Нет, спасибо…

Раиса Семеновна налила в стакан холодного молока, с трудом отрезала ломоть хлеба и принялась за еду. Дед исподлобья наблюдал, не спуская глаз, за каждым ее движением.

7. В темноте

Темнота наступала быстро. Точно кто-то громадной рукояткой реостата постепенно выключал свет. Деревья принимали причудливые формы, а яркая полоса на западе придавала всему пейзажу сходство с театральной декорацией.

— Очень похоже на театр, — заметил Грохотов. — Пришлось мне однажды месяца два работать в театре по электричеству.

Валя оглянулась. В темноте она не могла разглядеть лица мужа.

— С завода посылали работать. Большое представление готовили. Завод был подшефный, — объяснял Андрей.

Но Валя не слушала. Мысли ее были далеко. Завтра утром она уедет в незнакомый город, начнется новая жизнь. Какая? Раньше, когда они говорили с Андрюшей, гуляя по этим дорогам, все было так ясно и просто. Она начнет учиться, он работать. Вечерами они будут ходить в кино или театр.

А вот сейчас наступающая перемена показалась далекой и ненастоящей. И как ни старалась Валя, но никак не могла почувствовать прежнюю ясность. На душе было тоскливо. Может быть, виновато в этом прощанье с матерью и дедом? А тут еще темнота, ночь, холодно. Валя расплакалась бы, но ласковый, добрый голос и легкое поскрипывание сапог идущего рядом бесконечно дорогого ей человека ободряли ее.

— Что ты загрустила-то? — спросил Андрей.

— Привыкла здесь, ну и не по себе как-то. Деда стало жалко. Умрет он скоро, Андрюша.

— Вот тебе и раз!.. Если так рассуждать, все умрем в конце концов. Профессорша нам лекцию читала, так она хорошо говорила насчет смерти. Ничего, говорит, не умирает, а только видоизменяется… Я не помню сейчас, а только у нее хорошо выходило, в общем, что мы, значит, бессмертные…

Помолчали.

— Я думаю, как мы там устроимся в городе, — сказала Валя. — Оставался бы ты в армии служить. Ведь все равно война скоро.

— Я думал об этом. Да соскучился, понимаешь, по работе. Ребята пишут — новый цех пустили.

— Куда он денется?

— Нет, Валя, раз решили — надо ехать.

Валя прислушалась.

— Лесопилка кончила, — тихо сказала она. — Значит, динаму пустили, наши свет зажгли. Катюшка, наверно, пришла. Надо было ее с собой взять на вечеринку. Обратно с девчатами бы вернулась.

И точно в ответ зазвенел женский голос:

Скоро в армию миленка На два года провожу. Жаль, под призыв, как девчонка, Я сама не подхожу.

— Во как! — усмехнулся Грохотов.

— Это Таня, с «Первомая», — узнала голос Валя. — Они тоже к вам на заставу идут.

— Здорово чеканит! Все слова разобрать можно, — сказал Грохотов.

Голос приближался и точно согревал Валю.

— Подождем их, — сказала она.

— Подождем.

И Грохотов, поставив сундук на землю, усадил Валю.

Девушки шли мимо, не замечая сидевших у дороги Вали и Грохотова.

Милый мой, хороший мой, Мы расстанемся с тобой, Не грусти и не скучай, Командиром приезжай.

— Таня! — окликнула Валя.

От неожиданности девушки шарахнулись в сторону. Грохотов засмеялся.

— Испугались?

— Кто это?

— Да это Валюшка Никитина…

Девушки обступили молодых.

— Нет, уж не Никитина, — Грохотова.

— Ты куда, Валя? На заставу?

— Девчата, забирай пожитки.

Девушки взяли узел, окружили Валю и тронулись по дороге. Тяжелого сундука Грохотов не дал. Взвалил его себе на плечи и зашагал сзади.

Лес кончился, показались огни заставы. Таня опять запела:

Мой милой в Москву попал, Ему Сталин руку жал. Это значит — у милка Работящая рука.

Валя шла среди девушек, и ее мрачные мысли рассеялись, как дым. Ее поздравляли, просили писать письма.

Пограничники высыпали за ворота встречать гостей. Из ярко освещенных окон ленинского уголка раздавались мощные звуки симфонического оркестра. Это передавали по радио оперу из Большого академического театра.

8. Задержание

— Как мне не везет… Сбилась с дороги, — сказала Баркан, отрезая новый ломоть хлеба. — Хорошо, что Катю встретила. Могла бы, пожалуй, за границу уйти. Далеко от вас до границы, дедушка?