Рейх. История германской империи

По убеждению Бюлова, «большинство французского народа видело в союзе с Россией если не единственную, то все же очень важную гарантию против нападения Германии. Нечего было и думать, что Россия откажется от этого союза и отвернется от Франции. Ни одно русское правительство не осмелилось бы, да еще при таком слабом государе, как Николай II, расторгнуть союз с Францией. Таким образом, нам ничего не оставалось, как в рамках этого союза и невзирая на него, поддерживать с Россией такие отношения, которые предохранили бы нас от столкновения с ней. Это было вопросом дипломатического такта и ловкости. «На западе кипяток может пролиться через край, но я не думаю, что мы подвергнемся нападению с востока, если только наша дипломатия проявит ту ловкость, на которую она способна», – сказал 10 июля 1892 г. старик в Саксонском лесу делегации почитателей из Вюртемберга».

Бюлов, по его утверждению, «всегда твердо держался убеждения, что Франция обратится против нас, как только мы не поладим с Россией. И в этом отношении я был прав». Отношениям же с Англией новый канцлер придавал куда меньше значения, чем отношениям с Россией, и это в конечном счете оказалось ошибкой: «Безусловно, наши отношения с Россией были еще более важны, чем отношения с Англией… Вопрос о наших отношениях с Россией был для нас вопросом жизни и смерти… Немцев в Англии общественность никогда не любила. Но после того как в течение многих лет они в качестве невинных мечтателей были больше предметом насмешки, чем ненависти или зависти, наши оглушительные победы 1866 г., а еще более 1870 г., вызвали по ту сторону Ла-Манша изумление и некоторое беспокойство. В первой половине 70-х годов многие мои английские коллеги и друзья читали фантастический роман «Сражение при Доркей», в котором со смелым полетом фантазии весьма ярко изображалось внезапное нападение тевтонских полчищ на Англию, ставшую слишком беззаботной, слишком ленивой, а главное – слишком пацифистски настроенной; чтение это сопровождалось преимущественно юмористическими, но иногда уже тревожными комментариями… В 80-е годы впервые пробудилась британская зависть к блестящему и бурному, пожалуй слишком бурному, экономическому развитию ринувшейся вперед Германии. Порожденное этой завистью распоряжение, чтобы все германские товары снабжались пометкой об их происхождении: «Made in Germany», оказалось промахом. Эти принудительные этикетки действовали не как отпугивающее клеймо, а, скорее, как приманка или рекомендация. Германская конкуренция не ослабевала, а усиливалась, и вместе с ней усиливалась английская зависть».

Программа Бюлова, занимавшего кресло канцлера в 1900–1909 годах, по его словам, сводилась к следующему: «Для меня не могло быть никаких сомнений, что мы должны создать защиту для тех миллиардных ценностей, которые мы все в большем количестве доверяли морю, для нашего судоходства, нашей торговли и гигантски развивающейся промышленности. Индустриализация Германии совершилась бурными темпами, которые можно было бы сравнить только с темпами развития Соединенных Штатов. Еще в конце 70-х годов сельское хозяйство давало в Германии заработок такому же числу лиц, как и промышленность и торговля, вместе взятые. К моменту отставки князя Бисмарка количество людей, занятых в сельском хозяйстве, было уже на один миллион меньше, чем число занятых в одной только промышленности… Мы обязаны наилучшим образом охранять те отрасли хозяйства, от которых зависит благосостояние миллионов немцев. Возможно ли это без столкновения с Англией? Это будет не очень легко, как видно из той политики, которую Англия всегда вела против своих экономических конкурентов».

Как писал Бюлов в мемуарах, «я был твердо убежден, что мы сможем провести в жизнь строительство необходимого для нашего самосохранения оборонительного флота, не втянувшись в войну с Англией, при условии, что воздержимся от каких-либо эксцентричных выступлений. С другой стороны, мы всячески должны избегать враждебных отношений или серьезных конфликтов с Россией, чтобы не давать таким образом Англии повода для успешного нападения на нас».

Однако даже в период русско-японской войны и первой русской революции, когда позиции Петербурга были слабы как никогда, Германии, даже ценой поддержки России в войне с Японией и предоставления германским капиталом займа на эту войну, не удалось добиться сколько-нибудь длительного русско-германского сближения. И во многом потому, что Берлин ничего не сделал для того, чтобы умерить амбиции Вены на Балканах.

Ведь еще в 1902 году был возобновлен без каких-либо изменений договор о Тройственном союзе. Бюлов, добившийся этого, так прокомментировал взаимоотношения союзников: «В Вене желали, чтобы Германия еще теснее и определеннее связала себя с габсбургской монархией на случай разногласий Австрии с Россией, с одной стороны, и с балканскими государствами – с другой. В Италии, наоборот, хотели ослабить обязательства, налагаемые Тройственным союзом. Я стремился к возобновлению Тройственного союза в совершенно неизменном виде не только ради влияния на остальной мир, но и для того, чтобы иметь узду на наших союзников. Я давно уже понимал, что, обладая германской поддержкой, Вена стала бы хозяйничать на Балканском полуострове еще более успешно и бесцеремонно, чем до сих пор, и что в австрийском генеральном штабе существовала тенденция при первом удобном случае напасть или на Италию, по традиции ненавидимую в Вене, или на Румынию и Сербию, частью презираемые венграми, частью вызывающие у них недоверие. Я так же хорошо знаю, что итальянцы, в свою очередь, полны решимости защищать свою свободу, что они стараются застраховать себя от всяких случайностей, что они по своему обычаю стремятся иметь в запасе много разных средств».

В Германской империи в конце XIX – начале XX века наблюдался бурный научно-технический прогресс, особенно в отраслях, связанных с военно-промышленным комплексом. К 1893 году по объему промышленного производства Германия вышла на третье место в мире, пропустив вперед только США и Англию. На тот момент объем промышленного производства был следующим:

Как легко можно убедиться, по душевому показателю промышленного производства Германия еще занимала довольно скромное, 6-е место среди 12 держав, обладавших наибольшим объемом промышленного производства. Россия же по производству промышленной продукции на душу населения замыкала этот список, и такое положение сохранялось для нашей страны на протяжении всего XX столетия.

Внутри Германской империи возникли и укрепились другие империи – финансово-промышленные. Крупнейшей и наиболее известной, ставшей символом германского милитаризма, была империя Круппа. В начале XX века она включала в себя сталелитейный завод в Эссене, машиностроительный и литейный заводы в Буккау, верфь «Germania» в Киле, сталелитейные заводы в Аннене, три угольные шахты и 4 доменные печи, а также более 500 железных рудников в Руре. Бывший канцлер Бернгард Бюлов писал в мемуарах: «Крупповское предприятие уже давно перегнало железоделательные и машиностроительные заводы Шнейдера – Крезо, составлявшие гордость Франции. Крупп распространил честь и славу германской промышленности и труда по всему миру, который завидовал тому, что у нас есть такое мощное предприятие. Еще более заслуживающим уважения является широкий, едва ли где-нибудь в другом месте достигнутый размах, с каким фирма Круппа проявляла заботу о своих рабочих и служащих, для которых она строила жилые дома и больницы, потребительские магазины, школы домоводства и технические училища. Вот где была настоящая социальная политика, вот где было проведение в жизнь истинного христианства!.. Крупповские предприятия были издавна бельмом на глазу германской социал-демократии именно потому, что рабочие и служащие этой фирмы были довольны своим положением и… в большинстве своем на выборах не голосовали за социал-демократических депутатов».

Однако все эти социальные начинания финансово-промышленных магнатов пошли прахом в результате Первой мировой войны. Уже одно это обстоятельство ставит под сомнение давний тезис марксистов о том, что эта война была развязана в интересах монополий, прежде всего германских. Конечно, правящие круги Германии, как и других стран-участниц, за исключением Англии, рассчитывали на скорую и победоносную войну. Однако бизнесмены, в отличие от политиков, всегда лучше знают цену риска и привыкли закладываться на самые неблагоприятные обстоятельства. Наверняка тот же Крупп догадывался, что война не только может затянуться, но может окончиться для Германии самым неблагоприятным образом. А высокие военные прибыли создают лишь видимость успеха, поскольку нивелируются инфляцией и вовсе сгорают в огне поражения или даже просто затяжной войны. Ведь даже у победителей катастрофически растет внутренний долг, перекладываемый на те же финансово-промышленные группы. И даже после победы внутренние долги, равно как и внешние, никогда не выплачиваются в полном объеме. Поэтому часть военных прибылей банкиров и промышленников сгорает бесследно.

Время Второй империи было временем расцвета германской науки. Быстро растущая промышленность нуждалась в ее достижениях и стимулировала научные исследования. Важную роль сыграло стремление властей к повышению престижа империи. Вильгельм II утверждал: «При все ожесточавшейся борьбе за мировой рынок и районы сбыта повелительно выдвигалась необходимость использовать в этих целях знания корифеев немецкой науки, предоставивши им больше свободы, покоя, возможностей работать и материальных средств. Многим выдающимся талантам учебная деятельность мешала в их исследовательской работе, и для последней в их распоряжении оставались только каникулы. Это положение создавало переутомление и переобремененность работой, которые необходимо было устранить. В первую очередь надо было оказать содействие развитию химии. Учитывая сложившееся положение, министр фон Трот и директор департамента Альтгоф помогли мне основать «Общество императора Вильгельма» (с 1949 года в ФРГ – это система институтов имени Макса Планка, которая сродни современной Российской академии наук, и хотя объединяет значительно меньше ученых, но зато – первой величины. – Б. С.) и набросали устав этого общества. За короткое время своего существования последнее сделало много полезного… Был основан ряд новых лабораторий; некоторые старые лаборатории, благодаря взносам члена общества, получали материальную поддержку».

Германская империя обогатила мир многими техническими достижениями. В 1876 году кельнский служащий Николаус Август Отто изобрел первый двигатель внутреннего сгорания, а в 1886 году инженеры Готлиб Даймлер и Карл Бенц создали первый автомобиль. Большой прогресс наблюдался также в судостроении и авиации. А в 1897 году немец Рудольф Дизель изобрел самый эффективный из двигателей внутреннего сгорания, названный его именем. Карл Фердинанд Браун стал одним из изобретателей радио наряду с Гульельмо Маркони и Александром Поповым, за что и был удостоен Нобелевской премии. Во всем мире были известны имена немецких физиков Генриха Рудольфа Герца, Вильгельма Конрада Рентгена. Фердинанд фон Цеппелин изобрел самые большие в мире дирижабли, а Гуго Юнкере в 1915 году создал первый цельнометаллический самолет. Не случайно из первых 25 лауреатов Нобелевской премии по физике в 1901–1921 годах 8 были выходцами из Германии, в том числе творец теории относительности Альберт Эйнштейн. За тот же период из 19 нобелевских лауреатов по химии немцев оказалось 9, а по физиологии и медицине – 4 из 17. Эти цифры говорят сами за себя. Научный и промышленный прогресс в Германской империи шли нога в ногу.

Также и система управления в Германии считалась едва ли не образцовой для Европы. Германская империя – что при кайзерах, что в период Веймарской республики, что при Гитлере – держалась на вышколенной бюрократии, работавшей не за страх, а за совесть на благо великого германского государства. Адмирал Тирпиц свидетельствовал в мемуарах: «Шварцкопф указал мне на выгодность приобретения его акций, которые в результате получения заказов флота должны были утроить свою стоимость. Я, разумеется, не стал покупать акций и уволил бы всякого чиновника, который поступил бы иначе…

Фридрих Карл Крупп (1787–1826) – основатель фирмы Friedrich Krupp AG Hoesch-Krupp – крупнейший промышленный концерн в истории Германии, официально созданный в 1860 году.

Когда я был статс-секретарем, мне приходилось частично покрывать расходы на представительство из собственных средств. Само собой разумеется, что наше чиновничество работало ради чести. При минимуме затрат государство получало от нас максимум творческого труда. Поэтому государственное управление в старой Пруссии-Германии было таким дешевым и бескорыстным, как нигде на свете. Растрата государственных средств и создание массы синекур, для замещения которых требуются не столько деловые способности, сколько определенные политические убеждения, заставляют опасаться, что новое государство (Веймарская республика. – Б. С.) не может сравниться со старым. Старое прусское государство, управлявшееся посредственностями в период величайшей опасности, стало слабым и неустойчивым; но германский народ погибнет лишь тогда, когда исчезнет бескорыстие прежнего государственного аппарата. Продажный немец еще хуже продажного итальянца или француза, которые по крайней мере никогда не продают свою родину.

Немец не может позволить себе отказаться от честности, являющейся щитом нашего старого чиновничества, ибо он лишен других государственных способностей, которые компенсируют склонность к коррупции почти у всех других народов. Уже в предыдущем поколении в высших кругах германского общества можно было наблюдать пагубное влияние проникшего в него материализма; оно проявлялось в исчезновении сильных характеров и ослаблении того идеалистического плюса, в котором германский народ всегда будет нуждаться для самосохранения. Ибо только самоотверженность и гордая преданность государству могут компенсировать такие минусы, как неудачное географическое положение, плохие границы, недостаток земли, враждебные соседи, церковный раскол, незрелость и неопределенность национального чувства».

Думаю, что относительное бескорыстие прусских и других германских чиновников в эпоху Второй империи по сравнению с их коллегами в период Веймарской республики объясняется довольно просто. После потрясений революционного 1848 года жизнь в Пруссии и других германских государствах отличалась стабильностью на протяжении шести с половиной десятилетий – вплоть до Первой мировой войны. Это побуждало чиновников полагаться на поддержку со стороны государства в обмен на лояльное исполнение своих обязанностей и не рисковать потерей места. Немалую роль играл для чиновников и феодальный кодекс чести, унаследованный еще со времен «просвещенного абсолютизма». Напротив, все короткое существование Веймарской республики было отмечено почти непрерывной политической и экономической нестабильностью. Чиновники, не зная, что с ними будет завтра, стремились любой ценой обеспечить себя и свои семьи «на черный день», и в результате коррупция достигла невиданных доселе размеров. К этому надо добавить, что прежние монархические символы лояльности были уничтожены революцией, и для многих стимулом к службе государству остался один только голый материальный интерес.

Что же касается утверждений Тирпица насчет невыгодности географического положения, границ, нехватки земли и враждебности соседей, то такого рода сентенции свойственны апологетам любых империй. Земли империи никогда не хватает, будь то более скромная по площади Германская империя, или Британская империя, над территорией которой никогда не заходило солнце, или занимавшая одну шестую часть суши Российская империя, или Римская и Османская империи, контролировавшие почти все Средиземноморье. Пока у империй были силы, они стремились к завоеваниям, к захвату новых территорий. И границы всегда, по мнению политиков-империалистов, всегда оказываются невыгодны, уязвимы и потому требуют спрямления за счет территориальных приращений «в целях безопасности». И из соседей очень легко сделать своих заклятых врагов. Ведь, если подойти к делу объективно, разве можно было по совести сказать, что Германская империя в начале XX века была окружена сплошь заклятыми врагами? Только Франция была действительно непримиримым противником из-за аннексии Эльзаса и Лотарингии. Россия в первые годы существования Германской империи была почти что союзником, но и в дальнейшем не стала безусловным и непримиримым противником Берлина. Территориальные противоречия и соперничество за влияние на Балканах у Петербурга существовали лишь с германской союзницей Австро-Венгрией, еще одним германским соседом, но и здесь вооруженный конфликт отнюдь не был предрешен. С Англией у Германии не было сухопутных границ, и ни одно столкновение интересов в колониях не обещало немедленной войны. Только угроза, что германский флот в скором времени поставит под сомнение британское доминирование на море, и успешная конкуренция германских товаров с британскими толкнули Англию в ряды антигерманской коалиции. Если бы Германия несколько умерила свои аппетиты, с Лондоном можно было бы договориться. Но кайзер и многие германские политики, не говоря уж о военных, полагались на бронированный кулак и мечтали о гегемонии в Европе. И агрессивная политика Берлина сделала Первую мировую войну неизбежной.

Кайзер Вильгельм II пытался управлять страной непосредственно в обход правительства, но очень скоро потерпел в этом деле фиаско. Как подчеркивал канцлер Бюлов, «императорские кабинеты играли при императоре Вильгельме II гораздо большую роль, чем при его деде. Идеалом Вильгельма II была бы система управления через посредство личных кабинетов в чистом ее виде. Будучи искренне убежден, что таким образом можно быстрее всего устранить все затруднения и препятствия, мешающие его стремлениям, которые, как ему казалось, могли только осчастливить страну, император предпочитал все военные дела решать через свой военный кабинет, хотя бы даже наперекор военному министру и генеральному штабу. Флот он хотел строить при содействии своего морского кабинета и потом распоряжаться им всецело по своему усмотрению, внутреннее же управление осуществлять гражданским кабинетом. Как и многие другие планы и желания императора, эти стремления, увлекавшие его в первые годы царствования, потерпели неудачу, столкнувшись с «коварной» действительностью. При тех условиях, которые существовали в Германии в 1890 году, даже Фридрих Великий не мог бы править тем способом, о котором мечтал Вильгельм II, увольняя в отставку князя Бисмарка.

С тех пор императору пришлось сильно поразбавить водой вино своих амбиций, но императорские кабинеты сохранили большое влияние во все время его правления. Во время войны хозяйничанье этих кабинетов немало способствовало нашему поражению».

Как отмечал в мемуарах князь Бюлов, «отношение Вильгельма II к величайшему министру, какого только имела Германия, трудно охарактеризовать в нескольких словах. Император ненавидел Бисмарка, но не мог не признать, что он великий человек. Он хотел уподобиться ему и по возможности даже превзойти его, но убедился, что это не так-то легко, и это озлобляло его. Он никогда не мог понять, что гения нельзя скопировать».

Разумеется, никакие личные кабинеты кайзера не могли заменить гения Бисмарка. Они представляли собой только дополнительную бюрократическую структуру, лишь осложнявшую процесс управления, поскольку соответствующие министры часто были не в курсе рекомендаций, которые давали кайзеру его личные кабинеты.

Однако и главы имперских военного и морского ведомств, и руководители военного и морского кабинетов кайзера были едины в том, что Германская империя должна наращивать свои вооружения, чтобы в гонке за мировое промышленное первенство не подвергаться угрозе нападения или вооруженного шантажа со стороны отстающих участников. Это был верный путь к мировой войне, но творцы данной политики не осознали ее пагубности даже после катастрофы 1918 года. Создатель германского «Флота открытого моря» гросс-адмирал Тирпиц утверждал в мемуарах: «Вопрос шел о том, не опоздали ли мы принять участие в почти уже заканчивавшемся разделе мира; о принципиальной возможности сохранить на длительный срок искусственные темпы развития, доставившие нам наше место в концерте великих держав; о том, не последует ли за быстрым подъемом еще более стремительный крах (и ведь последовал, еще как последовал! – Б. С.); легко захлопывающиеся «открытые двери» были для нас тем же, чем являются для великих держав их обширные пространства и неистощимые природные богатства. В соединении с вынужденным и небезопасным сухопутным характером нашего государства это обстоятельство укрепило меня в том мнении, что попытку создания морского могущества необходимо было предпринять без всяких проволочек, ибо только флот, союз с которым представлял бы ценность для других государств, т. е. боеспособный линейный флот, мог дать нашей дипломатии инструмент, способный при условии целесообразного использования его дополнить наше могущество на суше… Нужно было стремиться к такому соотношению сил, которое сделало бы маловероятными атаки против нашего экономического расцвета и нанесение ему ущерба, а также заменило бы обманчивый блеск нашей мировой политики действительно самостоятельным положением в мире».

13 февраля 1896 года Тирпиц писал бывшему главе морского ведомства и своему учителю генералу фон Штошу: «Я считаю, что на протяжении тридцати лет нам надо создать современный флот». Однако история не отпустила Германской империи этого срока, чтобы достичь военно-морского паритета с Британской империей. Да и вообще крайне сомнительно, достижима ли была в принципе эта цель или она была лишь манящим фантомом, влекущим в бездну. Ведь другие морские державы, та же Британская империя, США или Япония, не сидели сложа руки, наблюдая за ростом германского флота. И даже между британским и германским флотами во все время существовал значительный разрыв в пользу первого, который немцам никак не удавалось преодолеть.

В декабре 1899 года Тирпиц заявил в рейхстаге, что «общий тоннаж и состав германского флота должны быть рассчитаны на ведение войны в самых неблагоприятных условиях. Такие условия создадутся в случае столкновения с крупнейшими из возможных противников на море. На этот случай необходимо создать флот, способный в ходе оборонительной войны в Северном море дать морское сражение противнику». По утверждению адмирала, «мы стремились к тому, чтобы силы нашего флота достигли такого уровня, при котором столкновение с нами стало бы для британского флота рискованным при всем его превосходстве над германским флотом». Но даже до подобного «уровня риска» соотношение военно-морской мощи Германской и Британской империй к 1914 году все еще не дошло.

Альфред фон Тирпиц (1849–1930) – германский военно-морской деятель, в 1897–1916 статс-секретарь военно-морского ведомства (нем. Staatssecretär des Reichsmarineamtes – морской министр), гросс-адмирал (27 января 1911).

Тем не менее немцы создали весьма сильный флот, особенно по качеству кораблей и уровню подготовки экипажей, и единственное крупное морское сражение в Первую мировую войну, Ютландское, провели довольно удачно, нанеся превосходящим силам противника значительно большие потери, чем понесли сами. Однако это никак не повлияло на исход войны. Даже в случае продолжения Ютландского сражения уничтожить Гранд-флит у «Флота открытого моря» не было никаких шансов. Иметь немецкий флот, достаточный для нанесения больших потерь британскому флоту, могло пригодиться для того, чтобы Англия не предпринимала в одиночку враждебных действий против Германии. Но в условиях войны коалиционной, когда борьба шла не на жизнь, а на смерть, Германскую империю от краха мог бы спасти только флот, способный уничтожить британского соперника и прорвать блокаду. На такую роль германский «Флот открытого моря» претендовать не мог. А для всех других целей десятки его дорогостоящих дредноутов и линейных крейсеров были заведомо избыточны и практически означали омертвение весьма значительных финансовых, материальных, да и людских ресурсов без существенной стратегической отдачи. Для отражения весьма гипотетического британского десанта на северогерманское побережье хватило бы эсминцев, броненосцев береговой обороны, подводных лодок и береговых батарей. На самом деле деньги, потраченные на дредноуты, целесообразнее было бы израсходовать на сухопутную армию и подводный флот. Последний действительно порой ставил Британию почти в критическое положение, как в Первой, так и во Второй мировых войнах. Но германские адмиралы и политики грезили гигантскими океанскими кораблями, гонялись за призраком военно-морского превосходства.

По убеждению Тирпица, «в 1900 году повсюду чувствовалось, что Германия намеревается сделать неизбежный для перехода к мировой политике шаг, с тем чтобы ее торговля впредь хоть приблизительно следовала за ее флагом. Чем меньше громких слов было бы при этом произнесено, чем меньше перспектив открыто… тем лучше было бы для нас (замечу, что втайне обычно готовятся не к обороне, а к нападению. – Б. С.). Поскольку я желал, чтобы воля к превращению в мировую державу, основанная на стихийном развитии экономики и естественном перемещении сил, получала вследствие программных деклараций ложное освещение, принимая характер сознательного решения и порыва, я выразил свои убеждения в следующих словах, обращенных к кайзеру в Роминтене: «Когда цель будет достигнута, вы, Ваше величество, будете располагать такой эффективной силой, как 38 линейных кораблей со всем, что к ним относится. Этот флот будет уступать только английскому. Однако географическое положение, система обороны и мобилизации, миноносцы, тактическая подготовка, планомерная организационная работа и единое руководство обеспечат нам хорошие шансы на успех при столкновении с Англией.

Когда условия борьбы станут для нас не безнадежными, Англия потеряет всякое желание напасть на нас, исходя из политических соображений общего характера и трезвой точки зрения делового человека; тогда она согласится на такое увеличение нашего престижа на море, при котором наши справедливые заморские интересы не будут уже страдать. Из четырех мировых держав – России, Англии, Америки и Германии – две уязвимы только с моря; поэтому могущество на море все больше выдвигается на первый план…

Поскольку морское могущество Германии отстает особенно сильно, для нас становится необходимым наверстать упущенное… При таком развитии торговли и промышленности растет число точек соприкосновения и столкновения с другими народами; поэтому Германии необходимо морское могущество, иначе она быстро придет в упадок». В то же время Тирпиц сообщил кайзеру, что «наша судостроительная программа никогда не сможет стать настолько обширной, чтобы угрожать Англии нападением на нее».

Тирпиц или лукавил, или добросовестно заблуждался, когда утверждал в мемуарах: «К 1914 году наш флот стал слишком внушительным для того, чтобы Англия пожелала напасть на него без особенно веских причин… Германский флот с 1912 года все более и более действовал как фактор, способствовавший сохранению мира; ни один английский государственный деятель, когда он бывал честным, не сомневался в мирных основах нашей политики и в чисто оборонительном назначении нашего флота». На самом деле в Англии никогда не оставались равнодушными к тому, что германский флот рос как на дрожжах, и всерьез опасались, что через десять-пятнадцать лет Германия может лишить Британскую империю господства на море. «Флот открытого моря» был уже достаточно грозен, чтобы британский Гранд Флит не мог надеяться в одиночку разбить его. Но это значило лишь только то, что для сокрушения Германии требовалось сформировать мощную коалицию, каковой с начала XX века, с присоединением к ней Англии, и стала Антанта.

Создание мощного флота, казалось, отвечало интересам защиты германской торговли. Однако канцлер Бюлов опасался, что «Тирпиц, концентрировавший все свое внимание на флоте, будет склонен развивать его за счет армии; между тем армия по-прежнему оставалась тем Атласом, на плечах которого, так же как в эпоху великого короля, покоились Пруссия и Германия». Но при этом канцлер верил, что «если бы германский флот был пущен вдело и отправлен на врага в самом начале войны в августе 1914 года, то Германия не только бы находилась в совершенно ином положении, чем сейчас, но и мнение о Тирпице было бы у многих теперь совершенно иное. Роковая боязнь императора рисковать своими любимцами – огромными кораблями, которые были так дороги его сердцу, раболепство и мягкость тогдашнего начальника морского кабинета адмирала Мюллера и наконец ослепление фон Бетмана, который главным образом был озабочен тем, чтобы «не раздражать» англичан, помешали морскому сражению, которое, по мнению значительного большинства наших морских офицеров, имело большие шансы на успех, если бы оно было дано в надлежащий момент».

Однако успех такого сражения для немцев на самом деле выглядел более чем сомнительным. Перевес Англии в тяжелых надводных кораблях был слишком велик, чтобы можно было рассчитывать вывести из строя британский флот в ходе одного сражения. В результате реализации кораблестроительной программы Тирпица получилось так, что к 1914 году германский флот был явно избыточен для выполнения чисто оборонительной функции – защиты германского побережья, но слишком слаб, чтобы нанести решающее поражение британскому флоту и избавить Германию от ужасов блокады. Задним числом можно сказать, что, если бы средства, истраченные на постройку новейших дредноутов, в свое время пошли на развитие подводного флота и укрепление сухопутных войск, шансы Германии на более благоприятный исход Первой мировой войны существенно повысились бы.

А перед этой войной германский флот использовался в основном для полицейских акций за морем для подавления разного рода восстаний в колониях и зависимых странах. Кроме того, он стал средством, с помощью которого сумасбродный кайзер и его не слишком разумные приближенные пугали мир. Так, когда 18 июня 1900 года в Китае восставшими членами «Союза кулака» (в честь которого восстание назвали «боксерским») был убит германский посланник барон Кетгелер, Вильгельм II 29 июня, выступая в Бременсхафене перед отправлявшимися в Китай войсками, заявил: «Пощады не давать, пленных не брать! Подобно тому как тысячу лет назад при короле Этцеле (Атилле) гунны оставили по себе память о своей мощи, до сих пор сохранившуюся в преданиях и сказках, точно так же имя немцев благодаря нашим деяниям должно запомниться в Китае на тысячу лет, так чтобы никогда китайцы не посмели даже косо взглянуть на немца». Князь Бюлов, пытавшийся воспрепятствовать публикации наиболее рискованных выражений из этой речи, впоследствии убеждал императора, что «такие «промахи» льют воду на мельницу тем, кто желает представить страну Гете, Шиллера, Гумбольдта и Канта как страну варваров и язычников, а нашего императора, который в глубине души, как я по-прежнему убежден, хороший христианин и добрый человек, не желающий ничего дурного, они будут изображать в виде кровожадного завоевателя, кем его величество, слава богу, отнюдь не является… Отпуская меня, император подал мне руку и сказал: «Я знаю, что вы желаете мне только добра. Но я уж таков, каков я есть, и переделать себя не могу».

А еще раньше, при обсуждении в рейхстаге 6 декабря 1897 года законопроекта о строительстве флота, Бюлов прямо заявил: «Германию с самого начала не следует исключать из соревнования за господство над другими странами, обладающими богатыми перспективами. Те времена, когда немец одному из своих соседей уступал землю, другому – море, а себе оставлял небо, где царствует чистая теория, – эти времена прошли… Короче говоря, мы никого не хотим отодвигать в тень, но и для себя мы требуем места под солнцем».

Став канцлером, Бюлов пытался продолжать линию Бисмарка на умиротворение России и сглаживание ее конфликтов с Австро-Венгрией, но не преуспел в этом. В мемуарах Бюлов писал: «Для меня с самого начала стояло вне всякого сомнения, что наша политика на Востоке должна быть прежде всего устойчивой… Вопрос о восточных провинциях является для нас не только вопросом о положении поляков в Германии, но также и вопросом о положении немцев среди поляков… Немцы не проявляют в национальной борьбе желательной сопротивляемости; они очень легко подвергаются в этой борьбе опасности утратить свою народность, если государство не стоит позади них в качестве опоры… Мы не обладаем свойствами, позволившими французам ассимилировать по крайней мере высшие слои эльзасского и лотарингского населения и сделать Ниццу и Корсику французскими. Во что превращались немцы, если государство не опекало их, показывала Австрия… Немцы Чехии, Моравии, Крайны и Южной Штирии оказывались прижатыми к стене, и их влияние стало падать, как только Вена перестала их поддерживать; в Галиции и Венгрии они вытеснялись и поглощались другими нациями, как только лишились опоры в Вене… А как обращались сами поляки с русинами в Галиции! Разве русины на Карпатах и на Пруте не выступали против поляков с еще более резкими, а главное, с более основательными жалобами, чем эти последние на Варте и Висле против нас? У меня никогда не было сомнения в том, что если полякам удастся подчинить себе немцев, то они будут управлять этими несчастными с величайшей жестокостью и с подлым высокомерием…

Одной из предпосылок для сохранения дружественных отношений с Россией (это было так важно для нас и так трудно после того, как мы сами допустили неловкий шаг – порвали связь с Россией и сделали возможным заключение русско-французского союза) был твердый курс в нашей польской политике. Всякая слабость и уступчивость по отношению к великопольской агитации в наших пределах порождали недоверие в Петербурге… Я всегда держался того мнения, что мы всячески заинтересованы в том, чтобы избежать войны с Россией. Я был убежден, что такого конфликта избежать можно, и притом вполне сохраняя свое достоинство. Главное же, я был убежден, что для нас не может быть большей беды, чем восстановление самостоятельной Польши».

Одна из последних попыток достичь урегулирования русско-германских и русско-французских отношений была предпринята в 1905 году, после поражения России в войне с Японией (в ней Германия, напомню, не только соблюдала благожелательный для России нейтралитет, но и предоставила остро необходимый Петербургу заем) и в разгар русской революции. Бюлов вспоминал: «Когда Витте возвращался из Америки после заключения Портсмутского мира в Европу, он попросил у меня конфиденциального свидания. Я пригласил Витте обедать в знаменитый издавна ресторан Борхарта, где с 8 часов до послеполуночи мы основательно переговорили обо всех интересующих нас вопросах. Идеалом Витте все еще был германо-русско-французский союз, направленный против Англии. Он пытался меня убедить, что если бы мы вернули французам Лотарингию, то такая группировка не была бы невозможной. Он прибавил, что в этом случае французы, пожалуй, будут готовы снести укрепления Меца. Я ответил ему, что для любого германского канцлера, как и для любого германского императора, было бы очень трудно отдать Мец, из-за которого было пролито столько немецкой крови… Затем я спросил его, действительно ли он уверен, что если французы снова получат Мец, то они честно и искренне откажутся от Страсбурга. Витте, как все серьезные политики, презирал всякие мелкие происки, уловки и неправду и ответил мне после короткого размышления: «Нет! На другой же день они станут возлагать венки к подножию статуи Страсбурга, восклицая: «А Страсбург? Страсбург?» Он пытался убедить меня в том, что континентальный блок против Англии при нашем отказе от Эльзас-Лотарингии будет добыт не слишком дорогой ценой. Я должен был ему объяснить, что отказ Германии от Эльзас-Лотарингии не так легко осуществить, как оставление Сахалина или даже Кореи. Можно спорить задним числом о том, предвидел ли Бисмарк все последствия уступки Эльзас-Лотарингии Германии. Может быть, он и сам в 1871 году недооценивал страстную настойчивость французского патриотизма, чувство единения у французов и значение духовных нитей воспоминаний, связывающих Эльзас и Лотарингию со времен Французской революции с Францией. Но после того как этот шаг был сделан уже целое поколение назад и немецкий флаг развевается на Страсбургском соборе и на валах Меца, ревизовать Франкфуртский мир не представляется возможным». На этом главы германского и русского правительств и разошлись.

Бюлов до самой своей отставки в 1909 году противился поползновениям Австро-Венгрии вовлечь Германию в конфликты с Россией и на Балканах, чреватые мировой войной. Он вспоминал: «Я не имел намерения дать подобным проискам вовлечь Германию в войну неизмеримых масштабов, относительно которой лишь одно было достоверно: мы выиграли бы от нее немногое и притом то, что могли бы получить в результате естественного развития вещей также и без войны. Рискуем же мы чудовищно многим. Ставим на карту неизмеримые ценности… Я сказал австрийскому послу Сегени, старому опытному дипломату… что девять шансов против одного, что австрийское вторжение в Сербию означает войну с Россией, девяносто девять шансов против одного, что война с Россией означает мировую войну. Пойти на такую чудовищную партию я мог бы только тогда, когда все возможные для нас козыри были бы заранее введены в игру Центральных держав».

Бюлов был хорошим оратором, неплохим дипломатом-тактиком, но был лишен сколько-нибудь значительных стратегических способностей во внешнеполитических делах и недооценивал подлинную опасность международного положения Германии, невыгоды которого он так и не смог исправить. Впрочем, для кардинальных перемен в этой области требовалось пойти на действительно стратегические уступки кому-то из потенциальных противников, скорее всего России. А делать такие уступки был явно не готов сам Вильгельм II. Также стоит отметить, что к концу канцлерства у Бюлова зародились большие сомнения в необходимости безудержного развития германского военного флота, которое было для Англии вроде красной тряпки для быка. Своему преемнику Теобальду фон Бетману-Гольвегу Бюлов завешал: «Мы теперь в качестве морской державы уже настолько сильны, что даже для Англии было бы небезопасно без нужды с нами связываться. Но нам не следует упускать из виду, что при современном мировом положении вещей серьезный европейский конфликт может привести к мировой войне со всеми ее необозримыми последствиями. Я сказал Бетману: «Всякий серьезный конфликт был бы для нас борьбой не на живот, а на смерть, причем мы поставим на карту огромные ценности. От войны мы ничего не выиграем. Насильственное присоединение датчан, швейцарцев, голландцев или бельгийцев только дураку могло бы прийти в голову. Расширение империи на восток было бы не менее рискованно. У нас уже достаточно поляков, их более чем достаточно внутри наших черно-белых пограничных столбов. Нам не следует форсировать наше судостроение! И в особенности, и прежде всего не следует форсировать сооружение броненосцев! Проникнетесь тем, что я в этом смысле настойчиво и твердо писал на этот счет в моей последней серьезной переписке с Тирпицем относительно опасности морской политики, односторонне направленной на строительство все новых и новых броненосцев и дредноутов. Вы найдете мои предостережения и увещевания, мои докладные записки и меморандумы… Еще Бисмарк, как рассказывал мне об этом сам Тирпиц, считал рискованным постройку исключительно лишь крупных судов. Усиливайте лучше сооружение миноносцев и подводных лодок. С другой стороны, нам непременно и без всякой грошевой экономии надо заботиться о том, чтобы в нашем сухопутном вооружении не было пробелов, чтобы в этом отношении мы были на большей высоте или по крайней мере на одном уровне с Францией. Франция была и останется элементом беспокойства… Французский народ, несмотря на его блестящий патриотизм, вряд ли долго будет переносить трехгодичный срок военной службы. Если Франция откажется от этих неестественно тяжелых вооружений, видя, что в военном отношении нас все равно нельзя опередить, то тогда будет создана возможность для продолжительного мира. Не обращайте внимания на глупую болтовню о нашем зигзагообразном курсе… Когда Одиссей благополучно пробрался между Сциллой и Харибдой, то его тоже кто-нибудь из ворчунов на его судне мог бы упрекнуть в зигзагообразном курсе. Другая политика была бы возможна лишь в том случае, если бы мы хотели превентивной войны, но такая война была бы преступлением, потому что, как я буду это постоянно повторять, время работает на нас».

Между тем мирному развитию Германской империи в 1914 году, казалось, ничто не угрожало. У нее не было агрессивных противников среди соседних держав. Во Франции, конечно, никуда не исчезли мечты о возвращении Эльзаса и Лотарингии, но французская армия была слишком слаба, чтобы нападать на Германскую империю. Англию все больше беспокоила германская торговая и морская экспансия, но не настолько, чтобы из-за этого начинать войну. У России же и Германии так и не появилось серьезных противоречий.

Германское общество надеялось на мирное развитие империи. Среди германских левых, политическая поддержка которых все возрастала, были сильны надежды на постепенное укрепление в стране демократических институтов, что должно было также значительно уменьшить риск вовлеченности империи во внешнеполитические авантюры. Как вспоминал один из лидеров германской социал-демократии Филипп Шейдеман, «перед войной германская социал-демократическая партия рассчитывала, политически и тактически, на мирную эволюцию к демократии и через демократию к социализму. Результаты выборов в рейхстаг позволяли говорить с уверенностью, что в относительно близком времени значительное большинство германского народа будет поддерживать социал-демократию. Уже в 1912 году из каждых трех избирателей один голосовал за социал-демократов… Социал-демократия постоянно считалась с возможностью войны, но также и с тем, что вероятность ее избежания превосходит ее возможность». Однако социал-демократы не имели никакого влияния на германское правительство, и рейхстаг в системе управления империей вообще играл подчиненную роль. Что же касается внепарламентских действий – демонстраций и забастовок, которые теоретически могли бы предотвратить войну, то большинство социал-демократических лидеров были противниками подобных акций, опасаясь как репрессий со стороны властей и возвращения к эпохе «исключительного закона», так и того, что масса может выйти из-под контроля и в стране воцарятся анархия и насилие.

Война, возникшая внезапно, как казалось современникам, из ничего, из ничтожного повода, перечеркнула все надежды и обрекла германский народ на нищету и страдания.

Часть третья

Германская империя в Первой мировой войне

Как возникла Первая мировая война

Поводом к войне, как известно, послужило убийство в Сараево 28 июня 1914 года сербским террористом Таврило Принципом наследника австрийского и венгерского престолов эрцгерцога Фердинанда. Австро-Венгрия, подталкиваемая Германией, предъявила Сербии ультиматум, требуя не только прекратить антигабсбургскую пропаганду, но и допустить высшего австрийского полицейского чиновника к расследованию покушения. Сербские власти выразили готовность принять все требования, за исключением одного – о допуске австрийской полиции к расследованию покушения. То, что террористы из организации «Молодая Босния» были связаны с начальником сербской разведки полковником Драгутином Димитриевичем по кличке «Апис», австрийское следствие неоспоримо доказало. А вот действовал ли «Апис» по собственной инициативе, организуя покушение на наследника австро-венгерского престола, или с ведома сербского правительства – это большой вопрос, окончательный и однозначный ответ на который, возможно, никогда не будет получен. Самого полковника в 1917 году расстреляли по абсолютно ложному обвинению в заговоре и государственной измене. Однако до сих пор неясно, кого убрал со своей дороги сербский принц-регент Александр: то ли опасного соперника в борьбе за реальную власть в стране, то ли опасного свидетеля причастности сербских властей к преступлению, спровоцировавшему Первую мировую войну.

С одной стороны, правительство Сербии должно было понимать, что убийство Франца Фердинанда приведет к непредсказуемым последствиям, в том числе, вполне возможно, к австро-сербской войне. Оставить подобный вызов без ответа в Вене и Будапеште не могли, поскольку слабость в этом вопросе грозила усилению центробежных тенденций в Дунайской монархии. Полномасштабную войну один на один с Дунайской монархией крошечная Сербия, естественно, вести не могла. Однако, с другой стороны, в Белграде не было сомнений, что Россия, перед этим отступившая в боснийском кризисе 1908–1909 годов, связанном с австро-венгерской аннексией Боснии и Герцеговины, на этот раз поддержит Сербию. А это почти наверняка делало войну мировой, в которой победа австро-германского блока, с учетом могущества выставленных против него сил, была более чем сомнительной. В случае же поражения Австро-Венгрии последовал бы либо ее распад, либо компромиссный мир, в котором Габсбурги лишились бы ряда территорий. В первом случае Сербия могла рассчитывать на реализацию идеи великой Югославии, в которой бы Сербия в политическом отношении абсолютно доминировала. Во втором же случае в Белграде могли надеяться как минимум на существенные территориальные приращения. Как выяснилось уже в ходе войны, даже помощь союзников, отвлекавших на себя основные германские и австро-венгерские силы, не спасла сербскую армию от разгрома, а территорию королевства – от оккупации неприятелем. Однако ради создания великой Югославии или великой Сербии белградские политики могли пойти на риск военных неудач в будущей мировой войне, если конечный результат ее уже тогда представлялся благоприятным для Антанты.

Гаврило Принцип убивает Франца Фердинанда. Рисунок из австрийской газеты 1914 год

Но в любом случае, даже если рассматривать сараевское убийство как сознательную провокацию войны сербским руководством (а для такого вывода, строго говоря, нет достаточных оснований, и он, вероятно, навсегда останется гипотезой, неопровержимой и недоказуемой), маленькая Сербия никак не могла сыграть решающей роли в развязывании мирового военного конфликта. Без страстного желания германских руководителей отвоевать себе «место под солнцем» война бы не началась. И равным образом она не случилась бы, если бы руководители Австро-Венгрии не горели столь же страстным желанием утвердить ветшающий престиж Дунайской монархии за счет максимального унижения Сербии. Если бы Вена и Будапешт удовлетворились тем, что Белград принял почти все условия ультиматума, или если бы австрийцы и венгры, в конце концов, постарались путем дипломатического давления при поддержке Германии вынудить сербов в той или иной форме все-таки признать спорный пункт ультиматума, хотя бы в компромиссной форме международного участия в полицейском расследовании на сербской территории убийства эрцгерцога, мировой войны удалось бы избежать.

Карл Каутский в своей книге «Как возникла мировая война», написанной на основе документов германского МИДа в 1919 году по горячим следам, возлагает главную вину за войну на кайзера. Один из вождей германской социал-демократии справедливо утверждал: «Не существует ни одного толкования этой войны (как и любой другой. – Б. С.), которое бы нашло себе всестороннее признание. И нет языка более двусмысленного и более рассчитанного на чтение между строк, более поддающегося самым разносторонним толкованиям, чем язык дипломатов, с которым мы почти исключительно имеем здесь дело. Только кайзер не пользуется дипломатической формой выражений. Его манера выражаться в отношении точности не оставляет желать ничего лучшего. Вильгельмовские замечания на полях доставляют народу редкое удовольствие видеть хоть раз своего кайзера нагишом».

По мнению Каутского, во всех предвоенных дипломатических кризисах «Вильгельм всякий раз, когда нужно было превратить угрозу в действительность, трусил и оставлял на произвол судьбы тех, кому обещал свою защиту. Так, в решительный момент оставил он султана Марокко и особенно позорно буров. Последнее вело лишь к тому, что к ненависти против Германии присоединилось еще и презрение».

30 июня 1914 года германский посол в Вене фон Чиршки докладывал Вильгельму: «Граф Бертольд (австрийский министр иностранных дел. – Б. С.) сказал мне сегодня, что по всем имеющимся признакам нити заговора, жертвой которого пал эрцгерцог, сходятся в Белграде. Дело было так хорошо задумано, что для выполнения преступления умышленно были подысканы совсем молодые люди, к которым могут быть применены только более мягкие меры наказания («Надо надеяться, что не будут», – прокомментировал на полях кайзер. – Б. С.). Министр с горечью отзывался о сербских замыслах.

Здесь, даже со стороны серьезных людей, я неоднократно слышу пожелание, что нужно раз и навсегда («Теперь или никогда», – добавил Вильгельм. – Б. С.) основательно свести счеты с сербами. Надо прежде всего предъявить Сербии ряд требований и, если она их не примет, действовать энергично. Я пользуюсь всяким поводом, чтобы сдержанно, но весьма настоятельно и серьезно предостеречь от необдуманных шагов («Кто его уполномочил на это? – возмутился кайзер. – Это его совершенно не касается, так как это исключительно дело Австрии, думать о соответствующих шагах. После скажут, когда дело пойдет скверно: Германия не хотела!! Пусть Чиршки соблаговолит оставить этот вздор! С сербами нужно покончить, и именно сейчас!» – Б. С).

Прежде всего нужно себе уяснить, чего именно хотят, потому что до сих пор я слышал лишь весьма неясные намеки. Затем следовало бы тщательно взвесить шансы какого-нибудь выступления и иметь в виду, что Австро-Венгрия не стоит обособленно в мире. Необходимо, наряду с вниманием, уделяемым собственным союзникам, обязательно принять еще в расчет и общеевропейское положение, специально имея в виду поведение Италии и Румынии во всех вопросах, касающихся Сербии («Все это само собой разумеется и представляет собой избитые истины», – раздраженно заметил Вильгельм, сам, однако, отнюдь не собираясь следовать этим «избитым истинам*. – Б. С.)».

Как справедливо заметил гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц, одной из причин, почему в 1914 году Германия оказалась вовлечена в мировую войну в невыгодных для себя условиях, был «промах имперского руководства, заключавшийся в уверенности, будто австро-сербское вооруженное столкновение могло быть локализовано». Однако в действительности и Вильгельм II, и канцлер Бетман-Гольвег, и прусский генеральный штаб вполне считались с возможностью, что на защиту Сербии встанет Россия, а той, в случае вступления в войну Германии, поможет Франция. Но с двумя членами Антанты в Берлине надеялись справиться, а вот вступления в войну Англии действительно не ожидали.

Граф Лихновский, бывший германский посол в Лондоне, в своих мемуарах утверждал: «Впоследствии я узнал, что во время решающего совещания 5-го июля (в Потсдаме, где кайзер, канцлер и один из руководителей внешнеполитического ведомства Циммерман встретились с австро-венгерским послом в Берлине графом Сегени. – Б. С.) венский вопрос нашел себе безусловное одобрение со стороны всех авторитетных лиц, с оговоркой, что не беда, если из-за этого возникнет война с Россией. Так, по крайней мере, говорится в австрийском протоколе, полученном графом Менсдорфом в Лондоне».

Сегени, в свою очередь, свидетельствовал: «Вильгельм высказал мнение, что не следует слишком долго медлить с выступлением против Сербии… Если бы дело даже дошло до войны между Австро-Венгрией и Россией, то мы можем быть уверены, что Германия по привычной союзнической верности будет стоять на нашей стороне. Россия, впрочем, при данном положении вещей еще ни в коем случае не готова к войне и, несомненно, должна будет еще хорошенько все взвесить, прежде чем апеллировать к оружию. Однако она будет всячески подстрекать против нас другие державы Антанты и раздувать пламя на Балканах… Он, Вильгельм, будет сожалеть, если мы не используем настоящий, столь благоприятный момент (для сокрушения Сербии. – Б. С.)».

В записке помощника статс-секретаря барона фон Бусше от 30 августа 1917 года, адресованной тогдашнему его начальнику Циммерману, содержится свидетельство о том, что сразу же после приема Сегени Вильгельм в Потсдаме провел совещание с военными, представлявшими руководителей военного и морского министерств и Генеральный штаб. На этом совещании на всякий случай было решено предпринять подготовительные меры к войне. Затем были отданы соответствующие приказы. Факт этого совещания подтверждает и Тирпиц, отмечая, что в нем участвовал военный министр фон Фалькенгайн и что было решено пока «избегать мероприятий, способных вызвать политический скандал или причинить особые затраты». Очевидно, в тот момент речь шла лишь о войне против Сербии и России. Впрочем, у германских политиков еще теплилась неосновательная надежда, что из-за плохой подготовки к войне Россия не рискнет выступить в защиту сербов. Судьбу же Сербии Вильгельм и его министры считали предрешенной.

По свидетельству графа Вальдерзее, начальника императорского военного кабинета, Вильгельм II сообщил генералу фон Бертрабу, представителю начальника Генерального штаба генерала Мольтке, для передачи последнему, отдыхавшему в тот момент в Карлсбаде, что он «обещал императору Францу Иосифу поддерживать его всем могуществом Германии, если бы в результате задуманного Австро-Венгрией выступления против Сербии возникли осложнения». Фактически это означало, что Берлин не остановится перед риском мировой войны.

В германском правительстве летом 1914 года господствовала недооценка серьезности ситуации. Сохранялась совершенно неосновательная надежда на то, что не только Англия, но и Франция из-за неготовности к войне постараются убедить Россию не вмешиваться в австро-сербский конфликт. Так, заместитель статс-секретаря Циммерман полагал, что «как Англия, так и Франция, для которых война в данный момент вряд ли желательна, будут воздействовать в примирительном духе на Россию. Кроме того, можно надеяться на то, что блеф является одним из любимейших бутафорий российской политики и что хотя русский и рад угрожать мечом, однако в решительный момент он неохотно обнажает его в пользу других».

Когда же стало ясно, что локализовать будущую австросербскую войну не удастся, Берлин безоговорочно и безоглядно встал на сторону Вены. Граф Лихновский вспоминал: «Достаточно было бы одного намека из Берлина, чтобы побудить графа Бертольда, успокоившись на сербском ответе, удовлетвориться дипломатическим успехом. Этого намека, однако, не последовало. Напротив, настаивали на войне… Все более усиливалось впечатление, что мы желаем войны во что бы то ни стало… В Берлине стояли на одном: Сербии должна быть устроена кровавая баня».

Получив из Вены сообщение, что «энергичный тон и точно сформулированные требования австрийской ноты застигли сербское правительство совершенно врасплох», Вильгельм написал на полях депеши: «Браво! Признаться, от венцев подобного уже не ожидали!» А завершил кайзер чтение телеграммы совсем уж непарламентским пассажем, не оставляющим сомнения, что все его миролюбие на публике и в мемуарах – не более чем фикция: «Каким дутым оказывается все это так называемое сербское великодержавие. Так обстоит дело со всеми славянскими государствами. Только сильней наступать на мозоли этой сволочи!» От подобных антиславянских пассажей – один шаг до признания славян «недочеловеками», как это и случилось в гитлеровском Третьем рейхе.

26 июля телеграмму фон Чиршки из Вены кайзер сопроводил откровенно антирусским комментарием: «Австрия должна получить на Балканах перевес над остальными мелкими державами за счет России, иначе не будет покоя».

В тот же день Бетман-Гольвег телеграфировал кайзеру: «Если бы Россия решилась пойти на конфликт с Австрией, то Англия имеет в виду попытаться посредничать и надеется при этом на французскую поддержку. Пока Россия не предпринимает никаких враждебных действий, я полагаю, что наша позиция, имеющая целью локализацию, также должна оставаться спокойной. Генерал Мольтке, возвратившийся сегодня из Карлсбада, разделяет это мнение».

Слово «локализация» Вильгельм сопроводил восклицательным знаком, а против слов «должна оставаться спокойной» начертал саркастическую резолюцию: «Спокойствие – первый долг гражданина. Спокойствие, всегда только спокойствие!! Ведь спокойная мобилизация есть тоже нечто новое».

Немцы торопили австрийцев с открытием военных действий против Сербии. Еще 25 июля Сегени доносил в Вену: «Здесь все предполагают, что на возможный отрицательный ответ Сербии сейчас же последует с нашей стороны объявление войны, сопровождаемое военными операциями. Здесь видят в каждой проволочке открытия военных действий большую опасность вмешательства других держав. Нам советуют самым настоятельным образом немедленно выступить и поставить мир перед «fait accompli» (свершившимся фактом)».

Германия категорически отвергала идею посредничества Англии в австро-сербском конфликте. 27 июля Сегени сообщал Бертольду: «Статс-секретарь (фон Ягов. – Б. С.) строго конфиденциально, очень решительно заявил мне, что, возможно, в ближайшие дни германское правительство доведет до сведения Вашего превосходительства предложения посредничества Англии. Германское правительство категорически заявляет, что оно ни в коем случае не солидаризируется с этими предложениями; более того, оно решительно против принятия их во внимание и передает их дальше, лишь чтобы удовлетворить просьбу Англии».

Сообщая Чиршки о посредничестве, предложенном главой британского МИДа сэром Эдуардом Греем, Бетман прямо давал ему понять, что мнимая готовность Германии содействовать этому посредничеству – всего лишь обман собственной и мировой общественности: «После того как мы уже отклонили одно английское предложение о конференции, нам невозможно отклонить заранее и эту английскую инициативу.

Вследствие нашего отказа от всякого посредничества весь мир сделал бы нас ответственными за всеобщий пожар и изобразил бы нас настоящими зачинщиками войны. Это поставило бы нас в невозможное положение и в нашей собственной стране, где мы должны делать вид вынужденных воевать. Наше положение тем более затруднительно, что Сербия, по-видимому, сделала большие уступки. Поэтому мы не можем отклонить роли посредника и должны, учитывая постоянное влияние Лондона и Парижа на Петербург, поставить английское предложение на обсуждение венского кабинета». Это, естественно, побуждало Вену сохранять жесткую позицию в отношении Сербии и не предпринимать шагов, которые могли способствовать дипломатическому урегулированию кризиса. Лондону же Бетман продолжал втирать очки, телеграфируя: «Мы немедленно предприняли посредническое выступление в Вене в желаемом для сэра Эдуарда Грея смысле».

Неудивительно, что Вена британское посредничество проигнорировала и уже 28 июля объявила войну Белграду. Это автоматически привело в действие цепочку союзов. Россия 29 июля объявила всеобщую мобилизацию. Вечером того же дня всеобщая мобилизация была заменена частичной – только против Австро-Венгрии. 30 июля, под влиянием Генерального штаба и МИДа, император Николай И вновь вернулся к указу о всеобщей мобилизации.

Германские политики горячо приветствовали эту войну. Они не боялись также вести войну с Россией и, на крайний случай, с Францией. Только вступление Англии в войну по-настоящему пугало и кайзера, и Бетмана, и Мольтке, и Тирпица.

28 июля Вильгельм писал Бетман-Гольвегу: «После прочтения сербского ответа, полученного мной сегодня утром, я считаю, что в общем и целом требования Дунайской монархии выполнены. Несколько оговорок, сделанных Сербией по отношению к отдельным пунктам, могут быть, по моему мнению, легко выяснены при переговорах. Но капитуляция – самая позорная, провозглашенная в ней urbi et orbi, и потому отпадает всякий повод для войны.

Тем не менее этому клочку бумаги, как и его содержанию, следует придавать условное значение, пока оно не будет превращено в дело.

Сербы – народ восточный, а поэтому лживый, коварный и мастера тянуть канитель. Чтобы эти прекрасные обещания стали действительностью, превратились в факты, надо осуществлять деликатное насилие. Последнее можно было бы осуществить таким образом, чтобы Австрия, с целью заставить выполнить обещания, оккупировала в качестве залога Белград и удержала его до тех пор, пока требования не будут приведены в жизнь. Это необходимо еще для того, чтобы дать в третий раз зря мобилизованной армии внешнее удовлетворение, создать для нее видимость успеха перед заграницей и сознание, что она, по крайней мере, побывала на чужой земле… В случае согласия Вашего превосходительства с моим взглядом я предложил бы заявить Австрии, что отступление Сербии, в очень унизительной форме, достигнуто, и мы поздравляем австрийцев с этим. Разумеется, этим самым отпадает уже самый повод к войне. Но все же необходимы гарантии, что обещания будут выполнены. Последнего можно было бы легко добиться временной военной оккупацией части Сербии, подобно тому, как мы в 1871 году оставили во Франции войска, пока миллиарды контрибуции не были выплачены. На такой основе я готов посредничать в пользу мира у Австрии».

Смягчение позиции кайзера, вероятно, было вызвано как соображениями внутренней политики, так и неопределенностью в отношении английской позиции. Германское общественное мнение, казалось, сложно будет убедить в том, что Германии необходимо будет вступать для поддержки Австрии в войну как минимум с Россией только по причине того, что Вена не удовлетворилась почти полной капитуляцией Белграда. Да и настойчивое предложение со стороны Англии посредничества наводило на мысль, что Лондон совсем не обязательно останется нейтральным, если дело дойдет до мировой войны. Однако требование занять Белград в качестве залога фактически открывало зеленый свет австросербской войне. Ведь невозможно было допустить, что сербы без боя сдадут свою столицу. Однако эта суть германских рекомендаций скрывалась за внешне примирительным тоном германских рекомендаций, рассчитанным на успокоение общественности.

В том же примирительном духе Бетман телеграфировал фон Чиршки в Вену в тот же день, 28 июля, еще до объявления Австрией войны Сербии: «Далеко идущая уступчивость Сербии… в случае абсолютно непримиримой позиции австро-венгерского правительства может привести к тому, что общественное мнение всей Европы постепенно повернется против него.

По данным австрийского Генштаба, активное наступление против Сербии будет возможно лишь 12 августа. Вследствие этого германское имперское правительство попадает в чрезвычайно затруднительное положение, так как оно тем временем получает предложения посредничества и конференций со стороны европейских правительств, и если оно будет по-прежнему не отзываться на такие предложения, то, в конце концов, даже в глазах германского народа на правительство ляжет клеймо виновности за мировую войну. А на таком фундаменте нельзя начать успешной войны на три фронта. Настоятельной необходимостью является, чтобы ответственность за возможное распространение конфликта на непосредственно заинтересованные державы пала при всех обстоятельствах на Россию…

Если российское правительство не признает правомерности этой точки зрения (о захвате Белграда в качестве залога. – Б. С.), то и против него будет общественное мнение всей Европы, которое уже начинает отворачиваться от Австрии. Дальнейшим результатом этого будет весьма существенный сдвиг общего дипломатического, а вероятно, и военного положения в пользу Австро-Венгрии и ее союзников».

Объявление Австрией войны Сербии изменило ситуацию. Да и могла ли Вена поступить иначе, раз Берлин до самого последнего момента торопил ее с началом боевых действий, а запоздалого давления в направлении умеренности так и не успел оказать, и пожелание Бетмана и Вильгельма так и не было доведено до сведения австро-венгерского правительства.

Уже ночью 29 июля Вильгельм получил телеграмму от русского императора Николая II. Царь писал: «В этот, столь серьезный момент убедительно прошу Тебя помочь мне. Недостойная война (здесь Вильгельм поставил два восклицательных знака, явно выражающих возмущение. – Б. С.) объявлена слабой стране. Негодование по этому поводу в России неописуемо и разделяется мною полностью. Я предвижу, что очень скоро должен буду уступить давлению, на меня оказываемому, в результате чего я вынужден буду предпринять такие шаги, которые приведут к войне. В попытке предотвратить такое несчастье, как европейская война, я прошу Тебя, во имя нашей старой дружбы, сделать все возможное, чтобы помешать твоему союзнику зайти слишком далеко («В чем это выражается?» – изобразил удивление Вильгельм. – Б. С.)».

Направляя телеграмму царя канцлеру, кайзер снабдил ее следующим комментарием: «Признание его собственной слабости и попытка взвалить ответственность на меня. Телеграмма содержит в себе скрытую угрозу и просьбу, похожую на приказ – одернуть союзника… Впоследствии всегда еще найдется время для переговоров, быть может и для мобилизации, к чему теперь у России нет никаких оснований. Вместо того чтобы ставить нам ультимативное требование одернуть союзника, Е. В. следовало бы обратиться к императору Францу Иосифу и с ним вести переговоры, чтобы ознакомиться с намерениями Е. В.».

Вильгельму стало окончательно ясно, что вмешательства России в войну на стороне Сербии избежать не удастся и что Петербург не потерпит захвата части сербской территории в качестве залога. Всякие попытки умерить австрийские аппетиты были оставлены. Кайзер, канцлер и Генеральный штаб взяли курс на европейскую войну, причем как можно скорее, чтобы с помощью Шлиффена молниеносно разгромить наиболее доступного для разгрома из главных противников – Францию, чтобы принудить Англию остаться нейтральной, а затем обрушиться на Россию. Франция представляла собой заманчивую добычу, как из-за небольшой по площади территории, которую в принципе всю можно было оккупировать в ходе всего одной военной кампании, так и из-за относительно малочисленной, по сравнению с германской, армии. Немцев пугали необъятные просторы России и казавшиеся неистощимыми ее людские ресурсы.

Однако внутриполитические соображения и прежде всего – необходимость обеспечить поддержку войне со стороны социал-демократической фракции рейхстага заставили поторопиться с объявлением войны России, отнюдь не необходимой с военной точки зрения. И с дипломатическим обоснованием объявления войны Петербургу получилось не так уж здорово.

29 июля германский Генеральный штаб направил записку в МИД. В ней говорилось: «Бесспорно, что всякое государство Европы отнеслось бы к конфликту между Австрией и Сербией не иначе как с чисто человеческим интересом, если бы в него не была внесена опасность всеобщего политического осложнения, которое уже сейчас грозит мировой войной. Уже более пяти лет Сербия является причиной европейских осложнений… Только после последнего кошмарного преступления Австрия прибегла к крайнему средству, чтобы каленым железом выжечь нарыв, угрожающий постоянно отравлять тело Европы. Следовало ожидать, что вся Европа будет ей за это благодарна… Но Россия стала на сторону преступной страны. Лишь в виду этого австро-сербский конфликт превратился в грозовую тучу, которая угрожает ежеминутно разразиться над Европой».

Германские генералы обращали внимание дипломатов на то, что Россия приняла решение о мобилизации, что, в свою очередь, вынуждает Австрию проводить мобилизацию уже не только против Сербии, но и против России, вследствие чего австро-русское столкновение становится неизбежным. А такое столкновение «представляет для Германии casus foederis (случай, подпадающий под действие союзного договора). Только чудо могло бы еще предотвратить войну». И завершали свой меморандум следующей лицемерной сентенцией: «Германия не желает вызвать этой ужасной войны. Однако германское правительство знает, что если бы оно не захотело прийти на помощь своему союзнику в момент, когда решается его судьба, то это роковым образом нарушило бы глубоко укоренившиеся чувства союзнической верности – одну из прекраснейших черт немецкой души и, следовательно, пошло бы вразрез со всеми чувствами своего народа». Получается, что генералы собирались начать мировую войну под давлением «народных чувств».

И тут же германский Генштаб поторопил политиков с началом войны: «По имеющимся сведениям, и Франция, по-видимому, проводит подготовительные мероприятия к возможной мобилизации. Ясно, что Россия и Франция идут рука об руку в своих мероприятиях.

Следовательно, Германия, если столкновение между Австрией и Россией станет неизбежным, произведет мобилизацию и готова будет вести войну на два фронта.

Для предполагаемых нами, в случае необходимости, военных мероприятий чрезвычайно важным является возможно скорее точно узнать, намерены ли Россия и Франция пойти на войну с Германией. Чем скорее подвигаются вперед приготовления наших соседей, тем быстрее они смогут завершить свои мобилизации. Военное положение становится из-за этого со дня на день все более неблагоприятным и может привести нас к роковым последствиям, если наши предполагаемые противники будут в полном спокойствии подготовляться и впредь!»