Мы оставили шхуну блуждать по прихоти ветра и волн. При уменьшенной парусности она явно проигрывала в скорости. Джелвин помолчал, потом проговорил, как бы рассуждая вслух:
– Опасность нам грозит главным образом на палубе.
Вечером мы заперлись в моей каюте.
Стевен дышал хрипло и трудно: окрашенная кровью слюна обильно текла и приходилось все время ее вытирать. Я повернулся к Джелвину.
– Спать, пожалуй, нам не придется.
– Какое там!
Судно умеренно качало. Несмотря на духоту, мы задраили иллюминаторы.
К двум часам утра меня одолела непобедимая дремота. В тяжелом отупении сверлящие, судорожные мысли расползлись вялым кошмаром. И, тем не менее, я мгновенно пришел в себя.
Джелвин даже не прикорнул. На его лице застыла мучительная гримаса – он пристально смотрел в потолок. Наконец, прошептал:
– Ходят на палубе. Я схватил карабин.
– К чему? Сидите спокойно… о, Господи!
Послышались быстрые шаги, потом беспорядочный топот, словно человек двадцать сновали туда–сюда. Джелвин покачал головой.
– Мы теперь вроде пассажиров. Работают за нас. В неясном шуме послышался знакомый звук: заскрипели штуртросы – очевидно, кто–то пытался маневрировать при встречном ветре.
– Увеличивают парусность.
– Черт!
«Майенская псалтирь» получила резкую килевую качку и затем взяла скачок на триборт, что заслужило одобрение Джелвина.
– Выйти на правый галс при таком ветре! Это монстры, пьяные от крови и убийств, но в морском деле они понимают. Лучший английский яхтсмен на призовой яхте не осмелился бы резануть ветер под таким углом.
– И что это доказывает? – добавил он тоном врача–диагноста.
Я безнадежно махнул рукой.
– Это доказывает, что мы идем определенным курсом, что имеется место назначения.
Я с минуту поразмыслил и добавил в свою очередь:
– А вдруг это не демоны и не фантомы, а такие же существа, как и мы?
– Знаете, это сильно сказано…
– Я хочу сказать, существа материальные, располагающие лишь естественными возможностями.
– Насчет этого я никогда не сомневался.
К пяти часам утра был произведен новый маневр, и шхуна снова изменила курс. Джелвин открыл иллюминатор – от густых облаков просочилась грязная белесая заря.
Мы рискнули крадучись выбраться на палубу. Никого.
Судно лежало в дрейфе.
Прошло два спокойных дня.
Ночные маневры не повторялись, но Джелвин заметил, что нас несет быстрое течение и мы следуем направлением, которое когда–то называлось северо–западом.
Стевен дышал все слабее. Джелвин приготовил ампулы и шприц. Время от времени он делал уколы нашему умирающему другу. Мы почти не разговаривали и почти ни о чем не думали. За себя я ручаюсь, поскольку глотал виски целыми пинтами.
При этом я лопотал только пьяную белиберду вместе с проклятиями по адресу школьного учителя. Среди обещаний оторвать голову, законопатить уши и прочего тому подобного Джелвин вдруг расслышал о книгах, которые учитель приволок на шхуну.
Он подскочил и принялся трясти меня за плечи. С пьяной важностью я твердил одно и то же:
– Капитан здесь кто? Не сметь!…
– Какой вы к черту капитан! Повторите! Что вы сказали про книги?
– Да в его каюте… полный чемодан латинского старья… не понимаю этого аптекарского жаргона.
– Я его знаю, я! Почему вы раньше не сказали!
Я только растянул губы в пьяной ухмылке.
– Наплевать. Капитан здесь кто? Вы обязаны ценить, уважать…
– Пьяный идиот, – крикнул он и побежал в каюту школьного учителя.
Жалкий, бесчувственный, неподвижный Стевен остался моим компаньоном в последующие часы одинокого пьянства. Иногда я принимался голосить:
– Капитан здесь кто?… Пожалуюсь… в адмиралтейство. Обозвать пьяным идиотом!… Меня, первого после Бога на корабле!… Так, Стевен? Ты свидетель… низкого оскорбления. Я его по доске… в море…
Потом я заснул.
Джелвин поспешно глотал сухари с консервами, его щеки горели и глаза пылали.
– Мистер Баллистер, школьный учитель ничего не упоминал о хрустальном шаре или о каком–нибудь кристалле?
– Он меня не посвящал в свои занятия, – проворчал я, памятуя об оскорблении.
– Ах, если б эти книги попались мне раньше! – Вы нашли что–нибудь?
– Проблеск… ниточка… Бессмыслица на первый взгляд. Непостижимо! Понимаете, непостижимо!
Он был ужасно взволнован. Я так и не смог вытянуть из него что–нибудь путное. Он снова закрылся в пресловутой каюте и я его больше не беспокоил.
Вечером он пришел заправить лампу керосином и не сказал ни слова.
Я лег спать и на следующее утро проснулся очень поздно. В каюте школьного учителя.
Джелвин исчез.
Все мои оклики остались без ответа.
В отчаянном беспокойстве я обшарил шхуну и, забыв о всякой осторожности, орал на палубе изо всех сил.
Потом побрел в свой салон и бросился на пол, рыдая и взывая к небесам.
Я остался с умирающим Стевеном на борту проклятого корабля.
Один, безнадежно один.
Около часу пополудни я потащился в каюту школьного учителя. И мне сразу попался на глаза листок, приколотый к двери. Вот что я прочел:
Я вошел в салон, потрясенный этим удивительным прощанием, проклиная постыдное пьянство, из–за которого мой отважный друг, очевидно, не смог меня разбудить.
Я не расслышал дыхания Стевена. Склонившись, долго смотрел на его лицо, искаженное последней судорогой.
Потом пошел в наше крохотное машинное отделение, забрал две канистры бензина и, повинуясь секундному предчувствию, запустил мотор на полную мощность.
Сложил книги на палубе недалеко от штурвала и полил бензином.
Взметнулось высокое, бледное с просинью пламя. В этот момент крик раздался за бортом. Звали меня.
Я обернулся и тотчас закричал сам от изумления и ужаса.
В кильватере «Майенской псалтири» примерно в двадцати саженях плыл школьный учитель.
Пламя трещало, страницы хрустели и обращались в пепел.
Страшный пловец выл, проклинал, умолял.
– Баллистер! Ты будешь богат, богаче всех на земле, вместе взятых. Кретин, ты умрешь медленной смертью в таких пытках, о которых и не ведают на твоей проклятой планете. Баллистер, я сделаю тебя королем фантастического мира. Послушай, ты, падаль, ад покажется тебе раем по сравнению с тем, что тебе уготовано!
Он загребал отчаянно, однако ничего не выигрывал в состязании с «Майенской псалтирью», шедшей на полной скорости.
Глухие удары потрясли корпус: шхуну резко покачнуло.
Огромная волна вздыбилась у бушприта предвестием чудовищного пробуждения океана.
– Баллистер! – вопил школьный учитель.
Он все–таки умудрялся не отставать. На странно неподвижном лице глаза горели нестерпимым блеском.
Я посмотрел на пылающие книги и вдруг заметил, как один из пергаментных переплетов сморщился, съежился и там что–то блеснуло хрустальной искрой.
И я вспомнил слова Джелвина, не утерпел и воскликнул:
– Кристалл!
В ларце, замаскированном под книгу, таился крупный, неправильно ограненный кристалл.
Школьный учитель услышал мой возглас. Он завыл, как безумный, его разъяренные руки взметнулись над водой.
– Это наука! Ты хочешь уничтожить грандиозную науку, будь ты проклят!
Отовсюду, с каждой точки горизонта неслись пронзительные вопли с тирольскими модуляциями.
Волна разбила фальшборт и обрушилась на палубу. Я прыгнул в самый центр книжного пламени и раздавил каблуком проклятый кристалл.
Свист, грохот, жестокий приступ тошноты…
Воды и небеса слились в сверкающем хаосе. Громовой раскат разорвал атмосферу. Падение, безоглядное падение в бездну…
И теперь я умираю, непонятным образом очутившись среди вас. Приснилось ли мне все это? Если бы! Но я снова здесь, на земле, умирающий, счастливый…
Потерпевшего крушение обнаружил Бригс – юнга с «Норд–Капера». Мальчишка стянул из камбуза яблоко и, примостившись у канатной бухты, только–только собрался вкусить от запретного плода, как вдруг заметил человека, с трудом плывущего в нескольких ярдах от борта.
Бригс принялся истошно орать, так как перепугался, что пловца затянет под винт. Этого человека вытащили. Он был без сознания и, казалось, спал: очевидно, он работал руками совершенно автоматически, что наблюдается иногда у классных спортсменов.
Никаких кораблей на горизонте, никаких обломков в обозримой дали. Юнга, правда, рассказал, что видел на траверсе силуэт корабля, «прозрачного, как стекло» – его собственные слова. Силуэт возник на мгновение, врезался в воду и пропал в глубине.
За это он получил пару подзатыльников от капитана Кормона, чтоб не приучался сызмальства к вранью.
Удалось влить немного виски в горло потерпевшего. Механик Роз уступил ему свою койку и тепло укутал. Уже через минуту он спал глубоким и, тем не менее, тревожным сном. Все с любопытством ждали его пробуждения, но вдруг произошло невероятное событие.
О нем поведает ваш покорный слуга Джон Копленд – помощник капитана, который вместе с матросом Джолксом пережил встречу с кошмарным порождением ночной бездны.
Поделиться книгой: