Фома ушел, а мама стала меня собирать в плавание. Предполагалось, что рейс будет продолжаться недели две, так что взять надо было много чего. Мама села штопать носки, потом чинила рубашку, пришивала к куртке пуговицы, потом поставила утюг, стала гладить. Я тоже разбирал кое-что из вещей. Я взял тетрадь и карандаши, потому что решил вести дневник путешествия. Всегда на кораблях, как это известно каждому, ведется корабельный журнал, а на ботах, Фома говорит, этот журнал не ведется. А между тем, думал я, у нас, может быть, тоже будут какие-нибудь приключения. Хоть, казалось бы, и идем бережком, а все может случиться – как-никак, море. Даже, собственно, не море, а океан!

Я все время поглядывал на Вальку. Мне хотелось, чтобы она скорей заснула. Не почему-нибудь, а просто на всякий случай: вдруг ещё устроит какой-нибудь скандал. Но Валька, как назло, и не думала спать. Она лежала спокойно, с открытыми глазами и смотрела на меня. Подумав, я решил, что так даже лучше: пусть попозже заснет – больше надежды, что не проснется утром, когда я буду уходить. Потом мне стало стыдно, что мы её так обманываем. Я подошел к ней и сказал:

– Знаешь, Валька, ты на меня не сердись. – Валька молчала. – Я ведь не виноват, – продолжал я. – Да и потом, понимаешь, раз мы здесь живем, так все равно раньше или позже тебе придется поплавать. Вот подрастешь немного и пойдешь в рейс на том же «Книжнике», а может, и на большом каком-нибудь судне, куда-нибудь далеко-далеко. Я ведь тоже был когда-то маленьким, и мне многое не позволяли, и тоже я огорчался и думал, что никогда это не кончится. А теперь видишь стал большим… ну, не совсем большим, но все-таки. Так и с тобой будет. Так что ты не сердись на меня.

А про себя я добавил: «И ещё не сердись за то, что я тебя обманываю и завтра уйду, не простившись».

Хотя Валька и не слышала этих моих последних слов, а все-таки мне стало легче.

– Ладно, – сказала Валя. – Подожди ещё. Я вырасту и не в такое плавание пойду. Я окончательно не решила, но, может, я моряком буду. Очень просто. Бывают женщины-капитаны, я знаю. Мне рассказывали.

Я её похвалил, что она собирается выбрать себе такую интересную профессию, и лег спать.

Хоть я и знал, что завтра она на меня будет сердиться, а мне все равно было приятно, что мы с ней помирились. Не люблю ссориться.

Я только, казалось мне, заснул, как уже мама меня разбудила. Валя спала как убитая. Долго, наверное, вчера не засыпала. Я совершенно бесшумно встал, оделся и ушел в мамину комнату. Там мама начала мне объяснять, чего я не должен делать. Я прикидывался, что слушаю очень внимательно, и думал о своем. Все равно я знаю, что позабыл бы мамины нравоучения, как бы внимательно их ни слушал. Из того, что до меня доносилось, я понял, что нельзя все. Можно только сидеть, очень тепло укутанному, в трюме и говорить: «спасибо» и «пожалуйста». Не знаю, зачем родители так много не позволяют. Ведь это же все равно невозможно исполнить.

Наконец мы с мамой поцеловались. Я взял мешок и вылез в окно. До отхода бота оставался час. Теперь я уже меньше волновался. Валя спит, шума больше в комнате никакого не будет, и она, наверное, проснется в полдень. Я-то знаю, какая она соня.

Ещё я подумал, каково придется бедной маме, когда Валька поймет, что её обманули. Да, я должен быть очень маме благодарен – это не шутка принять на себя такой удар.

Размышляя об этом, я дошел до пристани.

Глава седьмая. ПРОЩАЕМСЯ С ВАЛЕЙ

Я бывал на пристани каждый день, даже по нескольку раз, часто подолгу смотрел на море, и никогда мне не было страшно, А сейчас, представив себе, что на маленьком ботике мы уйдем далеко от берега, я испугался. Фома Тимофеевич, да и вообще все моряки считали плавание на «Книжнике» береговым плаванием, но я-то знал, что это только так говорится – береговое. Конечно, не за сто километров уйдем, а все-таки будем так далеко, что, может, даже и скроется берег из глаз и окажемся мы одни посреди пустынного, бесконечного моря. Я стал гнать от себя эти трусливые мысли, но они всё не проходили. Странная штука страх. Можешь сколько угодно знать, что никакой опасности нет, и все равно бояться.

Так, выйдя из дому в чудесном настроении, я подходил к пристани огорчённый и недовольный.

Фома уже ждал меня. Он стоял на палубе бота и сразу заметил, что настроение у меня скверное.

– Ты не боишься ли, Даниил? – хмуро спросил он.

– Немного страшновато, – сказал я, глупо улыбаясь.

– Да ну, страшновато! – сказал Фома презрительно, – Это же разве судно? Это же плавучая лавочка; бережком, от становища к становищу, пожалуйста, покупайте книжки, тетрадки, перья, карандаши, понимаешь?

– Понимаю, – неуверенно согласился я.

– Ну, и что же? – хмуро спросил Фома.

Я тяжело вздохнул.

– Ничего особенного, конечно, а всё-таки честно тебе скажу – немного боюсь.

Фома, посопел, посмотрел на меня и с сомнением произнес:

– Так, может, тебе не идти? Скажем, что захворал или что.

По совести сказать, я и сам сомневался. Море кругом было, правда, тихое, небо чистое, ни облачка, а все-таки вспомнил я наши комнаты, и как там спокойно, и книжки лежат… почитать можно или погулять…

– Нет, пойду, – сказал я решительно, хотя и вздохнул, поняв, что теперь уже обратного хода нет.

Фома счел разговор конченым и заговорил о другом.

– Вот ведь странность какая, – сказал он: – Жгутов должен был всю ночь работать, а его почему-то нет.

Только он это сказал, как мы увидели Жгутова. Жгутов шел быстрыми шагами, держа в руке чемоданчик, и очень внимательно на нас смотрел.

– Вы когда же явились? – спросил он, перемахнув через борт. – Я ведь только ушёл недавно.

– Мы сейчас и пришли, – ответил Фома.

– А капитана нет ещё?

Почему-то Жгутов смотрел на нас подозрительно. Мне даже стало неприятно: в чем он мог нас подозревать?

– Сейчас придет, – сказал Фома,

– И Степана нет? – спросил Жгутов.

– Нет.

– Молодые морячки спешат на море! – Жгутов смотрел на нас улыбаясь. – И Глафиры нет? Значит, вы первые. Я-то ведь не считаюсь. Я целую ночь с мотором возился. Зато теперь хоть в Австралию отправляйся. Вот пришлось сейчас на рембазу сбегать. Кое-какие детальки захватить. Пусть лишнее будет, не помешает. А на рембазе у меня кладовщик знакомый, так разбудить пришлось, Зато уж теперь все в порядке, лучше быть не может.

Он ещё раз улыбнулся нам и полез по тралу вниз.

– Пустяковый человек, – хмуро сказал Фома, когда голова Жгутова скрылась в люке. – Болтает, болтает, а зачем – неизвестно.

– Слушай, Фома, – спросил я, – а мы не опаздываем?

– Боишься, что Валя проснется? – сразу сообразил Фома. – Нет, уйдем вовремя. Дед у меня как часы, да и Степан человек аккуратный. Вот разве Глафира… Только он это сказал, как появилась Глафира. Она нас не видела. Она даже и не смотрела на бот, она смотрела на море. И шла как-то странно – два шага сделает, остановится и качнется, будто её кто-то назад дергает. И что-то она про себя бормотала. Что она бормочет, нам не было слышно, но то, что ей очень страшно, было видно сразу. Прямо её трясло от волнения. Когда она подошла ближе, мы даже могли разобрать её бормотание.

– Ой, мамочка, мама! – повторяла она. – Ой, да что ж это такое, мамочка, милая!

Нам с Фомой стало смешно, мы фыркнули, и тут только Глафира заметила нас. Она громко и весело засмеялась.

– Вот смеху-то! – сказала она. – Иду, и будто меня сила какая держит. Ой, думаю, боюсь!

Рассмеявшись, она, видимо, приободрилась, взошла на бот совсем нормальной походкой и огляделась с очень веселым лицом, но, увидев бесконечную морскую даль, вдруг охнула, опустилась на люк и закрыла лицо руками.

– Вот ерунда какая! – сказала она. – Как увижу проклятое, так колени и подгибаются.

И она торопливо спустилась в трюм, наверное, для того, чтобы не видеть бесконечной морской дали и не думать о рыбах, крабах и всякой нечисти, которая водится под этой сверкающей водной поверхностью.

– Смешно! – сказал я. – И чего бояться, не понимаю.

Я сразу же покраснел. Это было просто удивительно глупо: только что я сам каялся, что боюсь, а теперь смеюсь над Глафирой. Фома посмотрел на меня исподлобья, но, увидев, что я красный от стыда, промолчал. И так все было обоим понятно.

Пришел Скорняков, отпер дверь конторы и раскрыл настежь окно. Показались Фома Тимофеевич и Степан. Фома Тимофеевич шел налегке, посасывая трубочку, неторопливый, важный, а Степан шагал с ним рядом, неся в руках два чемодана. Он решил оказать уважение старику, зайти за ним домой, помочь поднести вещи. Они прошли не торопясь по пристани, поздоровались со Скорняковым, сидевшим у открытого окна, за письменным столом, и поднялись на борт.

– Молодежь уже, значит, здесь, – сказал капитан. – Та-ак, это хорошо, что пришли вовремя, только ты что ж, Фома, не поел? Бабка-то ведь ругается.

– А я, дед, молока попил, – сказал Фома, – и хлеба съел во какой кусище!

– Так, – кивнул головой Фома Тимофеевич, – Жгутов здесь?

– Здесь.

– Кликни-ка его, Степан.

Но Жгутов уже сам вылез из люка.

– Все в порядке, Фома Тимофеевич, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Всю ночь возился с мотором. Теперь можно спокойным быть.

– Так ли? – хмуро спросил Фома Тимофеевич.

– Зря не верите, – заскулил Жгутов. – Целую ночь глаз не смыкал. Утром ещё на ремонтную базу бегал, кое-что из запчастей взял, знаете, чтоб уж наверное было. А вы меня же ругаете! Обидно, Фома Тимофеевич!

– Да, – сказал Степан, – вид у тебя, Жгутов, невеселый.

– А ты ночь не поспи, – обиженно возразил Жгутов, – какой у тебя вид будет? В Черный камень придем, там и отосплюсь, зато на мотор теперь положиться можно.

– Ладно, – сказал Фома Тимофеевич, – если в порядке, значит, в порядке.

Тут на палубу поднялась Глафира. Она стала лицом к берегу, чтобы не видеть пугавшего её моря, и поклонилась капитану.

– Здравствуйте, Фома Тимофеевич, – сказала она, – и вы, Степа, здравствуйте.

Капитан и матрос поклонились ей.

– У тебя, Глаша, все в порядке? – спросил Коновалов. – Товару хватит?

– Как покупать будут, Фома Тимофеевич, – сказала Глафира. – Первый раз ведь идем. Книг-то много, да ведь кто знает. Может, все сразу раскупят, а может, и останется.

«Ну чего же мы не уходим?» – думал я про себя. Мне казалось, что все, как нарочно, двигаются необыкновенно медленно, медленно говорят, а мне бы уж так хотелось, чтобы бот отошел от пристани! Пускай тогда Валька просыпается сколько угодно. Жалко, конечно, маму, но уж тут ничего не поделаешь.

Между тем Фома Тимофеевич зашел со Степаном в рубку, Глафира опять спустилась к себе в лавку, а Жгутов полез к мотору. Мы остались вдвоем на палубе.

– Неужели ещё рано? – спросил я Фому. – Ведь, кажется, все в порядке, пора отправляться.

– Вали боишься? – спросил Фома. – Зря. – Потом помолчал и добавил: – То есть не зря, собственно, а просто поздно уже бояться. Вон она бежит.

Я посмотрел и охнул. Точно вихрь двигался по улице. Это с невероятною быстротой к пристани бежала Валька. Фома как-то дернулся, будто собирался бежать, но совладал с собой и только засопел очень громко. А я стоял неподвижно: я понимал, что мне никуда не уйти и никуда не спрятаться. Валька влетела на пристань и остановилась перед ботом,

– Стыдно, стыдно, стыдно! – сказала она.

– Ух, теперь реву будет! – пробормотал Фома.

– А ещё пионеры, а ещё пионеры! – кричала Валька и даже пританцовывала от ярости. – И так врут, так врут – и кому? – маленькой, младшей! И не стыдно маленькую обижать!

Я понимал, что спорить с ней бессмысленно, но все-таки следовало же ей объяснить.

– Ну разве я тебя обижаю? – сказал я. – Ведь мама тебе не позволила, а не я. Я-то тут при чем?

Валя взбежала на бот и стала передо мной, уперев кулаки в бока.

– Не обижаешь? – яростно переспросила она. – Хорошо, что я умнее вас, мальчишек, так вам и не удастся меня обидеть, я сама всякого мальчишку обижу, вот что! Вруны, вруны!

Я жалобно посмотрел на Фому.

– Ну что ты с ней будешь делать! – сказал я.

Фона решительно шагнул вперед, и стал перед Валей.

– А вот я тебя сейчас за косы выдеру, – сказал он нажим и страшным голосом.

Валя испугалась, отступила назад, и глаза у неё от страху сделались круглые-круглые, но Фома вдруг махнул рукой и отвернулся.

– Не могу я драться с девчонками, – сказал он. – Противно мне.

Валька поняла, что её дело выиграно, и сразу же осмелела.

– Давай, давай, – закричала она, – попробуй! Испугался, испугался?

– Поди ты поговори с ней! – опять махнул рукой Фома. – Не знаю, Даня, как ты её терпишь! Если бы у меня была такая сестра, я бы сбежал из дому.

– Теперь я же плохая! – чуть не плакала Валя. – А вы, честные, да? Ну, сказали бы прямо: идем в рейс без тебя. Нет, обязательно надо солгать. «Отходим в десять часов, до десяти спи спокойно, Валечка». Но я вас, мальчишек, насквозь вижу. Я сразу поняла – тут обман. Я полночи не спала, все следила, а под утро заснула. Проснулась, а Даньки нет, сбежал! Думали, я просплю, да? Это хорошо, да?

Я ещё раз попытался поговорить с ней, как с разумным человеком.

– Ну не можем же мы тебя взять, – начал я ей втолковывать, – если мама не позволяет. Пожалуйста, договорись с мамой. Разве я буду возражать?

– «Договорись»! – захныкала Валя. – Договоришься с ней, если она ничего понимать не хочет! Ей объясняешь, а она все свое – нельзя и нельзя… – Она вдруг замолчала, даже как-то скрючилась, сказала: – Ой, вот она! – и спряталась за рубкой.

Действительно, по пристани шла мама. У меня отлегло от сердца. Я так и знал, что в крайнем случае мама выручит. Не оставит же она в беде родного сына. Мама шла быстрыми и решительными шагами. Видно было, что она находится в боевом настроении.

– Вали здесь нет? – спросила она металлическим голосом.

– А, – пробормотал Фома, – будешь знать, как кусаться! – Потом любезно обратился к маме: – Здесь она, Наталья Евгеньевна, здесь. Вот только за рубку зашла. – И ласково позвал Валю: – Иди сюда, Валечка, иди, твоя мама пришла.

Валя вышла из-за рубки, показала незаметно для мамы кулак Фоме и сказала голосом послушной, хорошо воспитанной девочки;

– Да, мамочка, я здесь.

– А кто тебе позволил быть здесь? – сказала мама, поднимаясь на борт бота. – Ведь я же сказала, что в рейс ты не пойдешь.

– А почему Даньке можно, – прохныкала Валя, – а мне нельзя? Это справедливо, да?