Институт благородных убийц

— Так. Это не доделано. И это надо закончить, — шептала мать, перерывая вещи.

— Ирена, не нужно ничего доделывать. Оставьте одежду в покое, все закончит Тамара, — монотонно сказала Алла. Видно было, что она обращается к матери с этим призывом уже не в первый раз.

— Надо дошить мне, она тут не разберется.

— Тут без ста граммов никто уже не разберется. Это надо же — хранить вместе и заказы и левак. Хватит там копаться. Вы меня задерживаете.

— Мне это… Так… А это что такое? — Мама никак не отреагировала на Аллины слова.

— Вы оставите, наконец, одежду в покое? Вы уволены, уходите.

Лера поманила меня к выходу и за дверью объяснила, что случилось. Чувствуя, что деньги утекают в одну и ту же смену не просто так, Алла явилась в ателье во внеурочный час и проверила каждую вещь на недавно повешенном мною кронштейне. Кронштейн, она, кстати, похвалила. Затем изъяла с него все вещи, на которых не нашла квитанций, и заявила, что отдаст их клиентам сама. Теперь она сидела на стуле, как неживой сыч, и поджидала владельцев брюк, юбок и курток. Мать попыталась отбить одежки, но наткнулась на равнодушный и недвусмысленный отказ. Ей сказали, что она уволена.

— Понятно. Я так и понял.

Лера, казалось, была слегка разочарована, наверное, надеялась на более бурную реакцию.

— Мне за последние несколько заказов не заплатили, — слышалось из ателье.

— Я так понимаю, вы заработали тут уже… неплохо. Когда я вас брала на работу, мы не договаривались, что вы будете трудиться на себя.

— «Брала на работу», — передразнила мама. — Что ты знаешь про эту работу? Приходишь только деньги забрать. Ни с клиентом пообщаться, ни штанишки подвернуть.

— Мне это и не надо.

— Без хороших швей ты никто.

— Хорошие швеи — те, которые не воруют.

Мать нужно было уводить отсюда любой ценой, черт с ней, с полкой.

— Ма, пойдем, может, уже? — спросил я, заглянув внутрь.

— Не указывай мне!

— Идите, Ирена. Заказы я раздам сама, — сказала Алла.

— Без тебя разберусь.

— И не тыкайте мне, пожалуйста. Если вы так хорошо разбираетесь в работе и управлении, что же трудитесь на других? Откройте свое ателье и командуйте там.

— И открою! Все лучше, чем на тебя допоздна горбатиться.

— Замечательно. Там и воровать будет не у кого.

— Да ты сама виновата, если тебя обворовывают. Дело свое нужно держать в порядке, на контроле, а не абы как. Неделями тебя тут не видим. Чуть что — я сама выкручивайся, от тебя помощи не дождешься. Кронштейна не было столько времени, вещи на пол уже сыпались, а тебе хоть бы хны.

— Ма, я тороплюсь. Ты со мной?

— Подожди, я только деньги свои заберу.

— Ирена, я же вам уже объяснила — денег не будет.

— Ну ладно. — Мать швырнула вещи на стол. — Я тебе устрою небо в алмазах.

— Интересно будет посмотреть. — Тон Аллы был все таким же скучным.

— Мам, я ухожу.

— Обожди, я уже почти готова. Черт с ней, пусть подавится.

Я выразительно посмотрел на нее, но взгляд мой сгорел, даже не достигнув моей разгоряченной матери, как сгорает метеорит, не долетев до земли. Она стала надевать кофту наизнанку и все бубнила, что кому-то не поздоровится. Наконец сборы были завершены. У дверей мать отвесила Алле ернический поясной поклон:

— Ну, всего тебе хорошего. Хотя, чего уж тут хорошего, лишиться ценных кадров. Пойдем, Лера.

— Куда это Лера пойдет? — проявила признаки интереса Алла. — Она-то не уволена. И рабочий день еще не закончен.

— Пойдем, Лерочка. Что ты застряла?

Мама даже потянула Леру за рукав, но та неожиданно резко вырвалась. В глаза матери не смотрела, покраснела густо. Мама разглядывала ее какое-то время и наконец поняв — не покорилась, пулей выскочила за дверь.

— Неблагодарная ты девка, — сказала она напоследок, и непонятно которой из двух это было адресовано.

Лера медленно-медленно прикрыла глаза, в которых скопились слезы. Отерла лицо. Встряхнула головой и с натужной веселостью спросила заглянувшего в дверь старичка:

— Вы что-то хотели?

Тот показал ей на свою куртку и стал втолковывать что-то про замок, который расходится.

— Тамара, посмотри, что там у мужчины, — попросила Алла, а Лере предложила: — Можешь выйти, если надо.

Но Лера помотала головой и принялась строчить в бланке, попутно задавая старичку вопросы. Втроем, включая бабу, они засуетились вокруг клиента. «Полки-то надо вешать?» — спросил я. Они всплеснули руками. Я управился за каких-то десять минут и взял у Аллы пятьсот рублей. Работа явно не стоила этих денег, но она настаивала. Тихо погладил Леру по плечу, сказал «до вечера, не переживай». Она была уже почти в порядке и улыбнулась мне на прощание.

Домой идти не хотелось, и я вернулся на работу к немалой радости Толика, лицо у которого уже отливало свеклой: парни ничего не успевали, и он метался между ними, ругаясь на чем свет стоит. Манекенщицы уже уехали, а вместе с ними исчезла и громоподобная музыка.

Я рвал гвозди из досок, радуясь, когда они не поддавались, что можно изо всех сил впиться в них плоскогубцами, грубо дергать, выплескивать нерастраченную злость. Навязчивый непрекращающийся шум сопровождает меня на каждом шагу. Почему меня не могут оставить в покое, почему постоянно заставляют выслушивать то, как они шумят, так настойчиво пытаются вовлечь в свои дрязги. Я не могу сейчас терпеть это. Игрушечные капризы, обиды, чужой бессмысленный гомон. Меня обступили кольцом, и все требуют чего-то, и не вырваться наружу. Мне нужно лишь еще немного времени. Неужели так трудно просто дать мне его?

Стройка — отрада. Мне приятны простые грубые движения, больше ничего сейчас не хочу. Стучать, бить, пилить, приколачивать. Были домики, станут стойки. Из стоек сделаем стенды, из стендов короба. Пока людям нужно что-то рекламировать, и есть доски, я смогу стучать молотком. Даже приятно, что манекенщицы смотрели сегодня сквозь меня. Стать незаметным, раствориться в окружающем шуме, чтобы не слышать того, что происходит внутри меня, только это мне сейчас нужно. Всего лишь выдержать еще несколько дней. Машина, упрямо едущая вперед, — вот кто я, пусть летят к черту детали, главное — не собственное состояние, а место назначения. Убийц губит жалость к себе, по крайней мере, таких, как я, про других ничего сказать не могу.

Несколько досок оказались переломанными из-за того, что противились. Зазвонил телефон, и, решив, что это снова мама, с которой сейчас посмел бы заговорить только самоубийца, я взял телефон, чтобы убавить наконец звук. Но это была не она. Ольга витиевато представилась, уточнила с подобострастным хихиканьем, помню ли я ее. Я косился с тоской неудовлетворенного желания на груду досок у ног, кивал — помню, да, конечно. Да, хорошо тогда посидели. Да, действительно, разговор получился полезным.

— Вы такой приятный молодой человек, — призналась она мне с ходу, — сразу видно, что умненький.

Ну почему у меня нет готовых фраз в ответ? Почему я не могу сказать, что она тоже умная и хорошая тетенька? Необходимо придумать что-нибудь на подобные случаи.

— Ну как, вы со старухой что-нибудь решили? — спросила она наконец. — Суд будете затевать?

Я молчал, и она усилила нажим:

— Иначе у вас тоже скоро все отберут, и будете зубами клацать, как я.

— Нам просто не до этого пока, столько всего случилось.

Такой вот я дурачок — не понимаю, чего от меня хотят, но чувствую признательность к той, что так хочет помочь.

— Нет-нет, нельзя расслабляться, — раскипятилась она, — это где же видано — больше года биться с ней, а потом вдруг взять и все спустить на тормозах. Надо сейчас решать.

Повесить трубку? Так еще припрется, чего доброго, домой. Она занервничала. Не могла понять, почему я делаю большие паузы и отвечаю так вяло.

— Да вы слушаете ли меня?

Я слушал.

— Давайте уже что-то делать. Я хочу помочь. Мои показания да ваши — уже разговор. Без меня вам не поверят. А потом и вы мне поможете. Квартиру бабкину продадим — и купим по однокомнатной. Это не совсем то, на что вы рассчитывали, я понимаю. Но уж всяко лучше, чем вообще прогореть.

Я пошевелил ногой картонку. В той системе координат, в которой она существовала, Ольга имела право на это жилье. Мне было ее даже жаль. Угробила три года жизни. А тут, когда, казалось, надеяться уже не на что, забрезжил свет. Ольга не требовала, она просила. Если вдуматься, сделка, что она предлагала мне, была не так уж и плоха. Каждому по однокомнатной, все по-честному.

— Почему вы молчите, Всеволод?

— Извините, задумался.

— Может, вам кажется, я много попросила? Так я пока только предлагаю. Я не жду от вас ответа сразу. Подумайте с мамой пока что и как, я попозже еще позвоню.

— Хорошо.

— Поймите, других вариантов просто нет. Нам друг без друга никак.

— Я понял вас.

— Мне чужого не надо. Но и свое я раздаривать не собираюсь, — запустила она на пробу коготок, — вы, считай же, пришли на все готовенькое, так? И вам без меня ее не победить. Подумайте.

— Прошу прощения, мне нужно закончить работу.

— Кстати, мне бы встретиться с вашей мамой, поговорить и с ней.

— Зачем? Я ей все передам.

— Нет, вы меня неправильно поняли. Я не буду на нее давить. Так, просто чтобы познакомиться, — поняв, что неуклюже увязла в своей фразе, она оборвала ее.

Я соврал, что де-юре владельцем квартиры значусь я, и ее желание знакомиться с мамой, кажется, стало менее острым.

Ольга была мне не нужна. Зинаида уже почти месяц принимала «Флурпакс», и я уже решил, когда дам ей «Х…мин» — вскоре после Нового года. В суматохе праздника мне будет легче совершить преступление. Городу станет не до меня и Зинаиды. Кругом будут сновать, крича и взрывая хлопушки, пьяные люди, мало что замечающие вокруг себя. Все будут оживлены, радостно-озабочены. Все, кроме меня. Скорая, одуревшая от участившихся вызовов, без энтузиазма откликнется на еще одну — неинтересную, тусклую смерть.

— Ну, ладненько, не буду вас больше беспокоить, — преувеличенно сердечно попрощалась Ольга, — я рада, что у нас теперь… взаимопонимание. Будем дружить. Вы уж подумайте над тем, что я сказала.

Я обнаружил, что павильон уже практически пуст, но решил еще немного поработать. У меня давно уже не болела голова так, как сегодня.

Я не хочу делиться с Ольгой. Не знаю, как объяснить, но это точно не жадность. Просто все давно уже решено. Даже организм, кажется, уже работает как-то по-новому. Я будто окостенел внутри. Стал шахматной фигурой — ладьей. Хожу только по прямой, шага наискосок сделать не смогу. Может быть, если бы эта Оля появилась раньше, я бы и пошел на попятный. Сейчас же — точно, категорически — нет. Главное, чтобы она не разыскала мой адрес и не заявилась домой. Цеплючая баба, и чувства такта ноль. Я даже пытался поставить себя на ее место — не получается. Одно раздражение, а больше никаких чувств. Наверное, я и правда окостенел.

Про вчерашний инцидент мама благоразумно молчала, лишь сказала туманно, обращаясь в нутро кастрюли: «Может, и правда открою теперь свое дело…» Лера ушла в ателье. До нашей с ней обособленной жизни осталось всего недели три-четыре. Мать ходила по квартире как неприкаянная, и я предложил ей почитать что-нибудь, коли уж нечего шить, но она нахмурилась: «Ну, кое-какие заказы-то я прихватила. Что я, совсем, что ли, из ума выжила — взять и все подарить ей?» И долго еще хмыкала в своей комнате, как будто я сказал глупость.

Глава 13

За образец человеческой воли мама всегда почитала какого-то своего ветхозаветного родственника Савву — то ли двоюродного, то ли троюродного брата ее прапрадеда. Савва был, если можно так сказать, заурядным петербургским дворянином и никак не сверкнул ни в искусстве, ни в делах. Был владельцем квартиры на Гороховой улице и средней руки имения под Петербургом. Но он подарил нашей семье легенду, которой не было равных. Мать рассказывала ее хоть и смеясь, но с чувством плохо скрываемого уважения, меня же эта история наполняла ужасом. Легенда была в равных долях невообразимая, трагичная и омерзительная.

Савва был человеком довольно обеспеченным, и накануне революции, чуя своим носом (который мне не доводилось видеть, поскольку Саввины фотографии не сохранились, но я всегда воображал его тонким, с нервными ноздрями) ветер злых перемен, вложил свои деньги в несколько крупных бриллиантов. Камни он планировал вывезти за границу, где думал провести (подозреваю, что счастливо) остаток своих дней и, возможно, даже и обзавестись семьей. В России взгляд Саввы не пал ни на одну из женщин, хотя было ему уже ощутимо за сорок.

Революция пришла раньше, чем он думал, и застала Савву врасплох. От открытой, с шиком поездки пришлось отказаться, и Савва стал планировать тайный отъезд. В эти дни и случилось у него нервное расстройство. Он боялся, что придут большевики и отнимут его драгоценности, а самого Савву расстреляют. Страхи эти были столь сильны, что, находясь уже в полном душевном расстройстве, в один из вечеров, чтобы обезопасить свои камни, он проглотил их. В этот же вечер от стресса и полного нервного истощения Саввины ноги разбил паралич. Почти сутки пролежал он у дверей своей квартиры, не имея возможности дотянуться до замка и безуспешно призывая на помощь. Никто к Савве не пришел. Прислуга давно уже от него разбежалась. В положенное время естество взяло свое, и Савва сделал у дверей то, что не мог не сделать. Бриллианты покинули его организм, и положение Саввы стало еще более уязвимым. Руками, которые, слава богу, еще шевелились исправно, он выковырял их (на этом месте обычно появлялась пара подробностей самого мерзостного толка, которые, уверен, мать домыслила самостоятельно). С камнями в руках Савва стал размышлять, как быть дальше. Вся вода, какая была в его жилище, находилась ощутимо выше уровня, до которого он мог дотянуться, и вымыть камни не было никакой возможности. Пометавшись (если можно так сказать про человека, который может только ползать), по квартире, Савва не нашел ничего лучшего, как обтереть камни одеждой и снова съесть их.

На этом месте мама победоносно обводила глазами слушателей (этой легенды она, как и прочих наших легенд, тоже нисколько не стеснялась). Меня же неизменно передергивало от отвращения так, что вздрагивала не только щека, но и плечи, живот. Соль этой дурно пахнущей истории заключалась в том, что стоило Савве повторно проглотить свои драгоценности, как пришли те самые большевики, которых он так опасался.

И все закончилось как в сказке, благополучно. То ли вид свежей кучи на полу привел чекистов в изумление, и они сжалились над несчастным, всеми брошенным калекой, то ли спохватились какие-то высшие силы, но, проведя дома у Саввы обыск и ничего не найдя, они отвезли его в больницу! Мамин предок не только вылечился, но и сумел все же удрать от советской власти со всеми своими бриллиантами. И прожил за границей ту самую счастливую жизнь, которую планировал. Этот Савва стал для мамы героем, мифологическим суперменом, и она вспоминала о нем во время застолий и в минуты душевных терзаний. «Из любой ситуации есть выход, — говорила она, — вот, взять хотя бы Савву…» Я затыкал уши, но все равно слышал ее веселый смех.

* * *

Тост, в котором упоминался Савва, мама, конечно же, произнесла на Новый год.

— Прорвемся, дети мои. И не из таких ситуаций люди выбирались. Вот, взять хотя бы Савву…

Я сделал вид, что плюю под стол от отвращения, Лера выслушала напутствие с фальшивой улыбкой. Хотела казаться вежливой, хоть и знала уже эту сказочку про Савву не хуже меня. Прохладное перемирие, установившееся между мамой и Лерой, давало себя знать во всем, и во время застолья каждая чутко следила, чтобы другая не перетрудилась, не сбегала больше раз на кухню, чем вторая.

Праздник мы отметили втроем, не слишком весело. Изнуренный мрачными мыслями, я едва понимал, о чем говорят за столом, и на вопросы отвечал невпопад. К 31 декабря Лера побледнела от волнений из-за праздничного стола, а незадолго до полуночи надела припасенную для торжественного дня блузочку, которая вдруг оказалась ей мала. Мама не осмелилась прокомментировать Лерину ставшую вдруг очевидной полноту, — блюла политес. Мать мы еле уговорили привести себя в порядок, она заявила, что у нее депрессия, но, кажется, ей просто нравилось так говорить. Ела она с аппетитом и принимала активное участие в готовке.

Позвонила Ольга, якобы поздравить с праздниками, и после отвлекающих маневров бросилась на абордаж с вопросом — каково мое решение относительно Зинаиды. Я ответил — вообще-то, Новый год на дворе, нам не до того. Фраза получилась довольно невнятной, поскольку в тот момент я ел какую-то Лерину страшно горячую запеканку. Тогда она заявила, что хочет навестить меня «с новогодними сувенирчиками». О, мы будем делать много визитов, посетовал я, не уверен, что получится в ближайшее время. После ее звонка, прежде чем вернуться к трапезе, мне пришлось ждать, пока не утихнет сердцебиение.

Зинаида неожиданно легко отказалась от идеи затащить нас всех к себе в новогоднюю ночь. Мы боялись, что после нашего отказа последует скандал и шквал угроз, но она сказала лишь «очень жаль» и что-то пробормотала обиженно в том смысле, что понимает, что праздник это семейный. «Вот и чудненько, — сказала мама на это и добавила, повесив трубку: — Соображает, если хочет». Мы навестили Зинаиду 30 декабря, принесли подарки. «Примерно за неделю до ее смерти», — автоматически отметил я. Мой внутренний счетчик отмерял теперь время четко и громогласно, реагируя на каждое событие в окружающем мире тем, что сообщал, сколько еще осталось до рокового часа.

Зинаида приняла нас довольно радушно, а преподнесенная кофта ей, кажется, очень понравилась, по крайней мере, она ее сразу же надела. Она даже сама что-то сварганила на стол к нашему приходу и поухаживала за гостями, разливая чай. В новой пушистой кофте, с хлопотливым выражением лица, она совершенно не была похожа на умирающую. Ловя косые оценивающие взгляды матери, я понимал, что она прикидывает сейчас, сколько еще может прожить наша подопечная. Вид свежей, бодрой Зинаиды вгонял меня в мрачное оцепенение. Чем живее старуха, тем страшнее ее убивать, такая простая формула. Лучше бы она лежала при смерти. Лучше бы она сама… Почему высшие силы не хотят пойти мне навстречу? Глядя на то, как безмятежно она ест, тягуче шевеля нижней челюстью, я тосковал. Не жалость отравляла мне жизнь, а страх вершить насилие над существом, полным еще сил, не желающим еще угасать. Где Зинаидины жалобы на давление, где предобморочные состояния и непобедимая слабость? Сейчас они так нужны мне.

Я ждал праздников с острым, до похолодания ладоней, страхом, но вместе с тем едва ли не с нетерпением. Я чувствую, знаю, что за этой чертой станет легче. Моя страшная тайна, которую я лелею и скрываю ото всех, останется со мной, но перестанет быть такой изнуряющей. Что угодно, лишь бы не пытка ожиданием. Глядя, как, ежедневно передвигаемый Лериной рукой, по календарю ползет красный квадратик, я преисполнялся все большего изумления — неужели, уже?.. Это случится не когда-нибудь, а уже так скоро?

Головные боли стали более частыми и продолжительными, еще пара недель такого стресса, и нервный тик станет из эпизодического постоянным, — записал я за два дня до Нового года. — Мама все замечает. Бьет тревогу. Боится, что опять стану дерганым и слабым, как в детстве. Я, чтобы отвязалась, клятвенно обещал сходить к невропатологу после праздников. Однажды закрыл глаза и представил себе, как это произойдет. Все-все, до мельчайших деталей. Шаг за шагом. Каждую мелочь, каждое движение — мое и Зинаиды. Как она вынимает из пузырька «Х…мин». Как берет стакан с водой, отпивает и ставит его на тумбочку, нет — протягивает мне. Получилось так ярко и убедительно, что похолодели руки и началась бешеная тахикардия. Сердце чуть не разорвалось. Еле успокоился. Взял себе за правило — не фантазировать понапрасну, не играть с картинками и образами, просто делать то, что задумал. Как работу.

Самое тяжелое во всем этом — то, что нельзя ни с кем поделиться, хотя бы намекнуть. Я перенервничал даже в тот момент, когда купил «Х… мин» и думал, куда его положить. Пока определялся с местом (в результате ношу в кармане), даже вспотел.

Первого числа я открыл глаза и, вскрикнув, сразу же снова закрыл их — по ним резануло раскаленное лезвие. Это луч неяркого послеобеденного январского солнца сыграл со мной злую шутку. Зря я вчера выпил столько, очень зря. Обычно пара бутылок шампанского не могла выбить меня из колеи на следующий день, но следовало учесть, какие сильные мигрени мучают меня в последнее время. И без алкоголя я еле-еле делаю то, что от меня требуется. А скоро мне потребуется сделать кое-что такое, что потребует невообразимое количество сил. Зачем я так нализался незадолго до самого ответственного дня в моей жизни? Я пошарил глазами в поисках воды и, увидев стакан, из которого мама наполняла утюг, потянулся к нему. Слишком далеко. Вспомнив, что сегодня моя очередь идти к Зинаиде, я тихо взвыл. Взвыл по-настоящему, так мне было тошно. Дело не в том, что мне страшно видеть ее накануне даты икс, а в том, что я просто болен. Я не в силах. Я изнемогаю. Я не могу, не могу…

Свет стал более приглушенным, это Лера встала между мной и окном. Она молча протянула мне огромную кружку с едва теплым чаем. Я стал пить, нет, лакать из этой кружки, фыркал, и все не мог напиться. Лера смотрела на меня взглядом, которого я раньше у нее не замечал. Она не глядела мне в глаза, но при этом будто пыталась заглянуть внутрь моей черепной коробки, чтобы прочесть мысли. Мне стало неуютно, и я просипел:

— Ты чего такая бодрая?

— Прогулялась по улице. Там так свежо, так хорошо.

Я решил, что она насмехается, но потом заметил и румянец на щеках, который она могла получить только на улице, и шарф на шее, который она не успела еще снять.

— Ты гуляла?

— Ну да, а что такого?