- Значит, возможность была...

- Но я ничего не понимаю...

- Вот что, Анюта, я сейчас уйду, и больше сегодня мы не увидимся. Не спрашивай ни о чем, потому что я сам ничего не знаю. Просто нам пока не следует встречаться. Поняла?

- Не поняла. Почему не следует? Ты же не уезжаешь?

- Мы встретимся завтра, - сказал я, не отвечая на вопрос. - А пока ты подумай, кто еще мог знать обо всем и написать эту проклятую записку?

- Я и сейчас...

- Не торопись, хорошенько подумай.

Я пожал ей руки и быстро вышел, не дожидаясь ее очередных недоуменных расспросов. Да и что мог ей сказать? На работу я должен был явиться послезавтра, и торопиться мне действительно было некуда. Но не мог я не верить той "проницательной женщине", предупреждавшей об осторожности. Не посчитаться с ней было для меня все равно что пренебречь ею. А это было выше моих сил. И я собирался оставшиеся два дня использовать, как говорится, на полную катушку, поменьше встречаться с Аней, купаться, загорать, снова купаться и снова загорать. И только.

Купаться и загорать труда для меня не составило. Но как было не думать обо всем том, что нежданно-негаданно закрутилось вокруг нас? И получалось, что и купание было для меня не купание, и отдых не отдых. В конце концов я не выдержал и в тот же вечер отправился к Ане. Она сидела в своей комнате, словно ждала меня.

- Я как знала, что ты придешь, - сказала она.

- Вспомнила что-нибудь?

- Ничего я не вспомнила. Но как знала...

- Вот что, Аня, - сказал я, только теперь, экспромтом, решив, что мне надо делать. - Сегодня ночью я полечу в Москву, все равно отдыха у меня не получается. Попробую поговорить с Зоей Марковной.

- Конечно, надо поговорить. Она хороший человек, она все расскажет...

- И нужно показать записку Егору Ивановичу, все рассказать, посоветоваться.

- Все нельзя, - испуганно вскрикнула Аня.

- Почему нельзя? У нас с тобой была искренняя любовь, чистая...

- Стерильная, - невесело усмехнулась она.

- Тем более. Он умный человек, поймет.

- Он больной. У него два инфаркта было.

- Тем более. Хуже будет, если он все узнает от других.

- От кого?

- Не знаю. Ничего не знаю. Я просто боюсь за всех нас, вот и все.

- Ты?! Боишься?! - Она была искренняя в своем удивлении, и я только теперь понял, до какой степени она идеализировала меня.

- Я боюсь неизвестности.

- Я тебя понимаю. Ох, как я тебя понимаю! - горячо воскликнула она, и в голосе ее была никогда мною не слышанная тоска.

5

Как раз в эти дни на Москву навалилась небывалая жара. Даже ночью, сойдя с самолета в аэропорту Внуково, я почувствовал это: душный воздух был неподвижен, над аэродромом пахло сгоревшим керосином. Единственное спасение было в здании аэропорта, где, хоть и не в полную силу, но все же работали кондиционеры. Но, умчавшийся из Ялты, я все еще торопился сам не зная куда, поэтому сразу же ринулся искать транспорт, которого, как обычно в ночную пору, для всех не хватало: на автобусных остановках маялись длинные очереди.

Мне удалось приткнуться четвертым пассажиром в такси, и через час я был уже дома. Блеклый бесцветный рассвет висел над крышами. Под окнами ходила поливальная машина, мочила дорогу. Под ее монотонный гул я уснул крепким сном праведника, не ведающего тревог.

Но тревоги, как видно, только того и дожидались, чтобы я вернулся домой. Приснился мне астматичный хрип умирающего старика, дышащего с размеренными звонкими всхлипами. Еще во сне я понял, что это звонит телефон, взял трубку, но услышал все те же бесконечные звонки. Наконец, понял, что все это мне продолжает сниться, сделал усилие, проснулся окончательно, встал и пошел к стоявшему в коридоре телефону. В окна бил яркий, ослепляющий солнечный свет.

- Ты чего, в ванне сидишь? - услышал голос Игоря Старостина.

- Почему в ванне?

- Сейчас все, кто не на работе, в ваннах сидят. Такая жара.

- Жара?

- Ты что, с неба свалился?

- Ага, я ночью прилетел, спал.

- Не до сна сейчас. Ты звонил Вале Калининой?

- Звонил.

- Ну и что?

- Приеду, расскажу. Дай поспать.

- Ты из Ялты звонил? А ты теперь позвони. Она что-то хочет тебе сказать.

- Ладно. - Я зевнул, положил трубку и пошел досыпать. Даже возможность позвонить этой женщине меня сейчас не волновала.

Сколько проспал, не знаю, только меня снова разбудил телефон. Солнца в комнате уже не было, зато оно вовсю полыхало на кухне, выходящей окном во двор. В первый момент мне показалось, что коридор залит водой, так блестел паркет. Впечатление дополняло то, что ноги липли к полу. Я встал весь мокрый, словно в квартире прошел дождь. Недоумевая по поводу столь странного своего состояния, я босиком прошлепал к телефону и только тут сообразил, в чем дело: в комнате стояла страшная жара, и я был весь мокрый от пота.

- Алло! - сказал я усталым голосом.

- Здравствуйте. Это вы?

В одно мгновение я окончательно проснулся и похолодел от испуга, словно та, что была на другом конце провода, могла видеть меня, сонного, мокрого, почти голого.

- Как вы... разыскали... мой телефон?

- Ну, в двадцатом веке это проще простого.

- Я собирался вам звонить...

- Да, мне сказали, что вы будете звонить.

- Нам надо повидаться, - бухнул я и затаил дыхание, ожидая, что она ответит на такое нахальство.

- Обязательно надо, - сказала она. - Я сейчас могу к вам приехать.

- Вы? Сейчас? Только не сейчас! - Я был ошарашен таким бесцеремонным предложением и напуган тем, что она увидит весь мой хаос.

Она засмеялась, и я как-то сразу понял, что она отлично разбирается и в сказанном и в недоговоренном.

- Тогда приезжайте сами. В институт. Я вас буду ждать.

Я увидел ее еще с дороги. Она стояла за большим, во всю стену, окном институтского вестибюля и смотрела на улицу. Ничего в ней не было выдающегося, но мне казалось, что и белый мешковатый халат сидит на ней как-то по-особенному модно, и ее поза - с руками в карманах - само изящество. Она что-то говорила мне, показывая в сторону входной двери, удивленно раскрывала глаза, снова говорила и смеялась, то ли радуясь моему непониманию, то ли сердясь.

Мы поздоровались как старые знакомые, непринужденно и просто, прошли по каким-то коридорам и оказались в пустой комнате с большим столом посередине, уставленным электроизмерительными приборами, осциллографами и всякой непонятной мне аппаратурой.

- Тут нам никто не помешает, - сказала она, плотно закрыв за собой дверь.

- Секретный разговор?

- Не секретный. Хочу показать вам одну записку.

- Записку?!

- Что вас так удивило?

- Ничего. Просто последнее время я стал бояться записок.

- Я так и думала. Посмотрите-ка.

Она отодвинула какой-то прибор, развернула и положила передо мной лист бумаги. На нем с большим отступом друг от друга были напечатаны на машинке три фразы:

"Знаете ли вы, кто мать вашего будущего зятя?"

"Прежде, чем выдавать дочку замуж, познакомьтесь с родителями Жениха".

"Если вы выдадите свою дочь за Петра Колобкова, случится большое несчастье".

- Что это такое?

- Давайте подумаем вместе.

Я насторожился, но тут же решил, что если эта женщина имеет отношение к тексту, то она знает и о моей записке, и потому таиться нечего. Лихорадочно зашарил в кармане, выхватил бумажник, достал записку и сразу понял, что она и фразы на листке, лежавшем передо мной, напечатаны на одной машинке.

Валя взяла у меня из рук записку, внимательно прочла ее, подняла голову, тревожно посмотрела мне прямо в глаза.

- Это вы нашли в почтовом ящике, - утвердительно сказала она.

- Все-то вы знаете. Я уж начинаю бояться...

Она прервала мой монолог просто тем, что коснулась пальцами моей руки.

- Вы бы лучше спросили, откуда у меня этот листок.

И, не дожидаясь вопросов, начала рассказывать. Несколько дней назад, зайдя в приемную, она увидела, как Зоя Марковна торопливо закрыла пишущую машинку газетой и необычно засуетилась. Никогда прежде не видевшая Зою Марковну такой растерянной, если не сказать, испуганной, она подошла вплотную к столу. Как раз в этот момент звякнул вызов, и Зоя Марковна кинулась в кабинет директора. Но стремительное движение ее грузного тела сбросило газету с машинки, и Валя увидела то, что было напечатано на листке. Тогда она еще не поняла до конца, что означали эти фразы, но почувствовала какой-то подвох и потому вставила в машинку чистый листок и перепечатала текст. Затем все сделала, как было, закрыла машинку газетой и ушла. И уже у себя в кабинете, поразмыслив, поняла, что затевается что-то недоброе против семьи директора института...

Минуту я сидел молча, переваривая услышанное. Интрига, чистой воды интрига! Но зачем? Кому от этого выгода и какая?

- Дайте мне этот листок, - решительно сказал я. - Пойду поговорю с Зоей Марковной.

В тот момент я был убежден, что мне удастся если не вытянуть из секретарши признание, то хотя бы по ее поведению понять что-либо.

До чего же я был наивен в оценке таких людей, как Зоя Марковна!

Она встретила меня не только недружелюбно, но даже враждебно. Косо взглянула поверх машинки и, даже не ответив на мое "Здрасьте!", с ожесточением принялась молотить по клавишам.

- Егор Иваныч у себя? - ошарашенный таким приемом, спросил я.

- Нет его! - резко ответила Зоя Марковна.

- Когда он будет?

- Не знаю.

- Вы и вдруг не знаете? Не поверю, - сказал я это весело, чтобы разрядить обстановку. Но, похоже, только еще больше зарядил ее.

- Я тоже еще вчера многому бы не поверила.

- О чем вы?

- Вы знаете о чем.

- Догадываюсь, - сказал я, ничего, впрочем, не понимая. - И потому хочу задать вам один вопрос. Зачем вы написали эту записку?

Она взглянула на листочек, вырванный из записной книжки, который я положил перед нею на стол, сунула его в какую-то папку и подняла на меня глаза, полные гнева.

- Э, нет, - сказал я, протягивая руку к папке. - Записку-то вы мне отдайте.

Она быстро сунула папку в ящик стола и резко встала.

- Я думала, что вы простой развратник, но вы еще и клеветник!

Я чуть не подпрыгнул от таких слов, но сдержался. Ждал, что она назовет меня клеветником. Но развратником? Почему развратник, при чем тут развратник?! Однако пришлось проглотить оскорбление.

- А вот это вы тоже никогда не видели? - Отступив на шаг, я показал листок, взятый у Вали, и не без злорадства увидел самый настоящий испуг в глазах секретарши. На это я и рассчитывал. Она-то считала, что порвала листок, а он - вот он, напечатанный на ее бумаге и на ее машинке.

- Провокация! - взвизгнула она.

Ну вот, теперь у меня был полный набор ярлыков, но я не расстраивался. На меня ей их наклеить не удастся, ведь я же не здесь работаю. И потому я удовлетворенно наблюдал, как переливаются краски на ее лице, словно цвета побежалости на разогретой железной болванке.

- Я не собираюсь никуда жаловаться. Скажите, что вы хотели пошутить с этой запиской, и дело замнется...