Бог послал нам початую бутылку французского коньяка "Наполеон", красную икру, финский сервелат, пирожные из холодильника и болгарские яблоки.

Мы пили "Наполеон" - не столько пили, сколько нюхали, ибо академик вообще был непьющий, а мне поневоле приходилось подражать ему, болтали о всяких семейных мелочах, и я все думал, почему Аня так категорично выступает против женитьбы своего Петра на моей Светке? В том, что записку написала именно она, я теперь нисколько не сомневался: мстила за прошлое мое равнодушие к ней или просто не хотела, чтобы прошлое возвращалось в новом качестве.

- А где же хозяйка? - осмелился спросить я, когда мы "унюхали" бутылку едва не наполовину.

- Уехала в санаторий.

- А Зоя Марковна сказала, что она дома. Разве секретарша не в курсе ваших семейных дел?

- От Зои Марковны ничего не скроешь, - засмеялся Колобков. - Но тут она проглядела. Больно уж быстро Анечка собралась. Предложили путевку в санаторий "Россия" в Ялту. Горящую.

- О помолвке она знает?..

- А как же. Накануне Петр со Светланой пришли и огорошили: подали, мол, заявление в загс. А на другой день как раз эта путевка подвернулась...

Теперь я и вовсе не сомневался: никакой горящей путевки не было. Просто она, узнав, чья дочь ее будущая невестка, умчалась, чтобы не видеть меня. Для жены академика разве не найдется "горящей" путевки? Уехала, написав записку, чтобы я сам, убоявшись неведомой угрозы, своими руками разрушил счастье дочери. До такого мужику не додуматься.

Я слушал ничего не подозревавшего будущего свекра моей дочери и думал о том, каким образом отпроситься на работе, чтобы теперь же, не медля, съездить в Ялту, поговорить с будущей свекровью. Ставить об этом в известность, как видно, безмерно доброго и не больно-то крепкого здоровьем Егора Иваныча я не видел нужды. Потребовалось бы рассказать ему все. А этого мне не хотелось. Кто знает, какую смуту внесло бы это в устоявшийся быт семьи Колобковых...

3

Больше двадцати лет назад это было, а вспоминалось, как вчерашнее. Троллейбус миновал обрывы над Гурзуфом и подходил к колоннаде Никитского ботанического сада. За густыми зарослями сосняков и дубняков густо синело море, а я видел то, чего нельзя было увидеть с этой дороги, - обширные каменистые пляжи Ай-Даниля, пустынные, поскольку в ту пору добраться сюда можно было только по крутым горным тропам. Курортники и двадцать лет назад не любили далеко ездить, а туристов тогда было еще не так много, и потому мы наслаждались в Ай-Даниле тишиной и уединенностью.

Славное было время. А может, потому и славное, что давно было, в те времена, когда каждый из нас чувствовал себя подобно камню в раскрученной праще, рвущемуся в свободный полет. С кем этого не бывает после выпускных экзаменов, и каждому, наверное, кажется, что такое случается только с ним одним накануне неведомой жизни, большой и непременно значительной.

На ялтинском автовокзале, как всегда в курортный сезон, было столпотворение: сотни людей топтались возле касс, возле темного зева подземного перехода. Одни искали удобные и дешевые квартиры, другие выгодных квартирантов. Мне нужно было остановиться в Ялте на три дня, но я сказал, что плачу вперед за неделю, и скоро нашел добрую тетушку, которая повела меня куда-то в гору.

- На Цветочную улицу, - горделиво сказала она.

Цветочная улица оказалась и без цветов, и даже без зелени. Я сделал вид, что весьма доволен и улицей и комнатой: не для того приехал сюда, чтобы наслаждаться южными красотами.

Было еще довольно рано - летел ночным самолетом, поскольку в эту летнюю пору на дневной самолет достать билет практически невозможно, - и потому я решил сейчас же, не откладывая, отправиться искать санаторий и мою, то есть давно уже не мою Аню, отдыхающую в нем. И по пути зайти на почту, дать телеграмму Игорю Старостину, как уговорились, сообщить ему адрес, где я остановился на эти дни.

Искать долго не пришлось: уже через пятнадцать минут таксист доставил меня к широким, настежь распахнутым воротам санатория. Но ворота раскрыты были, как видно, не для меня: едва я шагнул в них, как из каменной будочки, стоявшей сбоку, выскочил бодрый дяденька, потребовал предъявить курортную карту. Я пробормотал что-то насчет того, что курортная карта находится там...

- Где там? - сердито спросил дяденька, возраст которого я никак не мог определить: вроде бы старый, но по энергичности - молодешенек.

- Вы прекрасно выглядите, - пропустив вопрос мимо ушей, сказал я. Вот что значит жить на курорте. А ведь небось воевали?

- Конечно, воевал, - еще более оживился он.

- А мне не довелось. А вот здоровье - никуда.

- Из какого вы корпуса?

- Из первого, - уверенно сказал я, решив, что, если есть номера корпусов, то уж первый-то обязательно присутствует.

- Ну, идите. Только в другой раз курортную карту не забывайте. Сами понимаете, строгость нужна...

Дальше я шел спокойно: никто ни о чем меня не спрашивал. Так дошел до большого здания, построенного еще до того, как архитекторы изобрели теорию, по которой, чем тесней человеку, тем для него лучше. В обширном центральном вестибюле ко мне вышла добрейшая дежурная медсестра в таком поразительно белом халате, словно его только что вынули из отбеливателя, спросила, не больной ли я, приехавший лечиться. Я сказал, что мне нужно, и узнал, что все больные в этот час находятся на пляже.

- На пляж можно спуститься по тропе, а можно и на лифте, выводящем прямо к дежурным пляжным медсестрам.

Я предпочел открытую тропу, чтобы без нужды не информировать дежурных медсестер.

Санаторный пляж оказался полупустым. Возле кабинетика медсестры стоял большой белый самовар, рядом с ним за столиком сидела пышущая здоровьем больная тетя, пила чай. На раскаленной кафельной площадке парень и девушка, тоже, надо полагать, больные, азартно играли в бадминтон. Под навесом двое мужчин с такими большими животами, что трудно было понять, как на них держатся плавки, играли в шахматы за широким, разграфленным клеточками шахматным столом. Человек пятнадцать лежали на топчанах под навесом, столько же жарилось на лежаках, брошенных прямо на бело-розовую гальку. Вот и весь народ. Для ялтинского пляжа в разгар сезона, прямо скажем, маловато. Но мне и этих хватало, поскольку даже среди этих немногих я никак не мог углядеть свою Аню.

Потом до меня дошло очевидное: от прошлой Ани, пожалуй, осталось одно имя, и надо смотреть не только на молодых, но и на всяких. Чтобы не затягивать время до обеда, я встал и пошел вдоль топчанов, бесцеремонно разглядывая людей. И вдруг увидел ее. Она шла мне навстречу, на ходу поправляя купальную шапочку. Была она не то чтобы толстой, но и далеко не тонкой, как прежде. И лицо ее как-то опустилось, словно кожа за последние двадцать лет потяжелела, и волосы стали вроде как светлее. Когда она прошла мимо, не узнав меня, я разглядел, что светлота эта - от первых нитей седины.

Она сошла по лесенке на бетонный волнорез, постояла в тени и начала спускаться в воду. И поплыла медленно, словно нехотя.

Я тоже пошел к лесенке, решив, что лучшего места для первой встречи, чем в море, не сыскать. Вода показалась в первый миг обжигающе холодной. Когда немного улеглось дыхание, я поплыл к Ане; отворачивая лицо, стараясь делать вид, что плыву не к ней, а просто мимо нее.

Она не сразу обратила на меня внимание. Но вдруг глаза ее остановились на мне, расширились в испуге, и она начала медленно погружаться в прозрачную голубизну.

- Аня! - крикнул я. - Что ты?! - Быстро поднырнул, подтолкнул ее к поверхности, но она, недвижимая, снова начала тонуть. Тогда я подхватил ее, прижимая к себе и загребая одной рукой, поплыл к берегу.

Не успел я вынести ее на берег, как откуда-то взялся фотограф, суетился, снимал со всех сторон, приговаривая что-то о спасении утопающих, о какой-то газете, где будто бы ждут не дождутся сообщения о моем героическом поступке.

Аня лежала с открытыми глазами и, как я сразу понял из реплик медсестры, отделалась лишь испугом, не успев наглотаться воды, потому что потеряла сознание раньше, чем начала тонуть, и потому, что я, на счастье, оказался рядом.

Увидев меня, уже чуточку порозовевшая Аня снова смертельно побледнела, и глаза ее сделались круглыми, полными какого-то, никогда мною у нее не виданного, выражения тоски.

- Что ты, Аннушка, что ты! - бормотал я, присев возле нее на корточки.

Она подняла руку, дотронулась до моих волос, и я послушно опустил голову, прижался губами к ее холодному виску.

- Что ты, Ань?!

Когда поднял голову, то увидел, что она плачет. Слезы, редкие и крупные, набухали в уголках ее глаз и, сорвавшись, быстро скатывались к ушам.

Люди расходились медленно, словно были недовольны, что так быстро все кончилось. В конце концов возле нас остались только медсестра да фотограф, все прыгавший вокруг, искавший выигрышные точки.

Я помог Ане одеться, и медсестра решительно взяла ее под руку, намереваясь сопровождать. С трудом мы уговорили ее оставаться на своем месте, заверив, что сами дойдем и там, наверху, в санатории, сразу же заявим о случившемся дежурному врачу.

Мы вышли на ослепительно яркую под полуденным солнцем раскаленную площадку. Неподалеку нависала над кипенью деревьев белая громада санаторного корпуса. Дойдя до первой скамьи, опустились на нее. И тут Аня горячо заговорила:

- Разве так можно, ну разве можно так неожиданно! Чуть меня не утопил.

- Извини, - промямлил я. - Хотел как лучше...

- Господи, ничуть не изменился! - воскликнула она. - Сколько помню, всегда хотел как лучше, а получалось...

- По-разному получалось.

- Знаю я твое разное.

- Откуда ты знаешь? Мы же столько не виделись.

- Это ты меня не видел. А я о тебе всегда все знала. И как Валя умерла, и как ты один с дочкой мучился...

Нет, не похожа была вся эта история с угрожающей запиской на месть за старое. Не было в Ане злобы. Но кто-то ведь написал записку? Зачем?

Она поднялась.

- Пойду я, обедать уже пора.

- Я подожду...

- Нет, нет, отдохни сегодня. Ты же отдыхать приехал?

- Я к тебе приехал, - вырвалось у меня.

- Что-то случилось?! Ах, да, наши дети... Кем я тебе буду приходиться?

- Не знаю.

- Вот ведь как живем, не только о родстве забываем, но и как оно называется - родство.

Она задумчиво пошла прямиком через кусты к видневшемуся наверху зданию санатория. Мы поднялись по каким-то лестницам, вошли в высокий центральный зал, и я, поскольку меня не останавливали, прошел следом за Аней по коридору к ее комнате.

- Заходи, посмотри, как живу, - предложила она.

Комната была небольшая. В прихожей виднелись полуоткрытые шкафчики с одеждой, с другой стороны, за распахнутой настежь дверью, был широкий балкон, на котором, как и в комнате, стояли две кровати.

- Вас тут четверо?

- Двое. Хоть в комнате спи, хоть на балконе.

- А ты где спишь?

- Сегодня я вообще спать не буду.

- И я едва ли усну. Давай побродим ночью?

- Нет, нет, слишком ты меня напугал...

- Напугал?

- Ну... взволновал. Дай мне успокоиться. Завтра приходи, поговорим. Подожди, переоденусь, я тебя провожу.

Она ушла в ванную, а я стоял посреди комнаты, осматривался. В шкафчике лежали книги, а рядом - небольшая записная книжка. Я раскрыл, вынул злополучную записку. Не надо было быть экспертом, чтобы понять: листок вырван именно из этой записной книжки. Рвали его, видно, в спешке, под тугой проволочной скрепкой был зажат треугольный клочок, тот самый, которого не хватало посередине записки.

Сомнений у меня больше не оставалось. Но ничего это и не проясняло. По-прежнему оставался вопрос: зачем Ане нужно было прибегать к столь странному таинственному способу? И тут я понял - зачем. Просто она беспокоилась о себе. Видно, ничто еще не забыто, и она опасалась, как бы наши неизбежные и по-семейному частые встречи не взворошили в ней былое.

"Ну ладно, - решил я, - дам ей сегодня опомниться, а завтра постараюсь объяснить поделикатнее, что все ее беспокойства напрасны: если уж я раньше не искал ее, то могу и теперь, раз уж ей так нужно, избегать встреч. Только пусть она не срывает старые обиды на Светке".

4

В отблесках вечерней зари Цветочная улица выглядела так, словно ее всю разом обмакнули в оранжевый сироп. Фонари еще не горели, и белые стены домов, маленьких и больших, панельных, были в этот час вовсе не белыми. От этого разноцветья, подумалось, и пошло, наверное, название - Цветочная, а вовсе не из-за цветов, которых тут нет.

Мне хотелось только одного - спать. Сказывалась прошлая бессонная ночь. Но едва я увидел хозяйку дома, как сон сразу отлетел: лицо ее было таким, будто ей только сейчас сообщили нечто страшное.

- Вам телеграмма! - сдавленно проговорила она, протягивая мне сложенный листок. - Я даже в кино не пошла, все вас ждала.

- Какое кино?

- Что?

- Кино-то, я спрашиваю, хорошее?

- А, ерунда.

- Тогда выгадали.

- Кто выгадал?

- Да вы же. Пятьдесят копеек сэкономили да плюс два часа. А время, известно, тоже деньги.

- Это время комнаты - деньги, а мое чего стоит?..

Я понял: в кино она не пошла совсем не из-за телеграммы. Видно, ждала возможности поговорить с новым человеком. Это в мои планы никак не входило, и я, церемонно поклонившись, прошел в свою комнату и раскрыл телеграмму. В ней было всего четыре слова: "Срочно позвони мне. Игорь".

Как не хотелось мне мчаться теперь же на центральный переговорный, но ничего не оставалось: я знал Игоря, из-за пустяка он бы не писал: "срочно".

Из Ялты дозвониться до Москвы проще простого. Снял трубку, набрал номер, как дома, и разговаривай. Только успевай бросать монетки в ненасытный зев автомата.

- Ты уже видел ее? - сразу спросил Игорь.

- Сначала объясни, в чем дело, - перебил я его.

- В чем дело, я и сам не знаю. Только я привык верить своему приятелю. Тому самому, из института Колобкова. А он уверяет, что привык верить Вале. Если уж она говорит...

- Какой Вале?

- Он говорит: ты знаешь ее. Валя Калинина. Валентина Игоревна.

Только тут я вспомнил милую женщину, которую угощал конфетами Зои Марковны. Было и радостно, что она снова оказалась на моем пути, и почему-то тревожно.

- А чего она-то? - пробормотал я.

- Это ты у нее спроси, - сказал Игорь игривым тоном.

- Да я ее совсем и не знаю.

- Зато, видно, она тебя хорошо знает, раз просит позвонить.

- Кто просит?