Porte ouverte

Святослав Логинов

PORTE OUVERTE

— Ваше высочество, позвольте предложить вам это блюдо. Во всей вселенной вы не найдёте ничего подобного.

Герцог Эрлау не обратил особого внимания на слова своего амфитриона, хотя и не отказался от угощения. Не дождавшись вопросов, хлебосольный хозяин сам принялся рассказывать:

— Мясо бобра, тушенное в сливках. Когда-то этот зверь водился повсюду, а ныне встречается лишь здесь, да и то редко. Всю свою жизнь бобр проводит в воде и потому приравнен к рыбам, и его дозволено есть в пост, единственного среди всех зверей.

— В Нормандии, где я некогда жил, — неторопливо произнёс герцог, — рыбаки осенью бьют китов. Мясо кита также позволительно есть в пост. А язык забитого левиафана вырезают и приносят в дар одному из францисканских монастырей. Это их привилегия.

— Кит — это рыба, — подал голос преподобный отец Имманус, сидевший по левую руку от герцога, — а бобёр, насколько мне известно, покрыт шерстью и рыбой быть не может.

Спорить с инквизитором было опасно, но хозяин замка, граф Лефевр, заступился за своё угощение:

— Евреи считают рыбой лишь тех существ, что покрыты чешуёй. По их мнению, угорь — не рыба, а морской гад. Но мы знаем, что это не так. Точно так же и бобры отнесены к рыбьему царству.

— Кем это утверждено? Вряд ли коллегия кардиналов занималась подобным вопросом.

— Разумеется, монсеньор. Такого рода проблемы находятся в ведении университетов. Решение принято университетом Тулузы.

— Не смею оспаривать мнение учёнейших профессоров, — инквизитор встал, — но сейчас я вынужден покинуть вас. Время молитвы. Мирянам допустимо менять часы, но я, как лицо духовное, не могу себе такого позволить.

Когда отец Имманус вышел, Лефевр наклонился к своему гостю и прошептал:

— Ваше высочество, позвольте дать вам несколько советов. В вашем отряде двести человек, а у монсеньора Иммануса — четыреста. Это означает одно: церковь собирается начать искоренение ереси в землях, обещанных вам.

— Но земли эти и впрямь поражены ересью.

— Да, буллу я читал. «Могут ли не вызвать ужас и отвращение их колдовские действия, заклинания и бесовские игры, при помощи которых они насылают неисчислимые бедствия на всех добрых христиан, мужчин и женщин…» — ну и так далее, по тексту. А вот во что обратятся эти слова в вашем случае. Сейчас у вас под властью цветущий край. Еретики там живут или добрые католики — не суть важно. Главное, с них можно брать налоги или изымать их силой, и это будет ваш доход. А если там пройдёт монсеньор Имманус, то вам достанутся выгоревшие пустоши и ряды виселиц. Вы же знаете, что имущество еретиков конфискуется в пользу церкви. А что получите вы?

— Мне кажется, граф, что вы выступаете адвокатом дьявола. Ваши советы сомнительны, как и ваше угощение, которое вы полагаете постным. Тот, кто защищает еретика, сам становится еретиком.

— Совершенно верно, ваше высочество, совершенно верно. Защищать их было бы непростительной ошибкой. Но и таскать каштаны из огня для мессира Иммануса кажется опрометчивым поступком.

— Что же вы предлагаете?

— Вы слышали о замке Порт Уверт?

— Не приходилось.

— Ничего удивительного. О нём немногие слышали. Когда королевским указом сеньорам запрещено было иметь цитадели, способные выдержать осаду, владелец замка не стал сносить донжон и прорубать окна в стенах. Он снял ворота и засыпал ров. С тех пор бывшая крепость называется Порт Уверт — Замок Открытых Ворот.

— Это действительно странно. Первый же мужицкий бунт, и замок будет сожжён.

— Тем не менее он цел, и вот уже сотня лет, как его никто не спалил.

— И что же?

— У вас, мой господин, конный отряд, у монсеньора Иммануса — пехота. Вы можете вырваться вперёд и занять селение рядом с замком; не помню, как оно называется. Жители там — сплошь еретики, но народ смирный и налоги платить станет, если, конечно, наш церковник не перебьёт их всех и не сожжёт деревню. Чтобы этого не случилось, вы и займёте посёлок, а Имманус пусть штурмует замок.

— И кому же принадлежит Замок Открытых Ворот? Он стоит на моей земле.

— Графству Мэлуа. Когда-то было сильное государство, а теперь сами видите…

— Погодите… Род Мэлуа, насколько мне известно, пресёкся почти сто лет назад.

— Вполне может быть. Последний из графов Мэлуа был знаменитым чернокнижником, во всяком случае, считался таковым. Он скончался в королевской темнице, не оставив наследников. Так ли это — не знаю, времена были смутные, а легендам доверия немного. Во всяком случае, ни один граф Мэлуа с тех пор не был представлен ко двору, а замок формально принадлежит вам, милорд. Но тени прошлого не покинули старые стены: именно там гнездится зараза, которую явился искоренять инквизитор. Предоставьте ему эту почётную обязанность. Вычистит дьявольское убежище — всем будет хорошо. Сгинет там — вы избавитесь от ненужного опекуна.

— Что значит — сгинет? — встревожился герцог. — Кто защищает замок и как это возможно, если у крепости нет ворот?

— Не знаю, ваше высочество. Я стараюсь держаться подальше от сомнительных чудес. Но помните, что за сто лет Порт Уверт никем не был взят.

* * *

Герцог Эрлау относился к неудачливой когорте безземельных сеньоров. Кроме длинного ряда знатных предков и столь же длинного списка имён, у него не было ничего. Дальние родственники герцога, иной раз уступающие ему в знатности, владычили в разных провинциях, а ему, главе рода, на долю каждый раз доставалось пышное ничто. И вот теперь несправедливости наступал конец. Престарелый герцог Эрлау, доводившийся молодому, в ту пору ещё не герцогу, а маркизу, троюродным дедом, приказал долго жить, уступив внучатому племяннику титул и права на наследные владения.

Разумеется, у безземельного герцога нашлось немало соперников из числа ближней и дальней родни. Обойти их удалось благодаря деятельной поддержке церкви.

Но теперь эта поддержка грозила обернуться недобрым ликом. Легко было осуждать еретиков, не видя вживе ни одного из них. Но вдруг оказалось, что долгожданные владения герцога заражены этой скверной, и если исполнять христианский долг, то окажешься властелином выжженной пустыни, где начнут хозяйничать ландскнехты мессира Иммануса. Стоило ли тогда бороться за наследство? А тут ещё замок, неведомо кому принадлежащий. Герцог не верил в бесхозные замки. А что касается снятых ворот, то, если они целы, навесить их — дело двух дней.

Со всеми этими делами хотелось бы разобраться до подхода церковных войск, так что совет графа, будущего соседа, прозвучал как нельзя кстати.

Благодатные южные земли, изобильные всем, в том числе, к сожалению, и еретиками. Здесь даже мужики порой умеют читать, а значит, рассуждают и неизбежно приходят к неподобающим выводам. А от разрушительных мыслей один шаг до бунта, чего герцог хотел ещё меньше, чем крестового похода.

Слегка всхолмлённая равнина, виноградники, поля пшеницы, заливные луга вдоль реки. Село, беззащитно вставшее на открытом месте. Если бы не боязнь разбойников, люди и вовсе разобрались бы по отдельным хуторкам. Но и без того любой сколько-нибудь сильный отряд мог бы безнаказанно грабить сельчан, если бы совсем рядом не возвышались башни замка.

Замок был тих и казался необитаемым.

Собственно, для защиты от мародёров башни не нужны. Вполне достаточно гарнизона, способного разогнать шайки и перевешать любителей чужого добра. Но каждый феодал хочет быть сувереном, и крепостные башни нужны для отстаивания суверенитета. Так что королевский указ о сносе укреплений был издан вовремя. Тем нелепей казалась твердыня со снятыми воротами и засыпанным рвом.

Памятуя добрый совет, герцог Эрлау сначала направился к деревне, где намеревался выяснить, чем живёт округа.

Выяснилось, что округа не живёт. Деревня была пуста, как бывало лишь в те времена, когда с юга набегали мавританские пираты. Тогда люди бежали в замок, туда же отгонялся скот и уносилось всё, что можно унести.

Первым побуждением герцога было сжечь деревню, жители которой преступно посмели уклониться от встречи сеньора. К тому же они, судя по всему, захватили беззащитный замок — такое спускать мужикам немыслимо. И всё же по здравом размышлении герцог смирил праведный гнев. Государственная мудрость победила христианское рвение. Здесь не Германия, где каждый мужик оказывается заведомым еретиком и можно со спокойной душой жечь любую деревню и всякий хутор: всё равно не свои. Здешние крестьяне, как говорят, тоже еретичествуют, но они же платят налоги, не кому-то, а своему герцогу, так что хочешь не хочешь, но их нужно беречь.

Деревню Эрлау занял, определив рейтаров на постой так, чтобы каждый сколько-нибудь зажиточный дом оказался под охраной. Выставил дозор на дороге, чтобы заранее знать о подходе войска мессира Иммануса. Второй, уже не дозор, а секрет, расположился в некотором отдалении от негостеприимно распахнутых замковых ворот. Дозорные наблюдали, чтобы никто не входил в замок и не покидал его стен. Впрочем, замок был тих, словно в нём не скрывалась толпа народа. Над стенами не поднималось ни единого дымка, чего не может быть, если крестьяне и впрямь в крепости.

Зато выставленный на дороге дозор на третий день сообщил о подходе отряда, ведомого отцом Имманусом. Ландскнехты, набранные в тех самых землях, где некогда воевал герцог, готовы были убивать кого угодно, не затрудняясь вредными мыслями.

— Что я вижу? — воскликнул Имманус, когда два военачальника встретились. — Я ожидал, что на донжоне будет установлен ваш штандарт. И горько сожалел, что еретики будут колесованы, прежде чем я смогу дать им последнее напутствие.

— Я тоже подумал об этом, — с готовностью подхватил герцог, — и потому не стал входить в Порт Уверт прежде, чем будет отслужен молебен и получено ваше благословение.

— Что же, сегодня мы отслужим молебен, и завтра утром дьявольская цитадель откроет перед нами свои ворота.

— Монсеньор, это невозможно. Крепость называется Порт Уверт, у неё нет ворот.

— Ошибаетесь, сын мой. Дьявольские силы сделали эти ворота невидимыми, но они, несомненно, есть. И завтра они будут разбиты.

— Я никогда не сомневался в вашем усердии во славу католической церкви и Святого Престола.

— А почему цела деревня?

— В ней не осталось ни единого жителя. Судя по следам, все они в замке. Не знаю, на что они надеются, сидя там.

— Но сжечь гнездо заразы — ваш долг.

— Монсеньор, я много воевал в землях, поражённых ересью, и знаю, что порча гнездится в сердцах, а не в домах. В селе расквартированы мои рейтары, и, боюсь, они будут недовольны, если я без достаточной на то причины выгоню их под открытое небо.

Имманус скривил губы, но возражать не стал.

Наутро, как и предполагалось, оба отряда были выстроены перед входом в замок, где по-прежнему не было ничего похожего на ворота. Установили переносной алтарь и отслужили мессу. Затем очередь дошла до военных действий. Сдвинув алтарь, артиллеристы монсеньора Иммануса установили две бронзовых бомбарды. Окутавшись клубами дыма, орудия изрыгнули каменные ядра прямиком в зияющий проход. Что там творилось, было не рассмотреть, — но, во всяком случае, никаких заметных разрушений не обнаружилось. Ждать целый час, пока пушкари обиходят орудия и произведут следующий залп, Имманус не стал, скомандовав солдатам наступление.

Сомкнутыми рядами защитники католической веры, набранные в самых лютеранских областях непокорной Германии, двинулись на штурм беззащитной твердыни. Вслед за рядами ландскнехтов в замок вошёл обоз, затем были втащены пушки и, наконец, прошёл мессир Имманус в окружении клира. Через минуту над бывшей привратной бастидой появился штандарт Иммануса.

Из замка не доносилось ни единого звука: не грохотали мушкеты, не слышалось криков солдат и жалобных воплей избиваемых крестьян. Не поднимался дым, никто не выгонял ударами алебард пленное мужичьё.

Герцог молча ждал, и молча ждали за его спиной всадники. Никому не хотелось лезть в ловушку, а в том, что это ловушка, сомнений не оставалось.

Утомившись ожиданием, герцог отошёл к деревне, оставив перед замком караулы, которые должны были предупредить, если произойдёт хоть что-то.

За ночь ничего значимого не случилось, если не считать того, что с привратной башни исчез штандарт Иммануса. Как это произошло, кто его снял, караульные не отследили.

Герцог Эрлау наутро выехал к замку. Отряд его, который уже не казался внушительной силой, следовал сзади. Никто из всадников не горел желанием наступать на чёртову цитадель, с лёгкостью проглотившую епископа вместе с отрядом ландскнехтов. С другой стороны, попробуй не разобраться с таинственным замком — недоброжелатели тут же представят герцога виновным в гибели немецких наёмников.

Герцог взял рог и протрубил вызов. Этим искусством он владел в полной мере. Ответом ему было молчание. Подозвав оруженосца, герцог отдал краткие распоряжения и один, никем не сопровождаемый, въехал в замок. В безумном поступке скрывался простой расчёт: раз Имманусу не помогли четыреста наёмников, то и ему брать с собой отряд не имеет смысла. А там, где не пройдёт двести человек, вполне может пройти один.

Чёрные своды бастиды, на удивление хорошо сохранившиеся, нависли над ним, а потом герцог оказался во внутреннем дворе, совершенно пустом. К стенам здесь примыкали несколько строений, как во всяком замке. Арсенал, казармы — двери их были распахнуты, и внутри никого не было. Перед донжоном высилась груда рыхлой земли — именно в неё безвредно канули ядра, выпущенные церковными бомбардами.

Что ж, это правильно. Сколь ни будь неприступен замок, не следует позволять впустую лупить по его стенам из пушек.

Вход в главную башню всегда располагается так, чтобы враг, ворвавшийся в крепостные ворота, вынужден был обходить её под градом ядер и пуль. Порт Уверт в этом отношении ничем не отличался от прочих замков.

Герцог объехал донжон и остановился перед распахнутой дверью, за которой поджидала беспросветная темень. Именно туда вели следы солдатских сапог, чётко отпечатавшиеся на пыли, нанесённой поверх брусчатки.

Здесь герцог остановился и протрубил вызов ещё раз. Теперь ответ был. В темноте обозначилось движение, и во двор вышел худой старик в сутане до пят.

— Ты кто? — одновременно произнесли гость и хозяин.

— Я герцог Эрлау, владелец и сеньор всех окрестных земель. И я хочу знать, что творится в моих владениях.

— Я граф Мэлуа, и это мой замок. Земли графства давно захвачены жадными соседями, но замок, как и прежде, неприступен, а значит, графство Мэлуа живёт.

— Хроники утверждают, что последний из рода Мэлуа покинул этот мир сто лет назад.

— Вполне возможно, сиятельный сеньор, но кто вам сказал, что по ту и по эту сторону распахнутых ворот находится один и тот же мир? Вы утверждаете, что земли за стенами замка ваши, ну так и владейте ими. А здесь — мой феод.

— А люди?

— Люди сами выбирают, по какую сторону распахнутых ворот им быть. День назад здесь прошёл сильный отряд. В сердцах этих людей не было сомнения. Они шли воевать, карать и покорять. Никто из них не пытался остановиться и спросить дорогу. Они полагали, что путь им известен, и так оно и было. Я не вышел к ним — зачем говорить с теми, кто не знает сомнений? Они обыскали дворовые постройки и прошли в башню.

— Что с ними стало?

— Они идут. Их путь прям.

* * *

Пыльное солнце висело в зените, не собираясь заходить. Вода во флягах у солдат давно закончилась, сухой хлеб драл горло. За всё время похода им ни разу не встретилось человеческого жилья. То, что солдаты поначалу приняли за деревню, деревней не было, скорей гнездовьем каких-то насекомых вроде богомолов. Обитатели гнёзд, не вступая в схватку, разлетались во все стороны или безропотно гибли под мечами.

Воды в гнёздах найти не удалось.

Солдаты изловили живьём двух насекомышей, но от них не удалось добиться ни единого слова. Пленники слабо шелестели крыльями и не проявляли ни раскаяния, ни злобы. Имманус пытался изгонять из схваченных бесов, но экзорцизмы не возымели действия. Подвергнутые пыткам летучие твари не кричали и не пытались сопротивляться. Наконец из обломков гнёзд был сооружён костёр, где и нашли свой конец уродливые насекомые.

Но и на костре они вели себя противно всем правилам. Вместо душеспасительного действа вышло действо позорное. Жечь на свечке пойманную муху и то казалось более достойным занятием.

Солдаты роптали. Куда идти, не знал никто.

Покинув сожжённое гнездовье, Имманус объявил, что только святая месса откроет воинам истинный путь.

Вновь солдаты выстроились в каре. Прекрасная вещь — солдатский строй: он легко смыкается, и не видно, сколько человек не хватает в строю. Охрипшие голоса читали молитвы, на дискосе лежал закаменевший хлеб причастия, рядом стояла чаша. Имманус омыл руки. При виде капель, падающих на землю, по толпе прошёл стон. «Мы гибнем от жажды, а он льёт её, не глядя!»

Кровь Господня, претворённая в вино, наполнила чашу.

Сколько там было этой влаги? Один небольшой глоток. Но именно он переполнил чашу терпения. Ландскнехты, набранные в германских землях, заражённых лютеранской ересью, не могли спокойно смотреть, как священник причащается вином, не оставив пастве ни единой капли.

В германских землях миряне причащаются не только хлебом, но и вином. А здесь им дозволено только созерцать.

Строй нарушился. С криками: «Пить! Вина! Воды!» — солдаты ринулись на своего предводителя. Имманус вздел бронзовое распятие и обрушил его на искажённое криком лицо ближайшего наёмника. Потом его самого ударили чем-то тяжёлым, и свет померк.

Имманус не знал, сколько времени пробыл без сознания. Но и очнувшись, он не мог повернуть головы, оглядеться по сторонам. Хотя на что там глядеть? Разгромленный обоз, брошенные пушки. Возможно, несколько трупов мародёров, не поделивших скудную добычу.

Да и что делить? Воды и церковного вина в запасах Иммануса не хватило бы, чтобы смочить губы каждому из грабителей. Теперь, лишённые руководства, разбившиеся на отдельные шайки, они бредут к неизбежной гибели. Мародёров было не жаль, не жаль даже самого себя. Мучила мысль, что он не сумел принести сюда истинное слово, вселить в тощие сердца летучих тварей страх божий.

Полупрозрачная тень накрыла распростёртого Иммануса. Один из обитателей сожжённого гнездовья завис над священником, и тот вдруг подумал, что крылатый куда больше похож на человека, чем на богомола. Глаза — слишком большие, но почти человеческие, губы, так трагически изгибавшиеся, когда пламя охватывало казнимых… Ушей и носа нет, но так ли они важны?

Летучий склонился над Имманусом, обхватил его тонкими лапками и приник к нему долгим поцелуем. Не тем братским прикосновением бескровных губ, каким обмениваются духовные особы, а поцелуем страстным, когда двое сливаются в одно. И одновременно Имманус проник в мысли павшего на него летуна.