- В честь чего праздник?

- Давно не виделись. Тебе мало?

Маковецкий хитро подмигнул Мурзину. Тот кивнул в ответ. Оба поняли: явно что-то мудрит друг Миронов, но лезть ему в душу не стали - захочет, сам скажет. Всем им довелось побывать на загадочном Востоке, где каждый себе на уме, и они научились помалкивать. Там ведь как - проявишь нетерпение, и собеседник настораживается, замыкается, порой навсегда. Здесь, правда, не чужой Восток, а Миронов не хитромудрый шейх, можно бы и спросить. Но привычка, как говорил поэт Пушкин, свыше нам дана.

- Ты пей, - сказал Мурзин Маковецкому. - Дыши природой и не ломай себе голову.

Круглая физиономия Миронова расплылась в ухмылке, и стало ясно: он и в самом деле что-то задумал.

- Во, голос не мальчика с журфака, но мужа. Пейте, братцы!..

- Муж - объелся заморских груш, - проворчал Маковецкий. - Жена не выдержала этакого испытания. - Он тяжело повернулся к Мурзину, спросил: Чего не женишься? Женилка, небось, не отсохла?

- Не трави человеку душу, - сказал Миронов.

- А чего? Жену мы ему подыщем в лучшем виде. Приедем другой раз с бабами, а? На это самое место.

Не понравилась Мурзину шутка друга-приятеля, а сверх того не понравилась его осведомленность. Ответил зло:

- Кто про что, а вшивый все про баню.

- Лучше быть таким вшивым, как я, чем таким дураком, как ты, - резко ответил Маковецкий. И встал. - Пойду донки закину, зря я их, что ли, с собой брал!

Он выдернул из открытого багажника машины свою сумку с иностранной надписью на черном лоснящемся боку и поволок ее к обрыву, тяжело, пьяно ступая, хрустя ветками, обильно нападавшими со старых сосен.

- Чего всю сумку-то поволок? - удивился Миронов.

- А ну вас, пойду с рыбами поговорю, с ними спокойнее.

Друзья долго смотрели ему вслед, каждый по-своему переживая крохотную эту размолвку.

- Чего это он? Раньше не был таким обидчивым.

- Сколько лет-то прошло. Другими стали.

- Другими...

И замолчали, задумались каждый о своем, но все о том же, о безоблачном, как им казалось, прошлом. Как перед экзаменами вместе зубрили конспекты по русской, советской, зарубежной литературе и журналистике, писали шпаргалки по заумным тезисам основ марксизма-ленинизма, теории и практике партийной-советской печати, политэкономии и еще двум десяткам дисциплин. О том, как врозь и вместе бегали на филфак, где училась красавица Маша Семенова безумно нравившаяся им всем, и в конце концов осчастливившая одного из них - Маковецкого.

За соснами светилась озерная гладь, и тот, другой, берег, заросший такими же соснами, горел в лучах заходящего солнца.

- А все-таки, чего ты нас потянул сюда? - спросил Мурзин, когда они остались вдвоем. - Спасибо, конечно, но все-таки?

- Поговорить надо.

- Что-то личное?

- Самое что ни на есть общественное.

Мурзин засмеялся и тут же закашлялся, дохнув дыма.

- Теперь все разговоры только об общественном, о политике.

- Увы, мой друг. Иного нынче не дано. Особенно нам, бывшим чекистам.

- А разве бывают бывшие чекисты?

Миронов взволнованно вскочил, потер колени, онемевшие от долгого сидения на корточках, обошел вокруг костра и снова сел.

- В самую точку! Мы - стражи государства, государственники и остаемся ими навсегда.

- Какие мы стражи? Не уберегли государство. После драки, понятное дело, кулаками не машут, но ведь хочется понять. Принято винить застой...

- Какой застой? Никакого застоя не было. Не бы-ло! - тихо, но зло выговорил Миронов. - За двадцать лет, до 1985 года, национальный доход страны вырос в четыре раза. Сравни-ка с последующим десятилетием... Не застой был, а замедление темпов развития, в силу ряда причин. И при том замедлении, если брать все тот же 1985 год, валовой национальный продукт был больше американского национального продукта чуть ли не на сто миллиардов долларов...

- Цицерон! Каким был, таким остался.

Маковецкий подошел неслышно, протянул к огню руки.

Цицероном они прозвали Миронова еще в университете. За редкостное умение на зачетах забалтывать преподавателей. Пытались научиться тому же, но ничего у них не получалось. Преподаватели, только что упоенно слушавшие болтовню Миронова, почему-то всегда требовали от них конкретных ответов.

- Ты лучше скажи, Цицерон, если все так хорошо было, почему вдруг перестройка-то понадобилась?

- Вдруг? Нет, не вдруг. Кадры для перестройки готовились десятилетиями. Еще в пятидесятых годах американский специалист психологической войны некий Дэвид Сарнов советовал максимально использовать ту человеческую силу, которую следует черпать, как он писал, в хорошо организованных и проникнутых антикоммунистическим духом организациях.

- Что ж такого? Они черпали в своих помойках, мы - в своих.

- Слушай дальше. В определенных случаях, вещал тот же Сарнов, надо предоставить им возможность в период будущего кризиса возвратиться на свою родину в качестве возможных руководителей. Что на это скажешь?

- Обычная практика в политической борьбе.

- Нет, не обычная. Смотри, что делается. Нас захлестывает поток беспорядочных сведений. Традиционная культура превращается в мозаичную. Трескотня слов о политике реформ, неизвестно каких, о демократии, неясно для кого, о независимом телевидении, независимом, как видно, от объективности, о нравственной свободе, то бишь безнравственности. Человек тонет в раздробленной информационной пыли, теряет знания, способность понимать окружающее в его цельности. Под свистопляску словоблудия об общественных ценностях у людей наступает "умственная афазия", да что там у людей, у целого народа...

- Конкретней, Цицерон, конкретней. Народ абстракций не понимает. Маковецкий нехорошо ухмылялся, и Мурзин, искоса посматривавший на него, чувствовал себя неуютно.

- Можно конкретней. Ты когда последний раз родителям звонил? Они у тебя в Одессе, кажется?

- Теперь не больно раззвонишься.

- Вот. В результате резкого повышения цен на почтово-транспортные услуги при нищенских доходах основной части населения между людьми рушатся родственные связи. Разваливается и единая система образования. Астрономические цены на газеты и журналы и их микроскопические тиражи делают главными источниками информации радио и телевидение. А они, одни-то, легко поддаются контролю со стороны ворократии. И этот контроль нынче успешно осуществляется. Если это не сознательное зомбирование населения, то что же?

- Зомбированием занимается любая власть, - сказал Маковецкий. И засмеялся: - А власть - от Бога.

- Но не власть уголовников. Если мафия проберется к власти, что же, и на нее молиться?

- Молились же. Проанализируй личности, правившие нами семьдесят лет.

- Э-э, нет, мы молились идее, исповедуемой ими. Идее добра и социальной справедливости.

- Ты уверен, что они ее исповедовали?

- По крайней мере, делали вид. И все этому верили, и на этой вере держалось государство. А теперь в условиях информационной каши уничтожается опорная сеть временных, пространственных, причинно-следственных логических связей, уничтожаются количественные и качественные эталоны, подменяются и размываются понятийные и классификационные системы...

- Цицерон, ты бы попроще как-нибудь.

- Непонятно?

- Без рюмки не разобраться. - Маковецкий торопливо разлил водку по рюмкам, и руки у него почему-то дрожали. - Выпьем за мудрость нашего поколения, рождавшего таких вот быстрых разумом Невтонов.

- Я говорю серьезно.

- А когда ты говорил несерьезно?

Выпили, закусили, помолчали. Быстро темнело. Погасло небо, затянутое к вечеру облачной вуалью, погасла вода в озере, и огонь костра становился все более домашним, притягательным. Мир сжался до этого пространства, до этих мыслей, страстно высказываемых Мироновым. Ничего нового не было в его словах - каждый не раз думал о том же, - но собранные вместе, оголенные, эти мысли отзывались болью, руша что-то стабильное в сознании, надежное, от чего не хотелось отказываться.

Мурзин с интересом наблюдал за Мироновым. Таким он его не знал взвинченным, нетерпеливым. Видно, доканали его чрезмерные знания о тайнах мира сего.

- По-моему, ты хотел еще что-то сказать.

- Други мои дорогие, - обрадовался Миронов. - Да нынче сколько ни говори, все мало. Вот талдычат: победил, дескать, капитализм. Чепуха. Побеждает тот, у кого в руках средства зомбирования масс, особенно телевидение. И если мы хотим чего-то добиться, то сделать это можно, лишь используя те же средства. В нужный момент нужно дать такую информацию, от которой завопят все. Потом опомнятся, постараются заболтать или замолчать, но будет поздно.

- Любую заболтают, - уверенно сказал Маковецкимй. - Или докажут обратное.

- Доказывать - значит, саморазоблачаться.

- Нужны документы. У тебя они есть?

- Я знаю, где они есть. В бывшей ГДР была неплохая разведка.

- Вся госбезопасность ушами прохлопала, и только ты...

Маковецкий вдруг насторожился, прислушался. Стояла тишина, какая редко бывает возле озер. Где-то плеснулась рыба, что-то прошуршало в вершинах сосен, упала шишка или ветка, тихо шелестел, потрескивал костер.

- Что-то послышалось, - сказал он и встал. - Пойду донки проверю.

Оставшиеся долго сидели в молчании. Мурзин думал о том, как беспощадное время, не спросив, ломает людей. Весельчак, великий страстотерпец от университетских премудростей, умевший ночами просиживать над учебниками, Алеша Миронов стал раздражителен и нетерпелив, добродушный до слюнтяйства Олег Маковецкий превратился в хитрого и, похоже, злобного человека. Укатали Сивку крутые горки? Какие? Спросить бы про искусы и бури, пережитые каждым. Да как спросишь? Не принято выкладываться, даже если все позади и ты уже на пенсии. Теперь вроде и запретов никаких нет, а привычки остались, и не переломить их.

- Так как насчет всей госбезопасности? - спросил Мурзин.

Миронов охотно отозвался.

- Где она нынче, госбезопасность? Не разогнанная контора, а система, которая должна бы существовать всегда. Состояние госбезопасности критическое. Нет надежных границ, общественно-политический строй в стране не определен, Конституция, принятая меньшинством населения, нелегитимна. Проводится антинациональная политика, направленная на развал армии, разведки, контрразведки, институтов внешней политики, оборонного комплекса. Если это не предательство, то что же тогда? И если это не предмет для внимания чекистов, то кто такие чекисты?

- Где они теперь?..

- Это ты зря. Не все разбежались. Мы недавно собирались, поговорили, выяснили...

- По случаю Дня чекиста? Мы тоже собирались, тоже поговорили, а весь результат - ящик пустых бутылок.

- И никаких выводов не сделали?

- Ну, как никаких? Высекли себя задним числом, говорили, что надо бы кое-кого прищучить, осудить хоть бы общественным судом. За измену Родине. Да как прищучишь? Нужны факты, документы нужны, а они ныне вне нашей досягаемости.

- Я же говорю: есть документы.

- Так в чем же дело?

- Непросто их взять. Да и рискованно. Кое-кто ни перед чем не остановится, чтобы они не попали в руки таких, как мы.

- Вся наша жизнь - сплошной риск.

Миронов, все время говоривший наклонившись к костру, поднял голову. Лицо его от близкого огня казалось багровым.

- Выходит, договорились?

- Выходит.

- Я знал, что на тебя можно положиться. Приедем в Москву, я тебя кое с кем сведу.

- А Олега?

- Там видно будет.

- Ты ему не доверяешь?

- Секреты живут, пока о них знает один, максимум - двое.

- Чего ж ты нам обоим-то головы морочишь?

- Извини, брат, истосковался я по друзьям. Вся жизнь - только деловые отношения... А куда Олег-то подевался? Оле-ег! - позвал Миронов, не вставая.

Ответа не было, и он вскочил.

- Оле-ег!

- Чего? - послышался откуда-то глухой, вроде как придушенный голос.

- Ты не утонул? Иди сюда.

- Я подышу.

- У него, видать, астма, - сказал Миронов. - При астме врачи велят сидеть у воды.

Мурзин широко зевнул.

- Сморило что-то, воздух, что ли?

- Ложись да спи. Хоть вот тут, прямо на траве.