Жил-был Я

… И Витя неожиданно остался. С ближайшей машиной попросил шофера дать телеграмму в горком. – Мол, людей довез, сам остался. Прошу уволить по собственному желанию. И остался.

На следующее утро приехал к нему с делегацией начальник стройки. Оказалось, что их поляна – один из островков обитания целого, можно сказать района. Район состоял из десятка поселков, расположенных в добрых сотнях километров друг от друга. В каждом из них была своя производственная база, свое начальство и свои рабочие. Все это вместе сливалось в единственную стройку, которую, кроме руководства никто не видел целиком.

Поселки были не как их поляна – обжитые, с настоящими домами, котельными, столовыми, школами всем прочим. Их поляна со временем тоже должна превратиться в поселок. А пока вот так.

Всех приехавших, более мелкие начальники из числа сопровождавших главного, разобрали на бригады и на грузовиках увезли на место лесоповала. А Виктора, главный начальник, узнав, что тот бывший секретарь горкома, забрал к себе.

– Есть у меня должность зама по воспитательной работе, – сказал он, – Только на хрен он мне нужен. Будешь замом по тылу…– Витя не очень ясно представил , что это такое, ну какая разница, он не за деньгами приехал, за новой жизнью. Жизнь здесь действительно была другая.

Двери в домах – а в основном здесь были многоквартирные одноэтажные деревянные дома,– не закрывались. А если и закрывались, то знали, ключ под ковриком.

– А чего бояться? – объяснили Виктору сразу – Если кто сворует, то куда убежит? Кругом тайга. Да и люди были другие. В основном – из бывших заключенных, врагов народа

впоследствии реабилитированных, да так здесь и оставшихся. Криминала же практически не было. Здесь тогда БАМ не строили. Добывали золото для стройки. Потом золото закончилось. Да и Сталин умер. И до БАМа поселки здесь просто жили, перебиваясь кто чем. А теперь ожили.

Всего за пару месяцев объездил Витя, по обязанностям зама почти все поселки.

Наступила зима. Морозы встали вдруг, сразу. И добирался наш Витюша от поселка к поселку по таежным дорогам с водителями грузовиков. Многие, из которых, были из бывших. Из зэков. И многое о бывшей здесь жизни узнал от них Витюша. Вот, например, сторожка- ночлег – изба среди тайги, где останавливались на ночевку водители. Мотор не выключали, – к утру, солярка превратится в лед – конец машине.! Всю ночь вокруг избы ходил специальный дежурный, – если какая машина заглохнет – заводил снова. Если не заводилась – будил всех и все одной гурьбой пытались ее починить. Потом шли досыпать. А в избе было тепло. Была хозяйка – она служащая здесь повариха, и всегда на плите стояла огромная кастрюля с борщом, сковородка с картошкой и мясом. Еду руководители стройки не жалели. Называлась эта ночевка «Дунькин пуп».

Рассказывали бывшие, что в зэковские годы хозяйничала здесь некая Дунька, обслуживала гражданских и военных шоферов. Обслуживала бесплатно. Но в одном – только за деньги. Мерой денег был ее пуп. Если насыпал в него золото, а его здесь воровали намеренно, то – давала. …Правда, говорят, давала и в долг.

…Машины в дорогу по одной не выпускали – если сломается- верная смерть на морозе. Но были и смельчаки. Памятники таким Виктор видел – остова сгоревших до железа машин. Это водители жгли сломавшиеся машины, дожидаясь случайной попутки или встречной. Дожидались не все.

Для людей, которые жили в этих краях, это была обычная жизнь. Для Вити – что-то экзотическое, как будто он смотрел кино, скоро сеанс закончится и он уедет. И он уехал.

И тут опять начинается история любви, на которую были так способны мои друзья.

Вите дали ответственное задание: встретить с поезда журналистку, ехавшую из Москвы, чтобы описать героические подвиги строителей магистрали.

Журналистка была весьма мила – невысокая, с мальчишеской прической, худенькая. …Пока ехали до места, Витя заливался соловьем, как всегда автоматически возбуждаясь при виде симпатичной девушки.

Журналистка молчала. Пока еще ее мало интересовали Витькины песни, да и сам Витя. Похоже, не очень интересовали ее и те подвиги, ради которых она сюда приехала.

Но Витя бился как рыба об лед, возя по поселкам и знакомя с передовиками труда.

Журналистка все больше молчала. Была какой-то нерадостной.

Командировка ее шла к концу.

–У меня сегодня, между прочим, день рождения , – сказала она как-то утром, когда Витя заехал за ней в гостиницу. Впрочем, какая это гостиница – обычный барак. Жила она там одна – редко кто приезжал в эти края.

Вечером Витя, хотя его никто не приглашал, заявился к ней в барак. Он расстарался – достал шампанское, всякие закуски и даже добыл цветы – правда, в горшке.

Сидели недолго. После шампанского Витю разобрало, и он полез целоваться. Журналистка, вяло посопротивлялась, и как-то всхлипнув, сразу сдалась. Ничего более

бурного и страстного со стороны женщины в постели Витя не испытывал. Хотя, как оказалось, все это посвящалось не ему.

Когда буря улеглась, и закончились последние всхлипы, лежали молча.

И вдруг ее прорвало:

– Ты знаешь, сколько мне лет? – спросила она.

– Да какая разница, – влюблено ответил Витя.

– Мне сорок шесть, – как- то спокойно сказала она.

Витя обалдел. Этого он, конечно, не ожидал. На вид больше тридцати ей не давал.

И тут она взахлеб начала рассказывать ему, что она недавно развелась с мужем, который уже много лет ее не любил. Что она так и не завела ребенка, потому что знала, что он ее не

любит, и каждый год ждала, что они разведутся и куда она одна с ребенком?! И вообще была ночь рассказов за всю ее не очень счастливую жизнь.

И Витя понял, что это страсть была не для него. А как будто для всей ее недолюбленной жизни для всех мужчин, которых она не знала. Так случилось. И Витя был не причем. Просто подвернулся под руку.

К утру, Витя ее очень мило любил. Следующий день они почти не выходили из барака. Секс был страстным, объяснения в любви жаркими. Влюбилась ли она в него? Вряд ли. Все – таки она была уже взрослой женщиной. Но ее несло на волне его любви, да и юношеская необузданность льстила, было как возвращение в молодость.

…На второй день он провожал ее на вокзал.

– Ну будешь в Москве – заходи, – глядя на его трагическое лицо, видимо из жалости – сказала она. И написала на бумаге адрес.

Он зашел. Сел на поезд на следующий день и уже через неделю был в Москве. С трудом найдя ее дом, в ближайшем магазине купил бутылку вина и пельмени.

Открыв дверь, она ничуть не удивилась.

– Я так и знала – сказала она.

Снова была ночь.

Утром она сказала:

– Больше не приходи.

– Почему – глупо спросил он

– Это были две ночи, – ответила она, -вся жизнь между нами невозможна. Ты мне почти в сыновья годишься. Да и не хочу я. У тебя своя жизнь, у меня своя.

…. Больше он ее не видел. Пытался писать ей письма, она не отвечала. Да и не куда было отвечать. Он стал скитаться по подмосковным городкам, ища какую-то работу. Работа ему не нужна, но надо было на что-то жить. Профессии у него не был. В журналистике после института он ни разу не работал, комсомольский чиновник – это была не профессия. Назад в те края он тоже не хотел.

Больше о нем ничего не знаю, скорее всего, он спился. В его жизни он написал только одну книгу. Из нескольких страниц. Про эти три ночи. Сам написал. Сам прочитал и забыл.

*****

А между этими историями катилась обычная советская жизнь, с жаркими спорами в компании друзей на кухне. Да, в моем прошлом именно кухни, крохотные шестиметровые хрущевские «кухни», в которых всякий раз каким-то образом набивалось по пятнадцать человек, были центром застолья. В других комнатах жили родители, дети, дедушки и бабушки, так что молодым доставались только кухни.

Надо сказать, что курили тогда почти все, так что дымовая завеса стояла страшная. Но ничего – терпим. О чем говорим? Обо всем. Но меньше всего – о политике. Она нам была по барабану. Советский Союз не нравился, но он был вечен, он был и будет всегда, и о чем тут говорить. А вот о вечной ценности жизни, о карьере, о житейских историях, это, пожалуйста. А к вечным ценностям прибавлялись истинно советская ценность – достать!

Ни кто не говорил – купить, все говорили – достать. Потому что не было ничего! Нет, конечно, всякое советское барахло было, но мало кто ходил в бабушкиных зеленых трусах

до колен с резинками, брюки мосшвейпрома в которых ходили еще деды наши, да и просто нормально поесть было никак – еду надо было достать. Эти вещи всегда «выбрасывали». Это значит, кто- то кидал клич – в магазине на Демидовском «выбросили» китайские плащи. Молва обегала город и спонтанное поведении было такое: видишь очередь – немедленно встань в нее, а потом уже спроси: « А что дают?».

В ходу было и такое: – я своего поставила за мясом, а сама побежала за польскими духами! Это означало, жена поставила мужа в очереди за мясом, а сама заняла очередь в другом магазине.

Достать можно было и по-другому. По знакомству, по блату, но не за деньги. Предположим, я врал. Зав. обувного магазина ведет меня в подсобку, где выделяет мне востребованные кроссовки, а я его жене делаю операцию, запись на которую растянулась на две ее жизни.

Ну и за деньги тоже бывало. Впрочем, деньги все получали почти одинаково. Зарплата в 120 рублей считалась средней и вполне достаточной, а разница между этой      и более высокой была в десять- двадцать рублей. В конце карьеры- это если лет через сорок, к пенсии- то стал получать процентов на 30 больше. Как при этом наши жены умудрялись покупать зимние сапоги (достали!), за сто двадцать рублей, а потом еще жить месяц – большая советская загадка. Но было! Кстати, в холодильниках у большинства тоже все было. А в магазинах не было! Где они все доставали – хрен ее знает. Это был национальный вид спорта – «достать». И это занимало большую часть жизни. Это к слову. А так жить талантливо. И даже интересно. Партия и правительство нам не мешали. Мы их как- то не замечали.

А в остальном.… В остальном страна сонно катилась по незыблемым рельсам истории социализма. Ехавшие в этом поезде порой умирали, так и не зная, какие бури ждали бы их впереди. Страной правили старцы, время от времени тоже умиравшие, но один от другого отличались разве что анекдотическим идиотизмом.

Хрущев, плясавший гопака и стучавший ботинком по трибуне ООН. Брежнев, вместо

«систематический» шепелявил « сиси– масиси» и читавший все речи по бумаге.

Андропов, наводивший порядок в экономике тем, что в его время отлавливали всех, кто сбегал с работы. Скажем, в кино. Да именно так и было: на дневном сеансе вдруг в зале включали свет, входили милиционеры и шли по рядам, требуя заводской пропуск.

… И вдруг… Оборвались рельсы, стал в испуге поезд, люди высыпали из вагонов и побежали кто – куда…

Кажется казавшийся вечным Советский Союз! Не может быть! В один день! Да вы что! Это были девяностые! И все-таки попали в революцию! А потом в другую страну, а потом в другой век.… Ну, в общем весело! Никто не знает, куда бежать. Разрушились не только иллюзии, но и целые жизни.

*****

… Он не входил в число моих друзей, но входил в число близкого окружения. Или я – в число его окружения. Не важно. В ту пору было такое понятие – физики и лирики. Это понятие, состоявшие из технарей и гуманитариев.

Володя был технарь. Такой молодой ученый с горящими глазами, и так же как и мы, пытался писать, Впереди у него были научные открытия, и конечно, куда уж там! Нобелевская премия.

Их, группу молодых ученых из Харькова, как ученый десант бросили в наш город, создавать в стране головной институт электронной техники.

Два десятка талантливых ребят, новое неизвестное направление. Вечерние дискуссии, спорт, открытия …

Так прошло тридцать лет. Институт разросся, превратился в целый научный городок. Они

все дети его интеллекта, жили одной семьей. Хотя уже у всех были свои семьи, дети

Он стал доктором наук, у него была своя лаборатория. Жизнь состоялась.

А мы по-прежнему собирались с ним и его коллегами…., пили вино, курили на хрущевских кухнях, говорили о смысле жизни. Хотя у него, смысл был ,уже достигнут.

… Оказалось – нет. Оказалось, что и вся жизнь его была бессмыслицей.

Пал Советский Союз. И то, что эти ребята делали тридцать лет, оказалось не нужным. Пал государственный заказ. Пришел рынок. А на рынке гораздо дешевле, это же самое, да и лучшего качества, купить заграницей.

Институт встал. Разработчиками его больше никто не интересовался. Через год все куда-то тихо разбрелись. Но куда пойдет никому не нужный доктор наук? Семью надо было кормить. Он попробовал, как многие в то время, на своей машине стать таксистом. Но когда через неделю, какой – то явно уголовный мужичок заорал на него:

– Ты куда, сволочь, меня везешь? Вон по той улице короче! – и набил ему морду,

он навсегда оставил это занятие.

Месяц просидел, перебирая свои бумаги. Друзья не звонили. Они были заняты своими поисками жизни. Он крепко выпил, доехал на такси до леса, и там повесился. Так закончилась еще одна талантливая жизнь.

*****

… А Юрику мысль вешаться в голову не приходила. Еще никогда он не жил так хорошо. И в смысле неожиданно обрушенного достатка и в смысле интересного. Нельзя сказать, что жизнь его до этого была неинтересной. Как и все мы, он не переставал писать свой никогда не кончавшийся роман, но роман увядал, увядал вместе с ним и он – но это редкими вечерами дома. А днем как большинство из нас зарабатывал на жизнь журналистикой. Довольно скучной Советской журналистикой, но жизнь журналистская била ключом, во всяком случае – несравнима с заводской.

«Когда Советский Союз пал, и областная газета не получила больше финансирование от несуществующего уже государства, накрылась медным тазом. Юрик месяца два пролежал на диване, но встал и пошел искать себе применение. Применение было полно – все ниши в новой стране были не заняты. Во всю процветало « Купи-продай». Были в этом торговом поле и невиданные до сих пор товары, например – квартира. В Советском Союзе квартиры не покупали, их получали или не получали. А теперь оказалось, что это все можно купить. Или продать.

Юрик понятия не имел о таком слове, как недвижимость. Но бодро вошел курс. Зарегистрировал риэлтерское агентство и дело пошло. Настолько пошло, что они вечером с женой ломали голову, что б еще такое купить на внезапно свалившиеся деньги.

Конечно, роман был окончательно забыт, друзья, оставшиеся в неудачника – тоже.

Веселье продолжалось до одного дня. Все – таки на дворе были знаменитые девяностые.

В тот день сидел Юрик в своем хорошо обставленном офисе. Вошли двое. Ни слова не говоря один из них хорошим боксерским ударом двинул Юрику по морде. Юрик вместе со стулом отлетел в угол.

Ни то, чтобы он не знал о существовании «братков», но до сих пор бог миловал.

– И что надо?– сплевывая выбитый зуб и немея от ужаса, выдавил из себя Юрик.

– Деньги, – коротко ответил браток.

– Значит так, – дружески заговорил второй, по первым числам к тебе будет заходить посыльный – готовь три штуки.

Юрик стал соображать быстро. Три штуки – это три тысячи долларов – страна в то время считала в долларах, – рубли не котировались.

– У меня столько нет, – начал торговаться Юрик

– Не парь нам мозги, – опять по дружески сказал второй браток: – Еще раз вякнешь, найдут в канаве.

– Жену твою Машка зовут? С тобой рядом в канаве будет.

И Юрик понял. Понял, что настала пора играть по их правилам. Правда, пока не совсем сразу.

В управлении милиции был у него знакомый, непростой такой знакомый, в чине полковника. И Юрик первым делом побежал к нему. Рассказал все, как есть. Описал

внешность братков. Полковник долго, долго глядел в стол. Потом нехотя сказал:

– Можешь написать заявление. Но, охрану я к тебе не приставлю. Нет у нас таких полномочий. Немного помолчав, добавил:

– Ребята серьезные. Решай сам.

И Юрик понял, что эти ребята платят, то ли этому полковнику, толи начальнику полковника. Окончательно он убедился в этом спустя неделю.

Так вышло.

Ехал он на машине по родному городу. У светофора зазевался и легко стукнул в бампер стоящую впереди иномарку. Оттуда мгновенно вышли четверо крепких парней в одинаковых кожаных куртках. Мода такая была у братков.

Один из них осмотрел бампер, и сказал:

– Пять штук. И сегодня.