Русанов обнимал красотку-лошадь, Железный продолжал реветь про незавидную судьбу космонавтов, а на мое плечо легла чья-то тяжелая ладонь.

– Чего надо? – спросил я, поворачиваясь и одновременно уходя в сторону от кулака, который должен был встретить мое лицо в конечной точке поворота.

Человек отличается от животного в том числе и тем, что обладает, будь оно неладно, воображением. Воображение и шепчет ему про разные ужасы, рисует картины одну страшнее другой. Понятия массы, инерции и силы не используются животными, и тощий кот набрасывается на отъевшегося дога, не удосужившись сопоставить размеры и тяжесть лап, длину когтей и амплитуду замаха. Для него, кота, лапа – она и есть лапа. Что своя, что дожья. Сражается на равных. А если еще есть опыт побед в весенних гормональных битвах, то бьется и вовсе с уверенностью в собственном превосходстве. Не знает кот законов физики и не отдает себе отчета в том, что удар тяжелой собачьей лапы может стоить ему всех будущих весенних триумфов.

Напротив меня стоял низкорослый, поперек себя шире, бритоголовый крепыш. Движения крепыша моментально показали мне все этапы эволюции, которые он прошел за свою недолгую и однообразную жизнь. Школьные драки, секция греко-римской борьбы, футбол, бокс, самбо, карате. Кунг-фу, у-шу и дзю-до прошли мимо крепыша – нельзя объять необъятное.

Мыслил я быстро. Воздействовать на бритого боксера на вербальном и визуальным уровнях было невозможно. Некоторые гуманоиды вырастают за пределами восприятия нефизического воздействия.

Я дернулся было за электрошокером, спрятанным во внутреннем кармане куртки, но в этот момент здоровяк успел двинуть меня туда, где, по его предположениям, находилось мое сердце. Он слегка промазал, и это было славно – я не вырубился сразу и попытался, переведя дух, отпрыгнуть в сторону. Коренастый ублюдок не позволил разорвать дистанцию и после пары обманных движений влепил мне справа. Попал прямо в лоб.

Звук «Фендера» – это скрежет и писк, особенно за двенадцатым ладом, и если усилитель перегружен как надо. А если не перегружен, то этот звук – чистый тенор, звонкий и юный. Но с овердрайвом – крик, вопль, визг. Крик управляемый, послушный пальцам и становящийся вторым и главным голосом гитариста. На низких струнах – баритон. Ревущий и свирепый.

Сколько сказал Хендрикс в Сан-Диего 25 мая 1969-го, когда сыграл вступление к «Red House»? Чуть-чуть фидбэка, форшлаги – кто уловил смысл сказанного? Кто услышал то, что произнес его «Фендер» до обязательного текста? И между куплетами, после строго аккомпанемента, – короткое, издевательское глиссандо. А потом снова – для тупых – слова. И соло – длинное, чтобы обо всем сразу: о заебистых ребятах из «Черных пантер» в зале, о заебистых журналистах и трижды заебистых группиз. Два кайфа одинаково сильных: клубы в Виллидже, в зале Джаггер и Леннон, и полностью охуевший от его игры Майк Блумфилд – «лучший гитарист мира», – и фестивали, кайф десятков баб каждый вечер, пригоршни дармовых «колес», отличные площадки, мощный звук, десять тысяч в партере и сто тысяч в отключке. Если бы только не ресторанная жрачка и не самолеты. И не fucking контракт, из-за которого нужно срочно писать новый альбом.

– Очухался.

Я открыл глаза и подумал, что, наверное, ослеп.

– Куда поедем? – Голос Отца Вселенной звучал сзади и сверху. – В Красное Село, что ли?

– Зачем? – удивился Русанов.

– В Красное, – прохрипел я, почему-то с трудом выговаривая слова. – А откуда ты знаешь про Красное?…

– Да ты, пока тебя тащили, все бормотал: Красное Село, Красное Село, покой и сон… Водка есть?

– Есть, – откликнулся Русанов.

– Тогда хоть в Черное.

Меня затрясло, и я сообразил, что мы находимся в машине и я лежу на переднем сиденье, скрючившись и уткнувшись лицом в кожаную подушку.

– А что случилось? – спросил я, с трудом переворачиваясь и усаживаясь рядом с Отцом Вселенной. Голова болела, болели ребра, и копчик тоже болел. Потрогав ноющий подбородок, я взглянул на руку и увидел, что костяшки пальцев разбиты и по ним сочится кровь.

– А, ерунда, – сказал Отец Вселенной. – Обычное дело. Ты не помнишь?

– Ни хрена.

Русанов потянулся с заднего сиденья и помахал передо мной открытой водочной бутылкой.

– Может, не надо? – спросил Отец Вселенной.

– Нормально. Если до сих пор не блеванул, значит сотрясения нет. Может пить.

Я сделал глоток – полегчало. Машину подбрасывало, мотор чихал и кашлял, стекла в дверцах дребезжали.

– А группа эта твоя – говно, – сказал я и сделал еще один глоток.

– Это точно, – поддакнул Русанов. – Группа ужасная. А вот барышни там ничего. Часто у вас такие концерты случаются?

– По-разному, – ответил Отец Вселенной. – Бывает, что раза два в месяц. А иногда, когда пропасут нас как следует или стуканет кто, – полгода в подполье сидим. По квартирам собираемся, тихонько… Без толпы.

– Подполье, – хмыкнул Русанов. – А это что – не подполье?

– Ни фига. Мы зарегистрировали смотр самодеятельных музыкантов. Ну, типа, сельских. Заканчиваем поздно, а потом, когда ихние гармонисты отгудят, мы на ночь и остаемся. Круто?

– Ну да. Пока кто-нибудь не настучит, – сказал Русанов.

– Кто? – строго спросил Отец Вселенной.

– Ты же сам сказал – бывает, стучат.

– Что вы там – настучат, не настучат, – простонал я. – Мне вот настучали натурально по башке, я и то не жалуюсь.

– Скажи спасибо, что этот жив еще, – прошипел Отец Вселенной. – Все, на хрен, я больше с Шатуном не работаю. Прислал охрану… Козлы бритые.

– Что произошло-то, расскажите, – попросил я, отдавая бутылку литератору.

– Да ничего особенного. Наехали на тебя братки. Ты с ними сцепился. Этот, как его, Опытный, кажется… Он тебя и вырубил.

– Так прямо сразу?

– Нет, не сразу. Ты успел ему вдеть. И еще одному по жбану залепил нехило. А потом они все тебя замесили.

– И что? Что там сейчас?

– А ничего. Позвонили мне ребята, сказали, что менты едут. Как нарочно… Я со сцены крикнул: «Менты!» Все и разбежались. Кто куда. Эти, братки, первые слиняли.

– Ну еще бы, – пробормотал я.

– Да. Вот такой сейшн получился.

– Слушай, ты меня домой забрось, а? – сказал Русанов. – Мне завтра на работу. В издательство.

– Так я тоже домой, – отозвался Отец Вселенной. – Раненого завезем, и в город. Лады?

– О’кей, – согласился литератор и присосался к бутылке.

Я вылез на въезде в Красное. Здесь недавно построили отель, где имелся, кроме всего прочего, приличный магазинчик, в котором в любое время суток можно было купить хорошую выпивку и закуску.

«Нива» Отца Вселенной мигнула мне на прощанье фарами, и я толкнул ногой стеклянную дверь.

– Куда? – спросил охранник.

– Твое какое дело? – ответил я и, проследив за его взглядом, оглядел себя сколько мог. Куртка моя была в крови и в какой-то липкой дряни – не то гуталин со скиновских сапог, не то застывшие на морозе сопли. Руки разбиты. Лица своего я не видел, но оно тоже, конечно, явно не внушало уважения охраннику с красной, гранитной физиономией, в белой сорочке не по размеру и дешевом, хорошо выглаженном костюме.

– Не волнуйся, – остановил я шагнувшего было ко мне вышибалу. – И деньги есть, и все… Напал молодняк какой-то на дороге, еле отбился.

– Где напали? – с интересом спросил охранник. – Здесь? В Красном?

– В городе, – ответил я.

– А-а… Я и думаю – здесь этой швали давно уже нет. А в городе… в городе могут. Что в кармане?

Я достал из-под куртки электрошокер, которым в драке воспользоваться не успел.

– Ну-ну, – покачал головой вышибала. – Тамара! Обслужи клиента.

Я взял бутылку водки, бутылку коньяка, сок, килограмм винограда, несколько яблок и персиков, копченую колбасу и крекеры. Охранник на выходе уважительно распахнул передо мной дверь.

Улица была пуста, с черного неба падал мелкий снежок. В такую ночь самое лучшее – вот так, как я сейчас, прогуляться в ночной магазинчик, купить хорошей выпивки, на обратном пути выкурить сигарету и вернуться домой (или в гости): в тепло, к чистым рюмкам, хорошей музыке, хрустящим маринованным огурчикам и теплой женщине.

Мимо в направлении магазина, поплевывая и шаркая ногами по снегу, прошел какой-то мужик – тоже, вероятно, как и я, за водкой, – и на меня в первый раз за сегодняшний вечер снизошел покой.

В окнах домика Татьяны Викторовны горел свет. Муж, что ли, вернулся раньше времени и катает теперь музыкантшу по фиолетовым простыням? С мужем я встречаться не хотел. Достал мобильник, набрал номер, послушал длинные гудки, отключился, перезвонил еще раз – с тем же результатом.

То ли шок начал проходить, хотя для шока слишком уж долго, то ли сошла на нет алкогольная анестезия, но заболело сразу все. Ребра, голова, руки, ноги… Внутренности стало переворачивать, в животе забурлило, запучило, и я понял, что прямо здесь и сейчас могу натурально обделаться. С виноградом и коньяком под мышкой.

Быстро, насколько позволял бушующий, ставший тяжелым и неудобным живот (его приходилось нести, как наполненный доверху аквариум с дорогими рыбками), и стараясь не обращать внимания на боль, я заковылял по ступенькам крыльца и, добравшись до двери, понял, что она не заперта. Через широкую щель на улицу бил красный, будоражаще-порочный свет из прихожей.

Я, не раздумывая, пихнул дверь ногой, ввалился внутрь, бросил на пол пакеты с выпивкой и фруктами, крикнул: «Это я, прошу прощения!» – и прошмыгнул в сортир.

В просторной комнатке тут же зажегся мягкий зеленоватый свет, зазвучала тихая, но хорошо прочитываемая музыка – что-то из позднего «Танжерин Дрим» – и зашипел скрытый от любопытных глаз вентилятор. Татьяна Викторовна с мужем любили погадить со вкусом.

Я глубоко вдохнул слишком приторный для настоящего светского сортира запах лаванды, источаемый маленькой зеленой коробочкой, привинченной к серой теплой стене, и начал поправлять организм. Хлопнула входная дверь, в прихожей раздался топот тяжелых, подкованных металлом сапог. Четверо. Пятый влетел, просвистев по линолеуму легкими ботиночками. Загудел за окном мотор тяжелой машины – то ли «Мерседеса», то ли армейского джипа нового образца. Я не успел до конца осмыслить ситуацию, как от мощного удара распахнулась хилая дверца, отделяющая меня от прихожей, и прямо мне в лоб въехал короткий ствол автомата.

Я как был, со спущенными штанами, – слава богу, свои дела я успел сделать – соскользнул с унитаза на кафельный пол и тут же получил еще один удар, на этот раз прикладом по затылку.

– Кто там?

– Все в норме. Клиент отдыхает.

– Сюда его.

– Сука… Падаль…

Двадцать железных пальцев вцепились в меня, сгребли в четыре пригоршни, вытащили в прихожую и ссыпали там на пол, как разорванные бусы. По пути я стукнулся головой о дверной косяк и разбил колено об унитаз. Люди, волочившие по полу мое побитое тело, были одеты в камуфляж, бряцали оружием и наручниками.

– Засранец, – сказал мне один из них, нагнулся и, рванув за куртку, легко поставил на ноги.

– А что, собственно…

Я не успел договорить – в затылок мне влепили прикладом, и я снова оказался на полу, но теперь уже в спальне Татьяны Викторовны.

Сама Татьяна Викторовна, как я и предполагал, лежала на своих фиолетовых, доброй памяти простынях. Весь мой жизненный опыт тут же убедил меня в том, что Татьяна Викторовна стопроцентно, без всякого намека на сомнение, мертва.

Вовсю уже день

Я набрал номер Пита.

Пит работал в моей студии директором. То есть главным-то все равно был я, но не сидеть же мне целыми днями с бумагами и света белого не видеть.

Один мой московский знакомый, учредитель очень пафосного и стильного издательства, говорил, что его задача как учредителя – сидеть в своем кабинете на втором этаже и читать спортивную газету. А в случае форс-мажора – бежать вниз, на первый этаж, и тушить пожар.

Большую часть своего времени мой московский знакомый проводил за границей. Я как-то встретил его в Нью-Йорке – позвонил наудачу по мобильному телефону и услышал знакомый голос: «Your English is terrible!»

Чистые понты, вполне в его, московском, стиле. И нисколько мой инглиш не «terrible». Нормальный русский инглиш. Но – встретились, попили чайку. Я был с сильного похмелья после первого концерта, однако в очень боевом настроении перед вторым. Второй концерт должен был состояться в клубе «Синий Волк», в даунтауне, и больше всего меня волновал Лу Рид, у которого в то же самое время начинался концерт двумя улицами выше. Лу Рид презентовал новый альбом, я же ничего не презентовал, просто зарабатывал свои жалкие баксы. Вот, думал я, попрутся все на Лу Рида, и мне своих жалких баксов не видать. Так и шел на встречу с издателем пешком, через весь Сентрал-парк, на Сотую улицу и думал о Лу Риде. От запаха жареных орешков мутило, весь Манхэттен пропах орешками. Мимо пробегали плотные, наливные американки в обтягивающих крепкие задницы трусах и в больших, неестественно белых кроссовках. Сзади стучали копыта лошадей, но я не оборачивался и даже не думал посторониться – лошади со своими седоками, одетыми в длинные жаркие сюртуки, скакали мимо, седоки злобно косились на индифферентного меня, лошади тоже смотрели с осуждением. Я поднимался на пригорки и спускался в лощины, шел узкими тропками сквозь заросли – гадкие серые белки скакали вокруг, думая, что я им что-нибудь дам. Я бы дал каждой из них хороший поджопник, но опасался, что прятавшиеся в кустах и наблюдавшие за мной американцы наверняка тут же выскочат, поднимут шум и потащат меня в участок за издевательство над скотинками. В том, что за каждым кустом сидел пытливый американец, я не сомневался. Как-то в диких полях Западной Вирджинии я бросил на траву окурок. И что же? Сразу, откуда ни возьмись, выскочил американец и начал орать, показывая пальцами на траву, в которой утонула недокуренная «Бакс» – самая дешевая сигарета из доступных в Западной Вирджинии. Откуда выскочил этот красномордый урод в идиотских широченных шортах, я и вообразить не мог. Вокруг было чистое поле с пятнистыми коровками, дальше, ближе к горизонту, – шоссе, моя машина, и все. Точно, лежал, гад, в траве и ждал, когда я нарушу какое-нибудь ихнее правило. Ждал, чтобы меня прищучить и содрать штраф. Или просто покуражиться.

Покуражиться ему не удалось. Я не первый день был в Америке и послал красномордого партизана подальше. Потом сел в машину. Партизан попытался мне помешать, даже прицелился схватить за руку, но я слегка толкнул его в грудь и, промахнувшись, попал в солнечное сплетение. Пока партизан приходил в себя, я был уже далеко.

Спавший на заднем сиденье Крендель, услышав о случившемся, сказал, что теперь нас в любой момент могут арестовать, и дрожал до самого Нью-Йорка – часов восемь. Мы делали остановки, закусывали, потягивались, разминали застывшие члены, а он все дрожал. Говорил, что задетый мною американец наверняка уже настучал американским ментам: мол, едут, де, по дороге нарушители общественного порядка – и дело наше теперь швах. Я так не думал и оказался прав.

В Сентрал-парке же, обуреваемый похмельными страхами и обливаясь пoтом, я был не способен дать отпор не то что стукачам-американцам, но даже белочкам.

Выбрался наконец из зарослей, миновал «черный» участок парка – днем совершенно безопасный, прошлепал между серыми домами и добрел до приличной, бюргерской Сотой. В кафе, моментально оскалившемся на меня зверскими улыбками посетителей, сидел мой издатель и с отвращением пил чай.

Все обрыдло, сказал он. Люди привыкли читать говно, мы привыкли его выпускать. Я напечатал двадцать тысяч роскошных «Сказок Пушкина», и все лежат на складе. Продано пять экземпляров. Я должен кучу денег, и не убивают меня только потому, что должен очень много. Будь я должен чуть меньше – давно бы уже грохнули. А так – жалко. Веду совместные проекты с кредиторами. Договорились, и все в порядке. Живу спокойно. Литература никому не нужна, время литературы кончилось.

Он поперхнулся чаем. Сидевшие вокруг нас американские бюргеры покосились, сверкнули рядами искусственных зубов и снова уткнулись в свои брекфесты.

Ты где остановился, спросил издатель. В Хобокене? Там героин дешевый, а больше смотреть не на что. Я не употребляю, сказал я. Я тоже, сказал издатель. Поеду в Москву, открою какое-нибудь новое дело. Зачем? – спросил я. Надо двигаться, сказал издатель. Единственный смысл нашей жизни – движение. Экспансия. При движении от соприкосновения с окружающими возникает трение. А от трения получается тепло.

Он вытащил из бумажника несколько кредитных карточек. Вот оно, тепло, сказал издатель. Переносное тепло. С ним и хожу.

Когда мы выходили из кафе, мимо нас прошел Стивен Кинг, но издатель его не узнал. Я тоже не узнал бы, если бы какой-то парень с книгой наперевес не кинулся к высокому бородатому мужику, причитая: «Мистер Кинг, мистер Кинг, плииз…»

Недавно издатель изменил своему правилу – сидеть в кабинете с газетой или на Манхэттене с чаем и с головой ушел в производственный процесс. Выгнал половину редакторов, набрал новых, закрыл старые книжные серии, открыл новые. В издательстве при этом ничего не изменилось, но жить моему приятелю стало интереснее. Надоело ему сидеть и седеть в своем кабинете в полном бездействии, ожидая пожара.

Я его понимаю. Меня тоже иногда разбирает охота внедриться в производство, орать на подчиненных, хлопать дверью кабинета о косяк и рукой по заднице секретарши. Звонить по телефону, материть поставщиков, поить коньяком налоговую инспекцию и собирать каждый день пятиминутки, а по понедельникам – планерки. На планерках устраивать кому-нибудь разнос. Просто руки чешутся полистать журнал проверок, в котором обязаны отмечаться все до единого мздоимцы – от ментов до санэпиднадзора, не говоря уже о пожарных инспекторах и налоговиках.

Бюрократическая жилка во мне сидит очень глубоко; с детства, сколько себя помню, всем магазинам я предпочитал канцелярские. Папочки, скрепочки, фломастеры, маркеры, кнопочки, стерженьки, ручки, карандаши, органайзеры, календари – милое дело. Люблю также ластики, линейки, записные книжки, стикеры, грифели, баночки туши и чернил, белила, скотч. Вот только пользоваться всем этим приходится редко. Зайдя в канцелярский магазин, я всегда покупаю массу разной офисной чепухи, но вся она очень быстро растворяется в моей квартире, и я часами не могу найти обыкновенную, самую примитивную шариковую ручку, желая записать нужный телефон или дату какой-нибудь встречи. Чтобы хранить все аксессуары чистой и тихой канцелярской жизни, нужен офис, а у меня его никогда не было.

В студии нормального офиса тоже не получилось, хотя Пит произвел на меня впечатление человека солидного, любящего сидеть за письменным столом. Но куда там!

Вот и теперь его нет не только в студии, но и дома. И телефон отключен.

– Черт знает что, – сказал я, пробегая по записной книжке своего мобильника. – Никого! Вымерли все, что ли?

Полувечная снова хихикнула.

– Ну, так как ты тогда сыграл, в Нью-Йорке?

– Ах, это… Поехали в Михайловский?

– Куда?

– В Михайловский сад. Я очень люблю выпивать в Михайловском саду.