Помоги проекту - поделись книгой:
– Обыкновенно, – пожимает плечами Надька, – водой… Про глобальное потепление слыхали ведь? – и первая, в знак полнейшего с собой согласия удовлетворённо кивает головой, – Ну вот, растают арктические льды, мировой океан выйдет из берегов и затопит огромную территорию.
Вторая женщина машет в сторону Надьки рукой, и с раздражением произносит:
– Опять ты со своими глупостями, Надя! Слышишь звон, да не знаешь, где он, ну какой мировой океан? И причем здесь Санкт-Петербург?
– Да при том! – запальчиво отвечает Надька, – При том… Не только Ленинград, тьфу ты, Питер, но и Владивосток, Новосибирск, Ростов-на-Дону, Лондон, в общем все портовые города смоет с лица земли, – Надежда прерывисто и обиженно вздыхает:
– Это всего лишь вопрос времени, – добавляет она, понравившуюся ей, явно чужую фразу, – И, если хотите знать, научный факт… К тому же мне сам Костомаров сказал…
– Ах, ну если Костомаров, – переглядываются Надькины соседки с понимающими улыбками, – Тогда конечно, о чём разговор…
Костомаров был найденным Надькой возле церкви и приведённым ею к себе домой пока ничейным дедушкой, документов и средств к существованию, не имевшим, и в придачу потерявшим память. Из всего, что сохранилось в ней к его семидесяти или восьмидесяти годам, осталась фамилия Костомаров, да упоминание об очень большой и дружной семье, которую ему непременно нужно отыскать, так как его наверняка ищут и беспокоятся, и в чём Надежда собиралась ему всячески поспособствовать.
Она ни минуты, ни сомневалась, что Костомаров, человек необычный, как минимум, ясновидящий, а возможно и самый настоящий святой, посланный, разумеется, ей самим Господом Богом. Неизвестно, что заставляло её так думать, ведь никаких очевидных признаков неординарности, избранности или уж, тем более, святости этого человека никто из соседей никогда не замечал. Дед себе и дед, самой заурядной, весьма невыразительной и тщедушной наружности.Ему очень шла его фамилия – Костомаров, он был, что называется, ей под стать: сухой, жилистый и, не смотря, на крайнюю худощавость и малый рост, какой-то основательный и прочный. Если, конечно, это была действительно его фамилия. В том, что касалось Надьки, уверенным до конца нельзя было быть ни в чём. Ведь сам старик ни с кем не разговаривал. Никто из соседей и голоса-то его никогда не слышал. Хотя Надька утверждала, что с ней он беседует часами. Ведь он только о своём прошлом забыл. А будущее человечества, отдельных наций и конкретных людей, он очень даже ясно видит. И рассказывает Надьке в подробностях, что мир наш летит в пропасть, что если человек не изменит своего отношения к земле, к другим людям, к самому себе, то войны, катастрофы, эпидемии и прочие всевозможные беды, будут только увеличиваться. Ну и много чего ещё, помимо очевидных истин, по уверению Надьки, он говорит ей, да только не всё, дескать, можно пока рассказывать. Всему, мол, своё время. Те, кто более или менее хорошо знал Надьку, совсем не удивились появлению совершенно постороннего человека в её доме, причём нездешнего, да и пребывающего, по всей вероятности, явно не в своём уме. С неё станется. Ещё и не такое бывало. У неё периодически, с разной степенью длительности и по разным причинам кто-то проживал в квартире или на даче. И практически всегда, если верить Надьке, это были уникальные и особенные люди. К этому соседи уже как-то попривыкли. И не очень удивлялись. Особенно, после того, как Надежда прошлой зимой, не только оставила жить, забравшуюся к ней в дачный домик парочку кочующих наркоманов, но ещё лечила и кормила их до самой весны. И всё это происходило при том, что Надька не была какая-нибудь чокнутая, одинокая кошатница, вовсе нет. У неё имелся вполне себе официальный муж и двое сыновей. Как они всё это терпели, в отдельно взятой двухкомнатной квартире, было совершенно непонятно. Тем более что помимо Костомарова, который ночевал у Надьки на кухне, за огромным цилиндром АГВ, как домовой за печкой, в детской, вместе с её сыновьями несколько месяцев жила молоденькая цыганка Роза со своим больным ребёнком. Она то ли отстала от своего табора, то ли, наоборот, целенаправленно из него сбежала, опасаясь возмездия незадачливого жениха за несанкционированную беременность и роды, по времени намного опередившие планируемую свадьбу и к которым он лично никакого отношения не имел. Кто-то упоминал, что Надька рассказывала, о том, как Роза, якобы, вполне успешно пыталась воздействовать на Костомарова цыганским гипнозом, чтобы к нему вернулась память и человек, наконец-таки смог бы вернуться домой. А кто-то из соседей утверждал, что слышал другое, мол, наоборот, это старик лечил цыганского ребёнка и, непременно добился бы результатов, если бы мамаша вместе со своим дитём однажды рано утром не исчезла в неизвестном направлении.
Так что соседи были людьми опытными, приученными Надькой, так сказать, к походной жизни, и до известной степени, уже смирились с таким положением вещей. Хотя в отдельных случаях, когда необходимо было остановить поток Надькиной фантазии, уж слишком явно выходящей из берегов, то есть за пределы разумного, или когда кто-то из её постояльцев вёл себя неподобающим образом, чем нарушал общественное спокойствие уважаемого дома, (а дом был военным и изначально предназначался для офицерских семей), Надьку одёргивали и производили соответствующее внушение. Особенно недовольна была таким соседством, проректор по науке местного ВУЗа, жена бывшего командира части, а ныне полковника в отставке, Маргарита Тихоновна. Жили они в соседнем от Надьки подъезде и хотя непосредственно пересекались довольно редко, вели с ней длительную холодную войну. Характер военных действий, хоть и был неагрессивным, и слабо выраженным, зато систематическим и комплексным. Инициатива принадлежала, разумеется, Маргарите Тихоновне, её муж, как это часто бывает в семьях военнослужащих, в домашних условиях совершенно забывал о том, что он настоящий полковник, хоть и в отставке, а становился классическим, мягкотелым подкаблучником и во всём заранее был согласен с женой. А его супруга, женщина властная и деспотичная, уверенная в полной Надькиной невменяемости, стремилась добиться если не полной её изоляции в специализированном учреждении по причине признания её абсолютной и тотальной недееспособности, то хотя бы к частичному ограничению Надьки в её правах. Маргарита Тихоновна даже собирала подписи жильцов дома под гневным письмом, призывающим к выселению Надьки, как потенциально опасного в эпидемиологическом, криминальном и морально-нравственном отношении субъекта. По первому пункту, Маргарита Тихоновна приводила в качестве доказательства, тот факт, что Надька как-то приволокла домой в собственном плаще, попавшую под машину и беспрестанно скулившую бродячую собаку, которая хоть и околела через двое суток, однако ухитрилась перед этим произвести на свет шестерых кутят. Так что скулёж, а в дальнейшем визг и лай в Надькиной квартире не только не прекратились, а напротив, изменив тональность, увеличились в пять раз. Неизвестно каким образом эти звуки могли потревожить бдительную Маргариту Тихоновну, проживающую, как уже упоминалось, на приличном отдалении от Надьки, но видимо, сознательность и обеспокоенность этой женщины, не могли быть ограничены рамками отдельного подъезда. К тому же она, уже несколько лет единогласно избиралась старшей по дому. И никто её не мог бы упрекнуть в формальном или поверхностном отношении к своим обязанностям. Представить Маргариту Тихоновну где-то в стороне не было никакой возможности. Такой уж человек была Маргарита Тихоновна, что просто не могла не переживать о благополучии дома в целом.
Что же касается безвременно ушедшей суки, вернее её потомства, то благодаря посменным дежурствам у собачьей сиротской колыбели всей Надькиной семьи, включая проживающего у неё на тот момент дальнего родственника близкой подруги, поступившего в университет, но по причине крайней болезненности и чувствительной нервной организации не имеющего возможности жить в общежитии, четверо щенков выжили, и довольно скоро уже бодро носились по квартире, время от времени напоминая о своём присутствии разноголосым, переливчато-звонким лаем. Ну а что касалось уличения Надьки в морально-нравственном падении и попустительстве криминальным элементам, так здесь обвинительным пунктам было просто несть числа. Вишенкой на торте являлась, конечно же, молодая цыганка. Уже одного этого, как обоснованно и аргументировано, причём не только в письменной, но и в устной форме, излагала Маргарита Тихоновна, хватило бы с головой.
– Но то, что эта девица, без определённого места жительства и рода занятий, невесть откуда взявшаяся, бог знает, в чём замешенная и находящаяся, возможно, в федеральном розыске, чему лично я бы не удивилась, – устно комментировала письменный протест соседям Маргарита Тихоновна, методично обходя с требованием Надькиного выселения квартиру за квартирой, – ещё и проживала в одной комнате с несовершеннолетними мальчиками, – Маргарита Тихоновна замолкала, и в недоумении качала головой, как бы не находя слов для такого вопиющего с Надькиной стороны безответственного материнского попустительства и нравственной деградации её в целом, как личности.
– Вы только представьте, чему могла научить неразумных мальчишек эта разбитная деваха, родившая неизвестно ещё чем больного ребёнка в неполные шестнадцать лет… – негодовала эта благородная женщина, проректор и преподаватель, на минуточку, аналитической геометрии, – Да её нужно лишить материнских прав, – добавляла она, но уже про Надежду, – И как только её муж терпит всё это?
Как терпит это Надькин муж Василий было неизвестно, как и то, насколько успешно продвинулась Маргарита Тихоновна со сбором подписей. Но, по крайней мере, заброшенным или, тем более, отчаявшимся он явно не выглядел. Скорей, наоборот, производил впечатление человека, у которого жизнь явно удалась. Справедливости ради нужно сказать, что Вася, в общем и целом, был мужчиной без особых затей и претензий, да, что там греха таить, простоват был Вася, откровенно говоря, то есть никаких там звёзд ни с какого неба не хватал. Возможно, ещё и поэтому его всё устраивало. Да, он именно так и заявлял, если кто-нибудь, из самых, разумеется, что ни на есть добрых побуждений, брался объяснить ему, чем могут грозить им всем вообще, и его семье, в частности, Надькины, как бы это помягче выразиться, художества:
– А меня, – растягиваясь в улыбке от уха до уха, сообщал Василий, – всё устраивает. И смотрел выжидающе и даже призывно. При этом глаза в улыбке никакого участия не принимали. Замечая это человек, опрометчиво начавший разговор, чаще всего предпочитал ретироваться, чтобы ненароком не нарваться на откровения Василия, куда, по его мнению, следует отправляться тем, кого Надька не устраивает. Тем более, поговаривали, что прецеденты такие уже были.
Когда кто-нибудь из более-менее лояльного Надьке круга рассказывал ей о предпринимаемых Маргаритой Тихоновной усилиях, вплоть даже до попыток выдворения её из собственной квартиры, она лишь нетерпеливо поводила плечами. Так она делала всегда, если тема разговора представлялась ей, либо пустяковой и надуманной, либо вообще лишённой смысла.
– Маргарита, – отвечала она, – несчастная баба, а несчастные всегда злые…
Говоря об этом она, видимо, имела в виду тот факт, что Маргарита Тихоновна не поддерживала никаких отношений со своей единственной дочерью. А свою внучку даже в глаза не видела. Ни разу. Конфликт был затяжной и длился уже десять лет. Именно столько было внучке Маргариты Тихоновны. Этот ребёнок, косвенным, разумеется, образом и послужил причиной семейного раздора. Явившись на этот свет без спроса, в результате совершенно недопустимой, компрометирующей и в высшей степени оскорбительной связи дочери с однокурсником. Так считала Маргарита Тихоновна, ну и её муж, конечно тоже, хотя его мнением, собственно, никто и не интересовался. Это и так было понятно.
Злопыхатели, которых даже в их образцово-показательном доме, слава богу, хватало, рассказывали, что неприязнь Маргариты Тихоновны к Надьке возникла из-за того как раз, что Надежда, вследствие своей привычки бесцеремонно влезать в чужие дела и неуёмной социальной активности, весьма тесно граничащей с определённым недомыслием и ограниченностью, неоднократно выдавала Маргарите Тихоновне, под тем или иным соусом, варианты примирения с дочерью и внучкой. И даже в своей непроходимой глупости доходила до того, что предлагала (практически навязывала) своё в этом содействие. Надька выкладывала различные варианты, как опытная гадалка карты на стол, не глядя, а предвосхищая результат всем своим естеством, ибо в положительном исходе она нисколько не сомневалась. Помимо этого, она ссылалась на Костомарова, говорившего (исключительно ей, конечно) о том, что после примирения, жизнь Маргариты Тихоновны и её мужа, несомненно, изменится в лучшую сторону, и заиграет новыми красками, словом, приводила всё новые доказательства в пользу этой затеи, причём делала это, по своему обыкновению, прилюдно, широко и громогласно. Правда, совсем не долго. Ровно до тех пор, пока однажды Маргарита Тихоновна не пресекла Надькино выступление убийственно безжалостно и резко. Причём тоже при свидетелях. Речь Маргариты Тихоновны была не только гневной, но и многоаспектной. Она начала с Надькиной родословной и заявила, что сильно сомневается, в том, что Надькиными предками были люди, а не бесчувственные и назойливые животные. Она назвала не менее трёх психических заболеваний, которыми Надька, по всей вероятности, страдает. И искреннее сочувствовала её детям и мужу, видимо, тоже не слишком здоровому, раз терпит рядом с собой совершенно невменяемого человека. Маргарита Тихоновна выражала крайнее удивление, что Надька с таким набором омерзительных человеческих качеств до сих пор жива, и вполне определённо намекала на то, что это несложно исправить. Причём это может произойти гораздо быстрее, чем Надька думает. И она с удовольствием займётся этим самолично, если Надька хотя бы ещё раз посмеет сунуть свой длинный нос в то, что её ни в малейшей степени не касается. И Маргарита Тихоновна, еще, кажется, добавила, что с её стороны это даже не будет считаться преступлением, а наоборот благодеянием, которое она, Маргарита Тихоновна, доктор педагогических наук, проректор, математик и просто женщина готова оказать человечеству, избавив его от этой необразованной гремучей змеи, пригревшейся на доверчивой груди их образцово-показательного дома, с психическими, вдобавок, отклонениями по имени Надька.
С тех самых пор женщины не разговаривали. Неизвестно, как бы развивались дальнейшие события, если бы у мужа Маргариты Тихоновны не случился острый сердечный приступ. Причём только в больнице выяснилось, что у него уже второй инфаркт. И положение было, конечно, довольно серьёзное. Далеко не все в состоянии перенести два инфаркта. Говоря по совести, и первый-то не каждому по силам. Но мужу Маргариты Тихоновны, можно сказать повезло. В том, разумеется, смысле, что он выжил. Хотя по поводу этого первоначально были большие сомнения. Особенно первые несколько дней, когда супруг Маргариты Тихоновны буквально находился между жизнью и смертью. И потому она присутствовала в больнице практически неотлучно. И телефон мужа был, разумеется, у неё. И телефон этот звонил время от времени, и чем дольше находился в больнице муж Маргариты Тихоновны, тем больше возрастала телефонная активность. А количество времени между звонками, соответственно, уменьшалось. И если вначале ей, по понятным причинам, было не до них, то когда кризис миновал, она решила ответить на звонок, так как это её стало порядком раздражать. Маргарита Тихоновна собиралась узнать, кто столь бесцеремонно жаждет общения с её мужем, – тихим пенсионером с больным сердцем, в данный момент находящимся в полусознательном состоянии, постоянную компанию которому составляли лишь без конца меняющиеся капельницы. Телефонные звонки были тем более удивительны, что Маргарита Тихоновна, как ни старалась, никак не могла припомнить, кто бы мог проявлять такую настойчивость. У её мужа и друзей-то толком не было. Так, несколько приятелей по соседству, с кем он время от времени перебрасывался двумя-тремя словами, когда изредка встречался с ними возле гаражей. На её памяти никто из них сроду мужу не звонил, да и вряд ли им был знаком его номер. То, что её муж в больнице, знали только на работе у Маргариты Тихоновны да соседка по лестничной клетке, с которой они столкнулись, когда рано утром Маргарита Тихоновна возвращалась домой из больницы, измученная и уставшая, чтобы переодеться, сварить мужу домашнего бульончику и тут же вернуться обратно, так как сменить её было некому.
Когда в очередной раз чуть слышно зазвонил его телефон, Маргарита Тихоновна с раздражённым недоумением посмотрела на своего бледного супруга, лежащего с закрытыми глазами, как будто ждала от него немедленных и, по возможности, вразумительных объяснений этому возмутительному обстоятельству, но лишь вздохнула, схватила вибрирующий аппарат, вышла из палаты и только тогда ответила на вызов.
– Аллё, папа? – голос дочки прервался тяжёлым, но облегчённым вздохом, – Что с тобой? Я тут с ума схожу, второй день дозвониться не могу, мне Надя сказала, что ты в больнице, но она не знает в какой…аллё… – она вдруг замолчала так испуганно и растерянно, что Маргарите Тихоновне это молчание показалось намного громче её приглушённого плача.
– Лена, – старалась проглотить несуществующий, но такой реальный и такой огромный комок в горле Маргарита Тихоновна, – Папе уже лучше…
Надька стояла возле своего подъезда в своей любимой позе и как всегда несла полную околесицу:
– …Так вот, я присматриваюсь, и вижу, что это мамонты! Представляете? Выстроились в шеренгу и идут так себе не спеша друг за другом…– последние слова Надьки потонули в громком хохоте немногочисленных слушателей. Сидящие на лавочке три женщины, перед которыми и выступала неугомонная Надька, буквально повалились от смеха друг на друга:
– Надька, – утирая выступившие слёзы, наконец, отдышалась одна, – Нет, ей-богу, ты бесподобна, ты как с другой планеты…
– Это ж надо такое сочинить, мамонты на юге, сейчас, в нашем городе, – вступила в разговор та, что помладше, – Боюсь, они снова вымрут, но теперь уже от жары…
– Надь, а динозавров там не было? – вставил, почёсывая тощую грудь, куривший на противоположной лавочке хлипкий мужичок…
Надька обиженно махнула рукой, одновременно поводя плечом, и посмотрела на подъезжающую машину:
– Я говорю вам, что это очень серьёзно, я это видела в таком состоянии, между сном и действительностью, когда уже не спишь, но ещё и не совсем бодрствуешь: мир стоит на краю глобальной катастрофы, мы все, как та бабка из сказки однажды можем оказаться у разбитого корыта…
Из машины вышла и подошла к ним Маргарита Тихоновна. Она поздоровалась кивком головы, и остановилась возле Надьки:
– Спасибо, Надя, – медленно и очень тихо сказала она.
Среди аудитории на обеих лавочках повисла напряжённая и выжидающая тишина. По лицу Надежды за одно мгновение пробежала целая гамма чувств: тревога, удивление, облегчение, радость понимания…
– Да что вы, я ж ничего такого не сделала, – Надька на секунду растерялась, кашлянула, а затем качнула вразнобой грудями, расплылась вдруг в улыбке и звонко, обращаясь исключительно к Маргарите Тихоновне, выпалила:
– А знаете, ведь Костомаров наш домой уехал! – Надька счастливо засмеялась и поправила на голове платок, украшенный вышитыми алыми маками:
– Розка подарила! Помните цыганочку, что у меня жила? – Надька прищурилась и выдержала блестящую актёрскую паузу, – Так вот она же и помогла выяснить, откуда он, Костомаров то есть, представляете!
Маргарита Тихоновна изумлённо подняла брови, и оглядела кивающих, в знак подтверждения Надькиных слов, слушателей.
– И как только этой девчонке удалось, – продолжала восхищённо Надька, – Вы только подумайте, Костомаров, – это не фамилия его вовсе, это посёлок такой в Волгоградской, что ли, области. А зовут его Бобылёв Николай Иванович, 1946 года рождения… Вот фамилия, да, у человека? – по свойственной ей привычке отвлеклась Надька, – Как двадцать пять лет назад похоронил жену, так больше и не женился, зато сын есть…Инвалид детства…– Надька задумалась и покачала головой, – У них там знаменитый монастырь рядом с посёлком расположен, древний очень, и церковь недавно отстроили неподалёку, и Косто.., то есть, Николай Иванович, уже больше тридцати лет председатель церковной общины, – А ещё в воскресной школе преподаёт детям закон Божий, вот почему он всё твердил, что семья, мол, большая, – Надька расплылась в улыбке, будто её только что представили к ордену, – И сын, и земляки уже отчаялись его найти, да тут Розка с помощью их цыганской почты или ещё как, не знаю, помогла. Вот кому спасибо-то нужно сказать… – Надька заторопилась, как будто боялась, что её могут остановить ещё до того, как она скажет самое главное:
– Роза, когда гадала, ведь всё-всё правильно сказала, что он божий человек и пострадал за очень хорошее, богоугодное дело. У них ведь при монастыре ещё и приют был организован для инвалидов, можете себе представить? И Николай Иванович много сделал для того, чтоб это случилось, был, можно сказать, организатором и идейным вдохновителем этого дела. И вот уже перед самым открытием, когда он поехал в областной центр заключать договор на отделку и ремонт здания, его отморозки какие-то сильно избили, забрали деньги, что они всем приходом собирали и которые должны были пойти на оплату ремонтной бригады, да и выкинули где-то по дороге…Она шумно выдохнула и замолчала, – Как он, бедный, в наших краях за 500 километров оказался, одному Богу известно…
Маргарита Тихоновна стояла, не шелохнувшись, и слушала Надьку, иногда чуть заметно кивая головой в такт её словам.
– Это действительно удивительная история, – вставил кто-то из женщин,
– Когда его земляки с ним связались по скайпу, он всё и вспомнил…И как заговорил… Тут уж мы все свидетели… – Надька с готовностью кивнула и снова радостно засмеялась:
– А он мне всё Костомаров, да Костомаров, вот я и решила сходу, что это он себя называет…– вспоминала, улыбаясь, Надька… Мне и в голову не могло прийти, что он имеет в виду населённый пункт, а не собственную фамилию… Теперь уже послышался общий смех, соседи заговорили все разом, стало шумно и вместе с тем легко. Как будто им всем вместе и каждому в отдельности удалось избежать чего-то очень страшного, разрушительного и непоправимого, что угрожало им всем ещё совсем недавно. И осознание этого вызывало такую необъяснимую радость и ощущение полноты жизни, что Маргарите Тихоновне, наблюдавшей за соседским гомоном, то и дело перемежающимся взрывами смеха, сама себе она казалась человеком, выздоравливающим, наконец, от тяжёлой, затяжной болезни.
– Надь, так ты когда едешь в Костомаров-то? – перекрикивая всех неожиданно звонким, каким- то бабьим голосом, со смехом выкрикнул крупный, рано начавший лысеть, мужчина, – Уж так тебя приглашали… Или ты сразу в монастырь, он, поди, мужской?
– Да ну тебя, Гриша, – отмахнулась Надька, – Если уж на то пошло, нас всех приглашали, – она обернулась к Маргарите Тихоновне, и уже тише сказала, – Не знаю, как они, а мы с Васей и детьми поедем… Обязательно… Ещё и не с пустыми руками! Приют ведь всё-таки открылся! – улыбка её была широкой и спокойной, как гладь лесного озера в ясный день, и такой, словно лично она, Надька Голубкова, в этом никогда и нисколько не сомневалась. Наклонившись к уху Маргариты Тихоновны, так что бахрома её платка с алыми маками касалась щеки женщины, Надька проговорила:
– Это они сейчас друг перед дружкой выставляются, а знаете, сколько разной одежды и всяких полезных вещей они уже успели собрать, когда узнали, что мы скоро едем в Костомаров, – Надька закатила глаза, и покачала головой, – у нас уже в гараж не вмещается.
– Ой, Надежда, не переживай, что в багажник не влезет, по дороге своим друзьям в табор закинешь, – хохотнула одна из соседок. Надька сквозь общий смех, пыталась доказать, что Роза на проводы Костомарова-Бобылева сама два мешка разносезонной одежды и обуви привезла, но Маргарита Тихоновна после того, как растворился в воздухе коллективный недоверчивый выдох по поводу не характерного для представителей этой национальности действий, уже почти ничего не слышала. Она наслаждалась покоем, который зародился у неё в груди и уже оттуда распространялся дальше, заполняя её всю, без остатка. Для Маргариты Тихоновны такое состояние было непривычным. Чуть ли не впервые в жизни она получала огромное удовольствие от отсутствия желания что-нибудь сказать. Всю жизнь она не только хотела и знала, что нужно говорить в той или иной ситуации, но даже не представляла себе, как этого можно не делать. Сейчас она только молча обняла расстроенную Надьку, когда той так и не удалось переубедить соседей в искреннем благородстве и чистоте помыслов юной цыганки:
– Нет, вы только подумайте, – никак не могла успокоиться Надька, – На ваших же глазах всё происходило… Ну разве так можно всех под одну гребёнку!?
– Маргарита Тихоновна, а как ваш муж себя чувствует? – в возникшей вдруг, какой-то кабинетной тишине, спохватился кто-то. Несколько пар глаз, не скрывая любопытства, смотрели на неё, пытаясь по лицу определить положение дел. Она подняла глаза:
– Спасибо, он поправляется… С ним сейчас наша дочь, а вечером и Олечка, внучка прийдёт…
Поднимаясь по лестнице к себе в квартиру, Маргарита Тихоновна улыбалась. Несмотря на огромную, навалившуюся усталость, она чувствовала себя абсолютно счастливой. И только уже гораздо позже, засыпая, вдруг опять, с режущей отчётливостью, вспомнила слова мужа, когда его везли на скорой в больницу:
– Рита, если со мной что-то случится, позови Надю, слышишь? – негромко прохрипел он тогда. Она хотела что-то сказать, приподнялась, засуетилась, но он сжал её руку:
– Ты хорошо поняла меня? – впервые в жизни она услышала в голосе мужа командные нотки, обращённые в свой адрес. Маргарита Тихоновна несколько раз кивнула.
– Первым делом сообщи ей…– тихо добавил он… Потому что она всё знает и всё правильно сделает…
ЖЕНСКИЙ КЛУБ
Часть 1.
Я, или как всё начиналось
Я отлично помню, как мы все познакомились. До этого я знала только Светку, да и то не очень хорошо. Просто мы вместе работали в одном дивном учебном заведении. И, конечно, как преподаватели одной кафедры, то и дело пересекались. Тем более что и предмет у нас был общий: психология. Хотя разновидностей или, вернее, отраслей у психологии, – вагон и маленькая тележка. Детская там, педагогическая, возрастная, и какая хочешь, даже космическая. Я не помню, что именно преподавала я, а что Светка, да и вспоминать нет никакого желания, тем более, что речь не об этом, а о том, как мы все познакомились и причём тут вообще женский клуб.
У Светки в тот день был экзамен. То есть экзамен был, понятно, у её студентов, а она с двумя преподавателями-ассистентами его принимала. Ну и ей, как водится, и как это принято в национальных республиках (по крайней мере, тогда, хотя я не думаю, что с тех пор там что-то коренным образом изменилось) притащили несколько весьма увесистых пакетов. И, опять же, согласно доброй традиции, после всей этой экзаменационной лабуды и недолгой возни с документами, на кафедре накрыли стол. И Светка пригласила меня, что было, в принципе, логично, учитывая, что вторым (или первым?) ассистентом была я. Но мне всё равно было приятно, поскольку работала я, в отличие от Светки, совсем недавно и ещё ни разу не участвовала в корпоративных застольях. Вот на этом мероприятии наши взаимоотношения из слабоструктурированных и полуофициальных, перешли без всяких там промежуточных стадий, если они, конечно, вообще имеются, сразу в дружеские. Я, как это часто происходит с симпатизирующими друг другу людьми, почувствовала в Светке, что называется, своего человека. А может всё объяснялось гораздо проще. Нашей одинокостью и неприкаянностью, нашей общей и крепче чего-то другого объединяющей непринадлежностью к текущим обстоятельствам места и времени. Но, самое главное, что нас реально сближало, а заодно и примиряло с окружающим миром, собой и друг другом, это, разумеется, наша с ней такая разная и такая созвучная по своей горечи и спрятанной в самой глубине женского естества боли, не самая удавшаяся личная жизнь, а также полнейшее непонимание того, что происходит, а значит и того, что с этим всем делать. Но, как говорится, обо всё по порядку.
Меня зовут Алиса и в то время, с которого начинается это повествование, мне было 28 лет. К этому моменту мой брак, и без того дышащий на ладан последние пару лет, приказал, наконец, долго жить. Моя семейная ситуация, к шестому году нашего брака складывалась таким образом, что я посчитала дальнейшее пребывание на территории мужа попросту небезопасным. И поэтому, схватив в охапку свою трёхлетнюю дочь, практически налегке, села в поезд № 26 (а на обратном пути – № 25) «Киев-Кисловодск», имеющим помимо личного номера и названий географических точек, расположенных на этом железнодорожном отрезке, ещё и собственное, довольно милое и уютно-домашнее имя «Каштан», приехала к родителям. Интересно, кто-нибудь запоминал, так же подробно как я, весь маршрут следования, номер и персональное имя общественного транспорта, на котором ездил? Думаю, что даже не будь у пассажирского поезда № 26 такого романтического, имеющим, правда, весьма и весьма косвенное отношение к железной дороге имени, я бы всё равно его запомнила. И это не взирая на мою, в общем-то, не слишком выдающуюся память и отнюдь не самую фанатичную преданность и любовь к поездам. Но здесь, нет ничего удивительного или сверхъестественного, если иметь в виду, что я ездила этим поездом, по одному и тому же маршруту: Киев-Кисловодск и Кисловодск-Киев, раз пять или шесть. Хм,
Я поняла, что моему браку пришёл конец, ещё тогда, когда мой супруг первый раз в алкогольном безумии вынес ногой дверь в квартире своих родителей. А это случилось ещё до рождения нашей дочери. Позже он довольно часто использовал именно такой способ для того, чтобы входить в самые разные, в том числе, государственные учреждения. Увы, но самое печальное даже не это, а то, что подобных сигналов было множество, как до, так и после того случая. Меня, почему-то, ещё в самом начале нашей совместной жизни не насторожил довольно сильно бросающийся в глаза факт, что он с такой лёгкостью поднимал на меня руку. Об этом весьма красноречиво свидетельствует хотя бы то, что я даже не помню, когда это случилось впервые. Мой бывший муж был хронический алкоголик, причём, доходивший в своём употреблении до состояния буйного помешательства, когда он переставал узнавать своих, а присущие ему такие, например, качества, как раздражительность, мстительность и злоба, не слишком явные в трезвом состоянии, возрастали в геометрической прогрессии. И, тем не менее, я регулярно, под тем или иным благовидным предлогом, садилась в означенный поезд и ехала к уже бывшему мужу. А благовидный предлог, между тем, был всегда один, – там жила моя бабушка. И по официальной версии, установившейся в нашей семье, имевшей, к тому же, весьма ощутимый благородный привкус, я ездила именно к ней. Хотя в это, разумеется, никто, включая даже моего младшего брата ни разу не верил. Что же заставляло меня через год, через два, и последующие несколько лет после развода, раз за разом, входить всё в ту же реку? Тем более, думаю, что уже тогда я, пусть неявно и подсознательно, но уже догадывалась, что вернуть ничего невозможно и помочь этому человеку я не в состоянии. Что это было? Любовь? Болезненное влечение? Тайный, глубоко запрятанный, но регулярно терзающий душу страх, сидящий практически в каждой женщине, остаться одной? Вряд ли я всерьёз надеялась на то, что он «одумается» и станет «нормальным» человеком. Мне и по сей день неизвестно, на что я рассчитывала, на что надеялась, когда в очередной раз вместе с покупкой билета окуналась в радостное ожидание встречи, незаметно переходящее в нервное возбуждение, лишающее малейшей возможности сосредоточиться на чём-либо другом, кроме предвкушения того момента, когда я окажусь, наконец, там, где я так пронзительно, но так недолго была счастлива. Может я и ехала за этим призрачным ощущением полноты жизни, возможности воскрешения того, что давно умерло, а может, никогда и не было живым и настоящим. Тогда вполне объяснимо, почему мне так и не удалось никого спасти и ничего воскресить. Довольно сложно, знаете ли, найти то, чего не терял и сподвигнуть человека дать вам что-то, чего у него нет, и никогда не было в принципе.
Пока мой нарисованный мир расползался по швам, а картонные человечки в нём, тем не менее, всё ещё продолжали вести свои фальшивые, мною же самой придуманные диалоги, я, к своему собственному удивлению, в перерывах между поездками, смогла получить высшее образование и даже слегка поработать. Но всё, как известно, заканчивается. Подошло к концу и моё курсирование по территориальному отрезку между Кисловодском и Киевом. Но, боюсь, совсем не потому, что у меня вдруг открылись глаза. У меня и до этого со зрением было всё в порядке. А просто случилось так, что мой бывший муж был осуждён по тяжёлой статье на очень большой срок. И вскоре после этого умерла бабушка. Так что в порядке живой очереди отпали сразу оба повода для столь милых моему сердцу и томительно ожидаемых железнодорожных путешествий по известному маршруту: истинный и официальный.
Вот так, после замужнего периода и последующего изменения моего семейного статуса, начался и завершился этап гостевого, не прояснённого до конца, гражданско-разъездного брака, который, в свою очередь, уступил место относительно стабильному положению разведёнки и матери-одиночки, проживающей, помимо всего прочего, в одной квартире с родителями и младшим братом. Несмотря на некоторую стеснённость, как жилищных, так и материальных обстоятельств, я ни в коей мере не чувствовала себя одинокой или несчастной. Напротив, у меня было стойкое ощущение человека, который не просто вышел после нескольких лет заточения на свободу, а окончательно избавился от грозящей ему смертельной опасности. Причём фраза «смертельная опасность», использована мной, отнюдь, не как фигура речи. А именно в том буквальном значении, которое в ней и содержится. Мне кажется, так могут себя чувствовать люди, неожиданно излечившиеся от затяжной и опасной болезни. После которой больше всего хочется поскорее наверстать то, что пропустил, или не успел, или не заметил. Пока сидел в темнице, куда сам себя заточил, или излечивался от болезни, которую по своей же вине и подхватил. Моё личное выздоровление затянулось на долгие пять лет. Первый раз после развода я села в поезд № 26 весной 1997 года. А окончательно сошла с него на перрон, глядя вслед последнему вагону, уже ранним июньским утром 2002 года. И хоть тогда я ещё не знала, что мой вояж по этому маршруту уже окончен, всё-таки что-то, видимо, чувствовала, что-то витало в самом воздухе, что-то изменилось и во мне самой, так как то состояние деловой сосредоточенности, целеустремлённости и, вместе с тем, беспричинной радости, в котором я находилась в тот мой период прощания с иллюзиями, бывали у меня, признаться, весьма нечасто.
К началу нового учебного года, я уже работалав том самом педколледже, где и познакомилась со Светкой. От педучилища, как это учреждение именовалось всю дорогу раннее, его отличало только название, да несколько ультрамодных дисциплин, ставших расти в арифметической прогрессии одновременно с маловразумительным образованием, именуемым СНГ, возникшим, в свою очередь, на обломках СССР. И вот, значит, устраиваюсь я преподавателем психологии, а по совместительству ещё и практическим психологом в какие-то центры развития и детские сады. Я оказалась, как выяснилось, весьма востребованным специалистом. Просто загляденье – молодой перспективный специалист, работающий в области психологии… с целым багажом собственных проблем… Хотя тогда я, безусловно, так не считала.
Как-то в начале зимы, на большой перемене подходит ко мне Светка, и говорит:
– Есть предложение, собраться после работы узким кругом и отметить, так сказать, последнюю пятницу на этой неделе, а заодно и приближающийся Новый год. Я, зачем-то старательно делая вид, что предложение, мол, так себе, к тому же, возможно, мой вечер и не совсем свободен и даже, может быть, вовсе не предназначен для подобных пустяков, пожимаю плечами:
– Какое значение имеет пятница для людей, у которых рабочая суббота? – как бы между делом, лениво так, интересуюсь я, – И вообще, – говорю, – сегодня 13 декабря, не рановато ли отмечать собираетесь?
Я какого-то чёрта продолжаю изображать из себя целомудренную трезвенницу, будто и в самом деле ни разу в жизни не отмечала праздники заранее или никогда не принимала активного участия в спонтанных «девичниках» среди трудовой недели или в тех же пятничных вечерах, отлично зная, что завтра с утра на работу. Ещё не закончив предложения, я уже пожалела, что говорю вслух то, чего на самом деле не думаю. И даже немного испугалась, что переусердствовала. И что Светка передумает, и скажет что-то вроде: «Ой, и в самом деле, чего это я, ладно, давай в следующий раз», развернётся и убежит на пару. А я даже не узнаю, какой именно узкий круг она имела в виду.
Светлана
Дело в том, что Светка тоже жила с родителями, с той только разницей, что она от них никуда и не уезжала. Ну, разве что на учёбу, в 198 – каком-то лохматом году, прямо страшно сказать, ещё при советской власти. И всё. И в свои 37 лет так и жила с папой, мамой и братом, время от времени отбывающим в места не столь отдалённые. По всей вероятности Светкин брат вёл жизнь довольно насыщенную и активную, так как за те шесть или семь лет, что мы с ней дружили, и, разумеется, неоднократно бывали друг у друга, я видела его всего лишь пару раз. И каждый раз, как выяснялось позже, это было либо накануне его ареста, либо сразу после освобождения. Так что в смысле компактности проживания, ситуации у нас с ней были схожи. С той только разницей, что мой брат отлучался не в колонию, а в армию, а после службы в Москву на заработки. Несмотря на плавающий график пребывания в домах наших родителей отдельных членов семьи, устраивать столь любезные нашим душам «девичники» мы, по понятным причинам, не у неё, не у меня не могли. Девичниками мы завуалировано, и, как нам казалось, остроумно, именовали возникающее у нас обоюдное и регулярное желание устроить культурные посиделки. Не просто выпить, это и так подразумевалось само собой, и уж, тем более, не забухать, хотя этим, к сожалению, не редко и заканчивалось, а встретиться, чтобы свободно поговорить о том, что беспокоит, поделиться планами, обсудить положение дел, пожаловаться на людей и обстоятельства жизни (это уж, как водится), снять напряжение, рассказать о наболевшем, ну и прочий вздор, который мы лили в уши себе, друг другу и своим близким, оправдывая свои загулы.
Светка, между прочим, до знакомства со мной даже в отпуск никуда не ездила. Копила деньги на собственную квартиру. И поэтому вынуждена была экономить. Так она объясняла нам с Ольгой и Наташкой, (о которых речь впереди) свою весьма очевидную прижимистость. Хотя я считала, что это свойство характера. Не исключено даже, что врождённое. И в этом нет ничего удивительного, Светка родом из очень бедной, рабоче-крестьянской семьи. Мать её была детдомовской, а от отца, хронического алкоголика, к тому времени, как мы с ней познакомились, уже мало чего путного оставалось. Светка рассказывала, что жили они часто впроголодь, а ведь известно, что мозг человека, хоть раз испытавшего настоящий голод, запоминает это навсегда, с целью не допустить повторения подобного опыта в дальнейшем. Поэтому Светка панически боялась остаться без денег (а значит без еды) и по этой же причине они у неё всегда были. В этом мы с ней отличались кардинально. Мне, по выражению моей мамы, «деньги карман жгли».
Стоит заметить, что квартиру, в отличие от меня, например, Светка всё-таки купила. Хотя случилось это только года через три после того, как мы все четверо сдружились. А до этого штаб-квартира «девичника», предвестника, как мы полагали, нашего женского клуба всё время меняла свою дислокацию. Возможно, это и послужило главным толчком, явилось, так сказать, первопричиной для развития темы о создании клуба. Я, как главный идейный вдохновитель, получающий уже второе высшее образование, давала помимо психологического, социальное и коммерческое обоснование важности этого проекта. Я уверяла своих потенциальных бизнес-партнёрш, что официальный статус и дальнейшее процветание клуба, позволит нам не только зарабатывать, но, что ещё более важно, раскрыть собственный потенциал, обрести бесценный опыт, свободу самовыражения, независимость, создать платформу для личностного и профессионального роста… и бог знает какие ещё доводы можно привести с целью легализации наших «девичников», а заодно, и самого обычного, бытового пьянства. Однако я снова отвлеклась. Итак, Светка была пышнотелой блондинкой с выдающимися округлостями исключительно в нужных местах. Из тех, кого внушительная часть представителей мужского пола считает «аппетитными». Тем большее недоумение вызывает тот факт, что она так и не вышла замуж. И даже более или менее длительных отношений у неё ни с кем не было. Хотя Светка, сколько я её помню, всегда к этому стремилась. Но у неё плохо получалось. Вернее, совсем не получалось. Впрочем, как и у нас всех, четверых. Это была, кстати, ещё одна причина, наверное, даже самая главная, по которой мы и собирались организовать женский клуб. Видимо, предполагалось, что привлечение в наши ряды более успешных в этом отношении женщин, будет каким-то образом способствовать и нашей, более ощутимой котировке. Исследуя положительный опыт более удачливых женщин, мы, вероятно, сможем, наконец, выяснить, в чём причина нашей затяжной невостребованности на этом фронте. Другое дело, что вопрос, а какого лешего успешные женщины побегут в наш клуб и что они, собственно говоря, забыли в нашем обществе, перед нами, судя по всему, не возникал.
Что ж, продолжаем… Какой ещё была Светка? Педантичной и сдержанной, весёлой и практичной, скрытной и очень отзывчивой. Светка могла быть разной. От чего этого зависело? От многого, пожалуй. От текущего положения дел, от настроения, от степени заинтересованности и вовлечённости, ну и от состояния, конечно. Причём как раз состояние здоровья, я имею в виду в последнюю очередь. Ведь, как уже упоминалось, почти всегда, когда мы встречались не на работе, без алкоголя не обходилось. Хотя, впрочем, и на работе, время от времени, тоже. Надо сказать, это очень сближало. Могу утверждать, как человек в этом отношении весьма опытный, что совместное распитие всевозможных напитков, различных по своей категориальной принадлежности и содержанию этанола, обладает замечательными объединяющими и компенсаторными функциями. Мало что может сравниться с этим по своей эффективности, быстроте реакциии выдающимся цементирующим характеристикам. Правда, реакции эти весьма скоротечны, ну так и собирались мы не так уж и редко. Именно этим я объясняю наше со Светкой взаимное приятие. Да и с другими девчонками тоже. Хотя утверждать это наверняка, разумеется, я могу только относительно себя. Вполне возможно, что моими подругами двигали чувства более высокого порядка. Не скажу даже, что мне так уж хотелось бы на это надеяться. Вовсе нет. Скорее, мне было всё равно. Это характеризует меня, возможно, ни как самого лучшего друга, да и человека вообще, но так было. Мне просто нравилось проводить с ними время от времени несколько часов, не слишком часто, но и не так, чтобы редко. Не спеша, с удовольствием, предлагая и поддерживая тосты, выпивать и закусывать, со значительным видом рассуждая о текущих делах, и о том, как всё было бы замечательно, если бы судьба не сталкивала меня то и дело с клиническими идиотами. Так что, следует ещё раз заметить, что я ждала наших встреч, у меня заметно поднималось настроение ещё на этапе их планирования. А иногда на лекции, обводя студентов благожелательным взором, я внутренне замирала в радостном предвкушении, отмечая автоматически, что через каких-то часа полтора, мы со Светкой выйдем с работы на улицу, вздохнём полной грудью и, перебивая друг друга, будем решать, куда направимся и что купим по дороге. Я, как всегда, буду голосовать за кафе. Светка, наморщив курносый нос и скривив губы, что нисколько, впрочем, не омрачит её такого же лучезарного настроения, как и у меня, с фальшивой презрительностью протянет:
– Тоже мне богачка нашлась! – и, заметив мой насмешливый взгляд, красноречиво намекающий на её чрезмерную, скажем, э-э расчётливость, которую она категорически у себя не признавала и старалась всячески замаскировать, добавит:
– Алиса, милая моя, мы живём в национальной республике, – Светка здесь, возможно, показушно и устало вздохнёт с видом человека, вынужденного регулярно общаться с недалёкими, вроде меня, людьми, – Ты совсем недавно приехала, и до конца этого ещё не осознала, понимаешь? – в голосе её проскальзывают уже совсем неподдельные менторские нотки и сейчас очень легко представить её за кафедрой или у доски, – Здесь женщины сами по себе, без сопровождения не ходят по ресторанам или кафешкам, а тех, кто так поступает, считают проститутками, ясно?
Я улыбаюсь, и киваю головой, уж куда ясней… Светка вздыхает и отводит глаза, и я без всяких слов и подсказок, буквально всей кожей ощущаю, как бы она хотела, чтобы на моём месте сейчас оказался какой-нибудь представительный мужчина, и… сопроводил её уже куда-нибудь что ли…Я тоже вздыхаю, но немного по другой причине. Я хорошо понимаю Светкины чувства, её тоску «по сильному плечу», но не разделяю их. Только недавно начиная выздоравливать душевно и физически от своего замужества, стряхнув, наконец, пятилетний железнодорожный морок с ним связанный, я вовсе не стремилась тут же вступать в новые отношения. А вздыхаю я от безысходности и жалости к Светке: нечасто можно встретить женщину, которая настолько бы жаждала любви, насколько боялась её и отталкивала… Но показывать этого нельзя, поэтому я снова бодро киваю:
– Окей! Значит, опять идём к дяде Коле… Дядя Коля был каким-то дальним родственником Светкиного отца: одиноким, престарелым, вяло пьющим уже в силу своего возраста и умеренно сумасшедшим. Он подходил нам, потому что был очень удобным: тихим, улыбчивым и не задающим никаких вопросов. И ещё он ничему никогда не удивлялся. Как будто было в порядке вещей, что несколько раз в месяц к нему приходят в гости две молодые женщины, непринуждённо располагаются в его пятиметровой кухне, выставляя на стол кульки и бутылки и сидят допоздна. Открывая нам дверь, он только кивал головой, улыбался и приговаривал: «А вот и девчата мои пришли…». Тогда это очень подкупало, хотя, возможно, должно было бы настораживать. Но поскольку идти нам кроме как по домам больше было некуда, а домой совсем не хотелось, потому что там были родители, и потому что очень тянуло посидеть, и снять на время маски, и перестать играть какие-то роли, и хоть на некоторое время стать самими собой, то эта убого обставленная, холостяцкая однокомнатная квартирка с характерным, не выветриваемым запахом бедности, старости и постепенного, но неумолимого увядания, сквозившего во всём, что там находилось, включая стены, оклеенные ещё при почившем в бозе государственном строе, а ныне совершенно выцветшими бумажными обоями, потолок с грубой синей побелкой, с забившейся в его неровностях пылью, закопчённую, пластмассовую люстру на кухне, и самого дядю Колю, – на тот момент, как нельзя лучше нам подходила. После того, как дядя Коля выпивал полстакана вина или рюмочку чего покрепче, он брал чашку, заваренного Светкой чаю, накладывал в блюдце, принесённые ему пряники или печенье, и уходил в комнату смотреть телевизор. Эта дяди Колина деликатность весьма высоко нами ценилась. Через полчаса он засыпал в продавленном кресле и открывал глаза только во время рекламных блоков. С радостным недоумением вглядывался в экран, улыбаясь и кивая маленькой и лысой, шишковатой головой. Светка часам к девяти укладывала его в солдатскую с железной сеткой кровать, выключала телевизор, и под хриплый, уютный шепоток дяди Коли: «Ложились бы вы спать, девчата, поздно уж», прикрывала дверь. Как бы мы не засиживались, и как бы не торопились, обязательно перед этим мыли толстенные рюмки из голубоватого стекла, с пузырьками воздуха у основания, убирали оставшиеся продукты в старый, битый коррозией, тумбочкообразный холодильник «Саратов», тщательно заворачивали в целлофан и туда же ставили все принесённые хлебобулочные изделия, (у дяди Коли случались тараканьи набеги), а в самом конце, перед уходом, протирали клеёнку, ромашки на которой в центре столешницы постепенно, под действием тряпки и времени, исчезали, а по бокам, подворачивающимся воланом свешивающимся вниз, всё ещё цвели буйным желтоглазым цветом на весёлом голубоватом поле.
Думаю, не сильно ошибусь, если предположу, что утром дядя Коля выйдет на кухню поставить свой огромный, тёмно-зелёный чайник с изогнутым носиком и отбитой в нескольких местах эмалью, и ничуть не удивится наличию в холодильнике сыра, колбасы и свежей выпечки. А также новой пачке чая на крышке старого буфета у плиты, потому что даже не вспомнит, что накануне вечером у него кто-то был… А может просто потому что дядя Коля живёт на свете очень долго, и видел за свою жизнь достаточно, чтобы уже давно перестать чему-либо удивляться.
Так вот, когда я думала о предстоящем вечере, у меня улучшалось не только настроение, но и повышался, в общем и целом, жизненный тонус. Я просто чувствовала это! Изменялся в сторону проникновенной бархатистости даже мой голос, розовели щёки, блестели глаза. Особенно явственно почему-то это происходило во время работы, возможно из-за контраста, так как работу свою я не любила, а наши со Светкой встречи, совсем наоборот. Но вот в этом состоянии приподнятого и радостного ожидания, я на время забывала о том, что преподавательская деятельность не доставляет мне ровным счётом никакого удовольствия и читала лекции на одном дыхании. Я была убедительна, остроумна, красноречива и находчива. И будто сами собой всплывали, как нельзя, кстати, интересные факты и припоминались нужные цифры. Я апеллировала яркими примерами, приводила настолько весомые аргументы, что это приводило в восторг меня саму. Но моё вдохновение подпитывалось не этими чёрными, карими, иногда голубыми и совсем редко зелёными глазами, смотревших на меня с изумлением, подозрением или любопытством… Иногда завороженно и недоверчиво, но никогда безучастно… Незаинтересованных или пустых глаз не было вообще в периоды этого моего экзальтированного состояния. И, понятно, что вдохновляли меня вовсе не эти склонённые над столом и тёмные, как правило, макушки моих студентов, тщетно старающихся законспектировать моё пламенное выступление. Вовсе не они питали этот благодатный и вдохновенный источник, нет… Он брал своё начало отнюдь не в этой аудитории, и даже не в этом здании, а значительно дальше… Далеко за его пределами… Он там, где можно будет потягивая со смаком креплённое вино, или маханув стопку водки/коньяка, спокойно закурить, и не напрягаясь слушать Светкин незатейливый трёп, вальяжно откинувшись к стене, неторопливо дождавшись своей очереди, поделиться тем, что кажется таким важным и глубоким на этом отрезке времени. И так тепло, так хорошо становится на душе. Так приятно сидеть вполоборота за маленьким кухонным столиком, с прорвавшейся на углах клеёнкой, – Надо будет в следующий раз купить дяде Коле новую, – читает Светка мои мысли, проследив за направлением взгляда. Я киваю, улыбаясь масленичными глазами, и почти люблю её в этот самый момент. И я там, где можно смотреть в дядь Колино окно, с потрескавшейся деревянной рамой, одновременно слушая, то возмущённый, то ровный, то ликующий голос, в зависимости от того, что она рассказывает и покачивать головой в такт её словам. А за окном то вздрагивает пожелтевшей листвой молодое деревце под несильным, но докучливым осенним дождём, то в свете фонаря, что как раз напротив старого окна старого дяди Коли, мелькают редкие снежинки, и мыслями уносишься далеко-далеко, пока Светкин голос, вдруг резко перейдя в совершенно другую тональность, возвращает меня снова в настоящее время какой-нибудь заезженной шуткой:
– Ну что, хорошие люди посидят-посидят, да и выпьют, верно?
Но оказалось, что в этот раз Светка, предлагая собраться узким кругом, имела в виду кое-что другое… Она выдержала паузу, зачем-то оглянулась по сторонам и как опытная подпольщица зашептала:
– Знакома с нашей новой лаборанткой? – она отстранилась и внимательно посмотрела на то, как я неуверенно киваю, – Да ты что?! Оля её зовут…Эх ты! Человек уже две недели, можно сказать, работает в нашем гадюшнике, а ты даже не сразу вспомнила, кого я имею в виду! – у Светки случались такие двусмысленные обороты в речи, и довольно часто, – Ну ничего, я вас познакомлю сегодня… Она классная, сегодня у неё тусим…
Ольга
Не без некоторого, я бы даже сказала весьма значительного волевого усилия, я поняла, кого имеет в виду Светка. Это была дебелая, рыхлая женщина, на вид лет тридцати пяти, с огромными серыми глазами навыкате, с коротко стрижеными тёмными волосами и настолько белой кожей, что она казалась слегка голубоватой. Это всё, что мне было на тот момент известно, так как по рабочим моментам взаимодействия у нас пока не возникало, а оснований для обычного, человеческого общения было явно недостаточно. К тому же Ольга показалась мне особой замкнутой, холодной и не слишком нацеленной на расширение списка личных контактов. Но в тот день всё изменилось. Мы втроём отправились к Ольге, так как её мама, как раз была на сутках. О да… Оля тоже не имела, увы, собственного жилья. Зато у неё было ценное преимущество перед нами, вернее, даже два: проживающих вместе с ней на одной территории родственников было гораздо меньше, чем у нас со Светкой, и к тому же у этого родственника, то бишь, Олькиной матери, были регулярные, раз или два в неделю, ночные дежурства в больнице, где она работала санитаркой. С того самого первого дня знакомства, мы и подружились. Ольга подкупала своей искренностью, рассудительностью и всегда своим особым, не похожим ни на чей другой взглядом на вещи. Говорила она всегда мало (не то, что мы со Светкой!), и больше слушала. Но если уже решала высказаться, то выделяла главное и излагала самую суть, без излишней болтовни и трескучей примеси. Чем больше я узнавала этого человека, тем больший интерес она у меня вызывала. Будучи дипломированным биологом, работала лаборанткой на кафедре не своего даже профиля и нисколько не переживала по этому поводу. Она стучала на машинке (компьютеры ещё только-только начали завоёвывать пространство и были далеко не во всех учреждениях), правила расписание занятий и отвечала на звонки, ничуть не теряя собственного достоинства. Я очень скоро обратила внимание, что относятся к ней не как к девочке за пирожками, что было, в общем-то, в порядке вещей практически в любом учебном заведении любой кафедры любого города. Но только не в случае с Ольгой. Что-то в ней было, что исключало любое панибратство и фамильярность. Даже заслуженные и именитые преподаватели обращались к ней подчёркнуто уважительно и по имени-отчеству. У неё была своя какая-то внутренняя философия жизни, которой она подчинялась и согласно которой жила. Она была самодостаточна по своей природе до мозга костей. Ей невозможно было что-то навязать или к чему-то принудить. По меньшей мере, такие мысли неизменно возникали, когда Ольга не мигая и очень серьёзно смотрела на тебя своими огромными серыми глазами, ни к селу, ни к городу расположенными будто на чужом, позаимствованным у другой, немолодой бабы лице, с кипенно белой, лишённой малейшего намёка хоть на ничтожную кровинку или слабый румянец кожей.
Ольге, на самом деле, было тридцать лет, и была она наполовину черкешенкой. По материнской линии. Характерной особенностью их отношений с матерью было то, что они едва переносили друг друга. Их отношения скользили по тонкой и острой, как лезвие грани от озлобленного и плохо скрываемого раздражения, до открытой агрессии с доброй порцией плохо замаскированной лютой ненависти. Раньше, в зависимости от ситуации, то грушей для битья, то буфером был отец Ольги, но эта ноша оказалась ему не под силу. Явно не преуспев в деле примирения сторон и не в силах более наблюдать эту женскую войну, он не придумал ничего лучше, как скоропостижно и навсегда сбежать с этого ринга, посредством инфаркта. Противостояние между Ольгой и матерью было всегда. С самого детства. Но расцвета своего достигать стало к подростковому возрасту Ольги. Она никак не вписывалась, по мнению матери и многочисленной родни, в те каноны, которым, по их мнению, должна соответствовать девушка из, пусть наполовину, но всё-таки мусульманской семьи. Ни по своему внешнему, ни, тем более, внутреннему содержанию. Но мать, сколько помнит Ольга, неустанно и всеми известными способами пыталась эту ситуацию изменить. Основы исламского воспитания, преломлённые через призму материнского искажённого сознания, чаще всего в дочь вколачивались. Причём в буквальном смысле и всем что придётся под руку. Ничуть не уступая матери в зашкаливающем уровне накала и страсти, Ольга этому сопротивлялась. Уже одно то, например, что своё восемнадцатилетие она решила отметить с компанией друзей на православном кладбище, свидетельствовало о том, что вряд ли эта девушка в ближайшее время начнёт совершать намаз. На этом самом кладбище, предварительно накачав вином, её в тот день и изнасиловали. То, что дочь в положении, мать заметила только, когда Ольга была уже на шестом месяце. Под гнётом чувства вины, ужаса от содеянного и ежеминутного ожидания кары небесной, Ольга не выходила из дома, не могла есть, спать и разговаривать, довольно быстро превращаясь в бесплотное и неподвижное подобие самой себя. На семейном совете, который лишь ненадолго прерываясь, длился несколько дней, Ольге, поклявшейся Аллахом перед всем этим домашним судилищем, что она покончит с собой, если её отправят (как предлагала мать) на искусственные роды, разрешили оставить ребёнка, только велели наладить режим (то есть начать есть и спать), и снова закрылись в комнате матери.
Сына Оля видела только один раз. В ту ночь, когда родила. Затем практически в том же составе, делегация из родных тёток, двоюродных сестёр, сосношниц и племянниц, возглавляемая матерью, в скорбном молчании стояла под окнами маленькой районной больнички, где Ольга почему-то рожала. Они стояли в черных платках, с траурными лицами и как будто чего-то ждали. Ожидание сквозило в каждом взгляде, хотя выражалось у всех по-разному: укоризненно, сочувственно, осуждающе. Ольга смотрела на них в окно и улыбалась, хотя по лицу текли слёзы. Только что суетливый, грубоватый врач сообщил ей, не глядя в глаза, что её ребёнок умер. А Ольга и ожидала, вернее, предчувствовала что-то подобное. Потому что хорошо знала свою семью, ведь не зря же она была её частью. Ольга смотрела на этих людей за окном, и ей казалось, что она героиня дурной мыльной оперы с дешёвым и заезженным сюжетом. И поэтому она улыбалась. Долго. Специально. Назло. Чувствуя, как затекли ноги, и распухла грудь, и как промокла сорочка от слёз и подступающего молока.
Только через два года Ольга узнала, что Тимура, как она назвала мальчика, усыновила бездетная семья их родственников,– отпочковавшаяся ветвь, пустившая корни в чужой далёкой стране их нескончаемо-гигантского фамильного древа. Ольга никогда не помышляла не только о том, чтобы вернуть своего сына, но даже не предпринимала попыток, для того, чтоб хотя бы увидеть его. Она оплакала его, как и какую-то часть себя, ещё тогда, стоя у больничного окна и глядя на эти лица, обращённые к ней. И тогда же что-то умерло в ней и испарилось вместе со слезами и перегоревшим молоком. Она запретила себе думать об этом и даже вспоминать: выжгла из сердца калёным железом и развеяла по миру… И стала жить дальше. Только улыбаться перестала совсем…
Вскоре на семейном совете решено было отдать её замуж за вдовца с тремя детьми, жившим в отдалённом горном селе. Ольга, понимая, что у неё появляется реальный шанс уехать от матери, согласилась немедленно, не раздумывая и даже не видя жениха. Мать тут же прошипела, что она ведёт себя, как продажная девка. А порядочная мусульманская женщина, никогда открыто не станет выражать своё согласие, тем более что его никто у неё и не спрашивает. Добропорядочная девушка, воспитанная в лучших традициях исламской культуры и глаз-то поднять на старших или на мужчину не посмеет. Особенно когда обсуждается вопрос её замужества.
– А эта, – шипела мать, – опозорившая весь их род, стоит и чуть ли не смеётся от радости…
– Ошибаешься, мама, – ни секунды не раздумывая, в тон ей ответила Ольга, – Засмеяться я смогу только, когда узнаю о твоей смерти.
С мужем разница в возрасте составляла семнадцать лет. Его старшая дочь была моложе Ольги всего на четыре года. Он держал большое хозяйство, к которому Оля тут же была приставлена. Две коровы, с десяток баранов, а также гуси, утки и куры, не поддающиеся никакому исчислению. Ольга приучилась ходить в галошах с шерстяными носками, в тёплом байковом халате, надетом поверх другой одежды и носить платки. Как она поначалу не сопротивлялась, довольно скоро поняла, что это действительно, самая удобная и подходящая одежда для тех условий, в которых она оказалась. Но не это было самое трудное. И не то, что приходилось вставать каждое утро в полпятого и доить коров, хотя это умение ей, городской девочке, далось весьма непросто. И совсем не его дети, которые оказались как раз самостоятельными, тихими и практически беспроблемными. И не свекровь, угрюмая и сварливая, обращающаяся к ней, исключительно на родном языке, которого Оля почти не знала. И не отсутствие элементарных удобств, что чуть позже не замедлило сказаться на её здоровье, и не наводящие ужас громадные крысы, обитающие в сарае и коровнике… Дело было даже не в её муже. Вернее, не совсем в нём.
А в том, что как выяснилось, Ольга совершенно не была готова к физической близости с мужчиной. Происходило ли это на почве недавних потрясений, после совершённого над ней насилия, физически ли они не подходили друг другу, или в самой Ольге был скрытый, до поры до времени не обнаруженный женский изъян, неизвестно. Сама разобраться в этом она не могла, а обратиться за помощью было не к кому. Да ей это даже и не приходило в голову. Днём всё было нормально, в той степени, в которой нормальным может считаться брак, заключённый не только не по любви, но даже не по собственному, а по чужому расчёту. То есть, с их стороны не то, что расчёта, а даже и участия-то почти не было. А зачем? Родственники с обеих сторон встретились, рассмотрели плюсы-минусы, договорились, хлопнули по рукам и сели за стол. Вам-де помощь, молодая сноха в дом, за вдовца-то с тремя детьми, да и живущего у чёрта на куличиках, тоже, поди, несильно разбегутся-то дочек своих отдавать, а тут и вам одолжение, девка ведь из себя справная, работящая, а у вашего-то дети без матери растут, нехорошо это, ну и нам, ясное дело, пристроить её хотелось бы в порядочную семью…
Сам по себе отвращения муж у Ольги не вызывал. Всё менялось, когда наступало время ложиться спать. Причём существующее положение вещей усложнялось ещё и тем, что Ольге не просто было мучительно его присутствие в кровати. Нет. Всё было гораздо хуже. Малейший намёк на интимность отторгался ею на физиологическом уровне. И по этой же причине становился невозможен. По меньшей мере, в ближайшие несколько часов, точно. Очень трудно, в самом деле, продолжать испытывать влечение к женщине, которую только что очередной раз вырвало, как только муж к ней прикоснулся. И что прикажете с ней делать, если после этого её лихорадит, то ли от ледяной воды, с помощью которой она приводила себя в порядок, (а другой в их доме просто не было), то ли от омерзения к собственному мужу? И она смотрит на него своими огромными, блестящими нездоровым блеском глазами, в которых кроме страха и отчаяния загнанного в угол раненого животного ничего больше нет… Впоследствии оказалось, что благодатное время, в котором бы реакция Ольги на эту ситуацию изменилась в лучшую сторону, для них с мужем так и не наступило.
С целью компенсации этой своей женской несостоятельности, Ольга трудилась по хозяйству, как ломовая лошадь. В буквальном смысле от зари до зари. Пока не слегла. Тоже в самом, что ни на есть, прямом смысле. Упала и не смогла встать. В больнице выяснилось, что у неё целый букет заболеваний, некоторые к тому же успели перейти в хроническую форму. Хуже всего было то, что у неё обнаружили начальную стадию туберкулёза. Узнав о состоянии своего здоровья, Оля не то, что не расстроилась, а, похоже, даже обрадовалась. Она рассказывала нам со Светкой, что первая возникшая мысль была, – Ну вот и хорошо! И пусть! Она жила тогда по принципу, чем хуже, тем лучше. Пока она лежала в больнице, муж тихонько собрал её вещи, отвёз их к Олиной матери и подал на развод.
Семейные советы у них больше не собирались. По крайней мере, по поводу Ольги. Видимо, в ней окончательно разочаровались. Представители рода не видели больше, как она может быть ему полезна, и махнули рукой. Так себе, ни то, ни сё, пустоцвет, плевел. Но неожиданно, именно такое к ней отношение, стало для Ольги своеобразным спасением. Её, наконец-то, оставили в покое. Перестали ждать, требовать и даже надеяться. В том числе и мать. Особенно после того, как ворвавшись к ней в комнату с очередным разносом, едва успела уклониться от летящего стакана, запущенногов неё нетрезвой дочерью… На следующий день, Ольга позвала соседа и вставила в свою дверь замок. И почувствовала непривычное, но такое долгожданное облегчение, что даже не сразу поняла, с чем это нынешнее благословенное состояние связано. Нет, она всё так же отчаянно презирала себя и ненавидела мать, но при этом, по крайней мере, престала ежедневно мечтать о своей или материной смерти. И было уже не так больно дышать, не так страшно выходить на улицу, и не так мучительно смотреть в глаза людям. Эти простые, часто не замечаемые другими людьми, но такие прекрасные вещи давались Ольге не сразу, и с большим трудом, но всё же кое-что уже начало получаться. Ольга не только восстановилась в университете, но и закончила его. Начиная с третьего курса, работала лаборантом на биокомбинате вплоть до самого его расформирования ввиду экономической нецелесообразности, когда, уж не знаю каким ветром, её занесло в нашу образовательную сторону. Причем на ту же должность, но с совершенно иной спецификой. Мы со Светкой не раз эксплуатировали эту тему, так как она нам казалась весьма забавной.
– Ты, видимо, лаборант по самому факту своего рождения, – как-то очередной раз начала Светка, – То есть, наверное, мать твоя посмотрела на тебя, когда ты родилась, всплеснула руками и сказала: «Батюшки! Да это ж лаборантка!»
– Нет, нет, – подхватила я, включаясь в игру, – Всё гораздо проще… Для Ольги просто не имеет значения, в какой отрасли работать, био, там или психо, наплевать, главное, чтобы в трудовой книжке чётко значилось: «лаборант»! А какой именно, ей до лампочки…
– Отвяжитесь, стервы, – добродушно, но без улыбки отмахнуласьтогда Ольга, – Если хотите знать, это, действительно, не имеет для меня большого значения. Меня всё устраивает, по крайней мере, пока… Как только перестанет устраивать, я сразу уйду…– она подняла на нас свои печальные глаза, и я снова почти ужаснулась их размеру и глубине, – И ещё, – добавила она, разливая по стаканам остатки крепкого пива,– Мне нравится моя работа, потому что она освобождает голову и не давит на меня ненужной ответственностью, ясно? Можно подумать, что вы всегда просто мечтали попасть в это убогое заведение, в котором постепенно в порядке живой очереди, угасают за ненадобностью все ваши амбиции, намерения и профессионализм… Где вы незаметно, но последовательно снижаете планку своих требований и качество преподавания в целом… Увы, коллеги, но это факт…Ваше здоровье! – Ольга сделала длинный глоток, внимательно посмотрела на наши физиономии и, видимо, оставшись весьма довольной осмотром, кивнула сама себе и добавила:
– Отчасти из-за беспросветной тупости своих студентов, отчасти же из-за собственной, прогрессирующей личностной и профессиональной деформации, которая просто неизбежна в этой клоаке…– она будто специально сделала паузу, тщательно и неспешно прочищая горло, наконец, откашлявшись, добавила -…прошу прощения,…хамства, взяточничества и невежества… Ольга тяжело выдохнула и посмотрела в окно отсутствующим взглядом. Вид у неё был уставший, и не удивительно, так как трудно было вспомнить, когда она столько говорила.
Поделиться книгой: