Последняя воля

Семен зашел уверенно. Быстро поздоровался с Мишей. Поцеловал в щеку Машу и, сев рядом с Карпачевым, взял и крепко сжал его руку.

– Как дела, брат?

– Как сажа бела, – ответил Саша и улыбнулся.

Дальше началось долгое молчание с твердыми взглядами друг другу в глаза.

Аркадий приехал минут через десять после Семы. Так не планировалось. Маша вообще долго настаивала, чтобы они не пересекались во встречах, и Карпачев был с этим полностью согласен, помня о «теплых» отношения его друзей. Но видимо, судьба все-таки свела их вместе в одно время.

Аркадий зашел спокойно, как-то виновато. Махнул головой Маше, пожал руку Мишке, после чего подошел к кровати Карпачева.

Сема взглянул на него, нехотя поздоровался и, тяжело вздохнув, встал, уступая место вновь прибывшему гостю.

Аркадий сел на стул, положил свою руку на руку Александра и, так ничего не сказав, видимо, от волнения и горя, молча, сжав губы начал смотреть на него и медленно кивать головой. В глазах его собрались слезы. Говорить было тяжело.

– Ребята, – начал Карпачев, – Вы самые дорогие люди в моей жизни. Жалко, Серега не прилетел еще, но ему я отдельно все скажу. Не горюйте. Мне от этого еще тяжелее. Мы вместе прожили хорошую и интересную жизнь. Вы честные, настоящие люди, и я рад, что судьба свела меня с Вами. Любите друг друга, не ссорьтесь, помогайте, в конце концов. Как видите, я уже больше не смогу помогать Вам, так что в память обо мне держитесь друг друга хоть как-то.

В этот момент дверь комнаты открылась, и зашел Сева с Пашей.

Честно говоря, Карпачев многое хотел сказать собравшимся, но почему-то не захотел это делать при соседях, присутствие которых на этой беседе считал почему-то лишней. Нет, он вполне был рад видеть Севу, но семья – семьей, близкие друзья – близкими друзьями, а соседи – соседями.

Карпачев вздохнул и поздоровавшись за руку с пришедшими перевел разговор на другую тему.

Какое-то время поговорили о футболе, политике, жизни в Харькове и как всегда тяжелой экономике. Когда все темы для разговора были исчерпаны, и стало ясно, что пора расходиться, Карпачев сказал:

– Ребята, у меня есть последняя просьба, так сказать, воля последняя. Понимаю, просьба дурацкая, но на то она и последняя, чтобы быть дурацкой. Как похороните меня. На второй день, когда завтрак несут, не плачьте. Не надо воды этой. Принесите лучше вискарь мой любимый «Дюарс», 15 летний, и поставьте «Let it be» Битлов на телефоне. Тресните, помяните дела наши хорошие да цените друг друга и собирайтесь хоть иногда.

– Дурак ты, Саня, – сказал ему Сема, но больше ничего добавлять не стал.

Аркадий махнул головой. Миша отвернулся к окну. Маша вышла из комнаты.

– Повторяю: не реветь, виски и песня. Все марш отсюда! Через недельку заезжайте.

Сказал и улыбнулся.

– Хотя, нет. Сема, задержись.

Все вышли, Маша с Мишей пошли провожать гостей, а Семен подошел к Карпачеву и присел на стул возле кровати.

– Сем, ты же понимаешь, что это все…

– Саня…,– начал Семен.

– Подожди, не перебивай меня. Сем, присмотри за моими. Ты мужик серьезный, а они, сам понимаешь, без меня пропадут. Особенно прошу, помоги Мишке с бизнесом. Серега тот сам справится. Его ум на компьютеры заточен, нам самим с тобой да этого далеко, а вот Мишке точно с бизнесом помощь нужна будет. Ну, точно, как меня не станет, отожмет кто-то. Вокруг же одни гниды, а на тебя я могу положиться. Пообещай мне, что поможешь ему.

Семен сурово, по-мужски, посмотрел в глаза другу и ответил:

– Обещаю, Саня.

– Ладно, Семка, иди. Заскакивай на неделе.

– Обязательно, братан. Держись.

Они пожали руки, и Фаранчук ушел.

Карпачев остался один и за долгое время первый раз заплакал.

Примерно через несколько минут в комнату вернулся Миша.

– Пап, ты что плачешь?

– Да не, Миш, то я так, глаза от лекарств слезятся. Присядь.

Миша сел на стул, на котором только что сидел Семка.

– Миша, я понимаю, что тебе тоже трудно, но дослушай меня, не перебивай. Я долгое время строил свой бизнес. Было и тяжело, и прекрасно, но это дело всей моей жизни. Понятно, что Вас – мою семью – я люблю больше всего на свете, но мое дело – это, понимаешь, ну как еще один ребенок. Я вот лежу, то о вас думаю, как Вы жить без меня будете, то думаю о том, что с компанией моей будет. Миша, развивай ее. Ты все умеешь, я всему тебя научил. Ты обязательно со всем справишься. Если что, обращайся к крестному, он обещал помочь. Главное, не продавай ее. Она и тебя, и мамку, всех Вас прокормит. Хорошо?

– Пап, да хорошо, конечно. Я все сделаю, как ты говоришь.

– Ну вот и ладненько, Миш. Иди к маме. Дай чуть отдохну…

Прошло несколько дней. Боли усиливались. Карпачев уже напрямую просил давать ему болеутоляющие почаще, много спал и практически уже ни о чем не думал. Снов он своих не помнил, машинально что-то ел из ложки у Маши. Потом его часто рвало и боли усиливались.

Как-то ночью он внезапно проснулся и посмотрел в окно. Луна светила прямо в комнату и озаряла ее своим светом. Все как-то серебрилось, и было очень необыкновенно. Карпачев встал и подошел к окну. На небе было миллион звезд. Ветерок шевелил деревья в саду и водную гладь озера.

«Боже, как красиво, – подумал Карпачев, – в каком же всё-таки красивом месте я живу».

На душе было легко и спокойно, как, пожалуй, не было никогда в жизни.

«Сучья болезнь. Эх, выйти бы сейчас к озеру, пройтись. Блин, а вот возьму и пройдусь».

С этой мыслью Карпачев подошел к двери и взялся за ручку. Ну, как взялся, попытался.

Рука прошла через ручку, как через дым от костра. Карпачев повторил попытку. Попытка повторила результат. Уже аккуратнее Александр попробовал дотронуться до нее пальцами. Ничего не изменилось.

– Машааа, – позвал Карпачев жену. Однако тут же вспомнил, что Маша уже пару месяцев спит в гостевой спальне, не желая стеснять мужа.

Александр повернулся к кровати и увидел то, что надеялся не увидеть никогда…

На постели, широко раскрыв глаза и рот, свесив одну руку вниз, лежал он сам.

Тело было наполовину раскрыто, и было понятно, что последним движением Карпачев сбросил с себя одеяло на пол, так что теперь были укрыты только его таз и ноги. Само тело чуть подсвечивалось голубым, мерцающим светом. Создавалось впечатление, что Александр представляет собой огромный воздушный шар в форме человека, наполненный внутри наэлектризованным, голубым газом. Внешне это выглядело даже красиво, и на какой-то момент Карпачев даже залюбовался процессами, происходившими в его теле, забыв о сути случившегося.

Присмотревшись, он увидел, что сквозь так называемую кожу он свободно может видеть органы в своем теле, элементы скелета и тому подобное. Совместно всю картину физиологии тела он рассмотреть не мог, так как, сосредотачиваясь на каком-то отдельном органе, он переставал отчетливо видеть другие. Так, продолжая изучать свое строение, он заметил необычное явление, явно выходившее за непонятно кем предусмотренное строение тела. На некоторых органах, костях и сосудах виднелись и пульсировали разного размера черные наросты. Они производили впечатление живых организмов, таких себе слизней, присосавшихся к костям и органам. Слизни были разного размера, явно злые и агрессивные. Одни, более мелкие, отростками своего тельца ощупывали окрестности органов вокруг себя. Другие, более крупные, имели серьезную корневую систему, буквально врастая в части внутренних органов светящегося Александра. Были и такие, которые своими щупальцами пытались проникнуть в тельце иного слизня, пытаясь выжить его с охватываемой им территории. Между ними происходило что-то типа ленивого боя. Кое-где возле присосавшегося новообразования виднелись сморщенные и высыхающие остатки побежденного слизня.

– Ну, здравствуйте, саркомки,– произнес Карпачев.

Почему-то абсолютно безошибочно ему стал понятен собственный диагноз и суть увиденного. Он вспомнил острые боли в животе, в районе печени, которые в последнее время мучили так сильно, что даже мощные болеутоляющие помогали слабо. И тут же разглядел пузатый дышащий гриб, охвативший участок печени и раскинувший корни по всему органу. Вокруг него ссохлось около дюжины более мелких, явно не выдержавших конкуренцию. Сосуды и кости ног покрывало множество мелких созданий, которые липли друг к другу как жуки-солдатики весной, впитываясь в тело и выпивая из него последние соки.

Странно, но Карпачев не испытывал ни боли, ни страха, только какое-то любопытство и, пожалуй, злорадство.

– Ну что, твари,– продолжал беседу с муравейником в своем теле Карпачев, – недолго вам еще кровушку из меня пить, скоро присоединитесь ко мне.

«Налюбовавшись» своим видом, Карпачев задумался, и его посетила необычная мысль. Он протянул руку и попытался сквозь тело своим новым пальцем прикоснуться к одному из слизней. Но в тот момент, когда Александр сделал это, сразу ощутил первую за эту ночь боль, да такую, какой раньше не испытывал даже во время самых сильных приступов болезни. Осознание мгновенно нарисовало картину в мыслях Карпачева о том, что его палец залило огнём, который проник внутрь через отверстия от вбитых гвоздей.

Точнее не передашь.

Александр резко отдернул руку и по привычке запихнул палец в рот, хотя это не помогло ничем. Боль держалась некоторое время, но постепенно ушла, оставив небольшое чувство присутствия на пальце.

В свою очередь создание в теле Карпачова тоже ощутило боль. Оно нервно задрыгалось, затем несколько раз сильно раздулось, при этом увеличиваясь почти в три раза, а затем сдувалось, уменьшаясь до минимальных размеров. В итоге создание замерло и съежилось.

«Умерло, что ли», – подумал Карпачев – «Эх, жаль, что я раньше так выходить из тела не мог, глядишь, всех бы и передушил. Однако когда он подумал о том, чтобы вновь прикоснуться к своему лежащему телу, сознание, помня боль от предыдущего прикосновения, четко дало понять, что повторить это Карпачев просто не сможет.

В раздумьях над происходящим и созерцая свое тело, Карпачев, видимо, провел достаточно большое количество времени. За окном посветлело, запели птицы, и Александр, оставив свое занятие, вновь подошел к окну.

За окном его ждал, в общем-то, привычный пейзаж.

Любимый пруд, любимая беседка. Яблоня, посаженная лет пять назад, так и не родившая ни разу. Прочие элементы быта двора. Небо было ясным и безоблачным. Погода обещала быть хорошей и радостной. От того, что Карпачев видел вокруг себя каждый день, теперь отличалось только одно необъяснимое обстоятельство.

Далеко, в районе соседнего поселка Рябиновки, примерно с правой его окраины, в небо поднимался четкий прямой столб света. Свет был ярко белым и держался около минуты, после чего постепенно, довольно быстро стал исчезать снизу-вверх и в итоге пропал. Осмотревшись вокруг и, в общем-то, присмотревшись, Карпачев увидел еще несколько подобных лучей, но более тусклых и мелких. Они то там, то сям возникали, то из пруда, то из леса, но быстро сворачивались и пропадали.

«Любопытно, что это?» – подумал Александр, но мысли его были прерваны открывающейся в спальню дверью.

Карпачев повернулся.

В комнату вошла Маша. Увидев мужа, лежащего на кровати, она моментально все поняла и дико закричала.

– Саша! Сашенька! Милый мой! Нет, ну нееееет!

И начало громко навзрыд рыдать. Карпачев захотел подойти к жене и обнять ее. Чувство, родившееся в нем, заставляло его разрыдаться самого, но почему-то этого не происходило.

Обнять Машу не удалось.

Боль от прикосновения к ее телу была просто невыносимой.

Однако, подойдя к Маше, Александр заметил то, что раньше при свете дня не разглядел.

Машино тело напоминало его самого, лежавшего на кровати, такой же воздушный шар, но светилось оно не голубым, а нежно золотистым светом. От увиденного Карпачев замер на месте и начал рассматривать тело Маши. Как и в случае со своими органами, рассмотреть он мог только один за раз. Одежда при этом просвечивалась как клеенка, и узоры на домашнем платье Маши были похожи на рекламный принт прозрачного пакета в супермаркете.

Вот на правом глазу расположился еле заметный паучок. Вообще не похожий на слизней в теле Карпачова. Паучок раскинул еле видные ножки-паутинки и шевелил ими, щекоча поверхность органа.

Карпачев вспомнил, как совсем недавно, в беседе с Машей, та говорила ему о том, что стала видеть правым глазом хуже, чем левым. Саша еще тогда посоветовал жене обратиться к окулисту.

Больше никаких особых новообразований в теле у супруги Карпачев не заметил. Кое-где в золотистых суставах он увидел черные камни солей, а на мизинце и безымянном пальце левой ноги заметил зеленоватую плесень. Когда-то Маша говорила ему о том, что в сырую погоду у нее болят пальцы на левой ноге…

Наблюдая за рыдающей Машей, Карпачев наконец-то четко осознал, что больше никогда не сможет прикоснуться к ней и обнять. Что больше не сможет обнять никого.

Что он умер.

– Машенька, – тихо произнес он.

Маша продолжала рыдать и мужа не услышала.

– Машуля, – более громко повторил он.

Реакция продолжала быть неизменной.

– Машааа!– закричал Карпачев и попытался схватить жену за плечи.

Вновь жуткая боль в руках. Вновь отсутствие реакции у Маши, как на голос, так и на прикосновение.

«Я призрак,– подумал Карпачев, – я чертов дух. И что же мне теперь делать?»

Так Александр и продолжал стоять возле Маши, которая бесконечно жалобно рыдала и за что-то постоянно просила прощения у него.

Видимо, когда закончились слезы, Маша встала с колен и отошла от кровати мужа. Сделала несколько шагов к креслу и рухнула в него. Затем, достав из кармана мобилку, набрала номер.

– Миша! Папы больше нет…

Затем помолчав некоторое время, видимо, ожидая ответа и услышав его, сказала:

– Приезжай скорее, я не могу…

Затем она бросила на пол телефон, закрыла ладонями лицо и вновь начала плакать.

Сын прибежал из своего дома через несколько минут. Войдя в комнату, он подошел к телу отца, сел на стул и горестно тихо заплакал.

Карпачев подошел к сыну и с любовью посмотрел на него. Тело Миши светилось золотым, как и Машино, ну может, было чуть более светлое, хотя это могло и показаться. Карпачев тщательно осмотрел его, но ничего подозрительного или инородного не увидел. Единственное, что нарушало мерцающую золотизну тела, была трещина в кости правой ноги Миши, которая, видимо, осталась у него в месте детского перелома, который тот получил в результате падения с дерева. В этом месте, вокруг кости, вился розоватый ручеек. И все.

Миша встал. Подошел к матери. Обнял ее. Некоторое время они плакали вдвоем. Потом Миша достал свой айфон, набрал номер и долго ждал ответа.

– Приезжай, Серега. Папа умер,– единственное, что он сказал.

Потом он что-то долго слушал от Сергея. Положив трубку, Миша сказал:

– У него завтра подписание какого-то контракта. Сказал, закончит и прилетит. Хоронить-то когда будем? В милицию надо вообще-то позвонить и врачам. Дяде Семе позвонить еще надо, да и вообще всем. Мам, ты посиди, я сам все организую.

Серега вышел из комнаты, а Маша продолжала сидеть в кресле и смотреть на тело Карпачова, периодически начиная плакать.

Примерно через полчаса в комнату зашла Люба, жена Севы. Зайдя, она не стала подходить к покойному, а сразу подошла к вставшей с кресла Маше и обняла ее.

– Господи, Машенька, какое горе, какое горе!

И они вместе заплакали.

Тело Любы светилось золотым, но почти на всех ее суставах, особенно пальцах рук и коленях, каждая косточка была покрыта красноватым мхом. Мох шевелился и дышал.

Об артрите соседки Карпачев знал давно, но только сейчас понял, как это выглядит на самом деле.