Гранд Опера́

– Уменьшительно-ласкательные.

– Можно будет не приходить.

– Я вышлю приглашение и вы подумаете.

– Нецензурные выражения.

– Я вам перезвоню и вы скажите, придёте вы или нет»

И компетенций и запретов было по десять: чтобы одно можно было пересчитать по пальцам рук, а другое по пальцам ног. Я уже тогда догадывался, что меня ожидает множество подобного бреда. Офис – это цирк без репертуара.

Нас учили правильно задавать вопросы, как будто сами мы не умели их задавать. Нас учили правильно отвечать на них, будто до этого мы понятия не имели, что означают ответы. Каждый почувствовал бы себя младенцев в колыбели, который только учится ходить.

После первого дня обучения, я впервые вернулся домой и упал на кровать не потому, что слишком много развлекался, а потому что работы было не по силам много. Я отсидел свою любимую часть тела, что мне ещё долго не удавалось привести её в порядок. Я закричал:

– Кто-нибудь, убейте меня.

На второй день, мы точно так же страдали непойми чем, стараясь сделать хоть что-нибудь. Мы разбирали по кусочкам скрипты холодного обзвона и поочерёдно читали его друг другу, приглашая на то или иное мероприятие. Так прошло ещё четыре часа. Вернувшись домой, я закричал так же, как и в первый раз:

– Ну, пожалуйста, кто-нибудь, убейте меня.

Жизнь только начинала приходить в норму и болела сильнее, чем зубы, когда те только начинают прорезаться. А затем, настал экзамен. Я ели смог его сдать. И всё же, со мной заключили договор и взяли на работу, сказав приходить завтра. Всё-таки, я им подошел. Хотя, по большому счёту, им подошел бы любой.

Когда я пришел на назначенное время в свой первый рабочий день, то оказалось, что у Эльмиры – моего супер босса – дел было выше крыши. И что она не может уделить мне времени больше, чем того оказалось необходимо, чтобы сплавить меня другому тренеру, у которой работы было ещё больше, но времени достаточно, чтобы отправить меня к уже опытному оператору на стажировку. Так я летал со стороны в сторону, пока не пристал к молодой девушке – студентки технического университета, подрабатывающей здесь. Ей поручили показать мне, как работать с программой и оформлять согласие. И самое главное: доверили ей обучить меня всему, что она сама узнала за два месяца работы здесь.

Знаний было немного. Теоретические навыки, добытые путём отсиженной задницы, у меня уже были. Оставалась только самая главная часть: звонки и разговор с живыми людьми. Чтобы освоиться и с этим, у меня ушло не меньше часа. Действительно, будто заново учился разговаривать с людьми.

Компания «Гранд» занималась тем, что сотрудничала с другими компаниями, занимавшимися производством. Сам «Гранд» занимался рекламой. Его главный офис находился в Польше, где-то в лабиринтах Кракова. Компания имела свои офисы более чем в восьмидесяти городах в двадцати странах по всему миру от Каракаса до Новосибирска. «Гранд» занимался тем, что в разных городах проводил бесплатные мероприятия, целью которых была реклама продукции компаний-партнёров. За это «Гранд» получал суммы, размеры которых трудно было вообразить. Реклама – дело дорогое. А сами колл-центры – обзванивали жителей городов, в которых проводилось мероприятие и приглашали их на него, высылая по почте пригласительные. Всё довольно просто и совсем не противозаконно – на правах рекламы.

Тот офис «Гранда», в который я имел неосторожность завербоваться – занимался двумя компаниями-партнёрами: производителями мебели и специалистами в области инвентаря для тяжёлой атлетики. Впервые в жизни: я целый день думал, чем важна для людей мебель и тяжёлая атлетика; а ведь они, без всяких сомнений – нужны всем и каждому!

Работа оператора колл-центра (или просто опера, с обязательным ударением на второй слог) заключалась в том, что бы обзванивать людей и приглашать их на мероприятия, в ходе которых им будет представлена продукция фирмы, а после этого каждый участник получит гарантированный бесплатный подарок. И само мероприятие – никого ни к чему не обязывает – просто предлагает, информирует и ничего не требует. Всё довольно просто. И тут начинаются трудности.

Наш офис работал с городами страны, с которой наша любимая родина находилась в неофициальном положении войны. С нашей стороны – никакой враждебности к этим людям не было (я говорю только про оперов), а с их стороны – она имело место быть. Поэтому ни в коем случае нельзя было говорить, откуда идёт звонок. Если возникал такой вопрос, то отвечать нужно было, что звоним мы из нашего главного офиса, что находится в городе Москва. Это была ложь во имя блага – война не должна мешать людям честно зарабатывать деньги на рекламе мебели и штанг.

Они ничего не должны были знать о нас.Им и не нужно было. Мы звонили им и приглашали. Они соглашались и тогда мы записывали согласие; или отказывались – в таком случае, мы записывали отказ. На этом наше дело и кончалось.

Войдя в программу колл-центра на компьютере, нам выдавалась вся информация о фирме, о подарках, о мероприятии, о месте и времени проведения. По неизвестной никому из рядовых операторов схеме, наш компьютер выбирает номер телефона из числа жителей заданного региона; к примеру: город Александров, Ростовская область. Затем, происходит соединение опера и случайного номера. И начинается разговор – всё просто. Иногда, программа ошибалась и дозванивались мы до тех, кто жил далеко от выбранного региона. Тогда, нужно было записать ошибку. Номера телефонов сохраняются только в виде данных, из которых вскоре можно составить статистику отказов, ошибок и согласий.

Впрочем, это уже не наша работа.

Кто бы мог подумать, что с самого начала меня ждал успех. Ведь по прихоти бездушной программы, мы с моей наставницей приглашали людей на мероприятие в ненавистном для всех оперов ночном кошмаре – городе Оренбурге – рекордсмене в области отказов: грубых, простых, случайных и тяжёлых. Да, отказы тоже делятся на категории. Если в Оренбурге удаётся уговорить хоть одного человека из двадцати пойти на бесплатное мероприятие, после которого он получит подарок – то опер может собой гордиться. Остальные девятнадцать – бросают трубку уже на пятой-шестой секунде разговора. В среднем, у опера есть восемь секунд, чтобы заинтересовать собеседника. Так вот: в Оренбурге всё намного хуже. Моя наставница полчаса пыталась выбить хоть одно согласие из жителей этого странного города, попутно рассказывая мне все тонкости работы с программой и тасканием с отказами. Затем, я попросил её дать мне наушники и попробовать самому.

– Бери, но вряд ли у тебя что-нибудь выйдет с этим городом.

Это был мой первый звонок и разговор с самыми суровыми представителями русского мира. И это был мой первый раз, когда я оформил согласие.

Моя наставница похлопала меня по плечу.

– Молодец, что хоть не научился у меня принимать отказы, а добиваться согласия. Хороший из тебя выйдет опер – отличное начало.

Затем, она достала из пачки сигарету, позвала тренера. Сказала, что я готов и ушла вместе с другими членами своей команды в единственное место, где опера не горят желаниями убивать людей и ломать офисную аппаратуру.

Мне выдали наушники, которые отныне носили моё имя и номер моей команды; выдали рабочее место и пароль от моего аккаунта в программе колл-центра. Программа сама подсчитывала количество часов, по которым я получал зарплату. Для этого и нужен был аккаунт.

Дальше мне стало ясно, что дав мне вкусить успеха, удача полностью забыла о моём существовании. За три часа работы, мне чудом удалось получить ещё два согласия. Конечно, я мог обвинить во всём неудачу, проклятый Оренбург, недалёких и подозрительных гостей, которые кидают дротики от дартса в портреты неизвестных оперов, так и ждущих, чтобы обвинить их во всех своих бедах; мог обвинить наушники, которые сломались прямо посреди разговора и мне пришлось идти за новыми… При желании, любой опер может обвинить кого-угодно и что-угодно в своей неудаче. Но как бы я ни злился на судьбу за таких несговорчивых и скучных собеседников – мне всё равно было понятно, что неудачник здесь только я, а не они.

На своём первом перерыве, я чуть не падал на пол с чашкой растворимого кофе в руках. Но чудом устояв на ногах, я стал медленно потягивать сладко-горький кипяток. Только на середине кружки я стал осознавать, что происходит вокруг меня. А именно: вся кухня была забита молодыми девушками – старшеклассницами или студентками – которые активно между собой что-то обсуждали; и в их голосе не было ни капли скорби о малом количестве согласий или усталости. Как же мне хотелось быть одним из них. На мою долю оставалось лишь думать: куда же я попал?!

Но раздумывать над этим мне, к счастью, не дали. Перерыв закончился. В кухню влетела Эльмира и начала своё:

– Раз! Два! Три!..

И всех как пулей смыло обратно за свои рабочие места.

– А ты, – она указала на меня, – у тебя есть ещё две минуты. Советую не терять их зря.

Я, конечно же, потерял. И вернулся обратно в свою тесную клетку, ограждённую границами минимального свободного пространства.

Дальше я стал машиной: позвонил, пригласил, принял отказ. И так до конца рабочего дня. Когда я вернулся домой: я упал на кровать и прокричал в подушку:

– Кто-нибудь, пристрелите меня…

На следующий день, за первые два часа я записал десять согласий – в пять раз больше, чем вчера. Девушка, которая в тот день сидела рядом со мной – была девятиклассницей, которая работала здесь больше месяца.

– В свой первый день, – она откинулась на стуле и улыбнулась мне, – за десять часов мне удалось сделать всего два согласия – это ещё хуже, чем было у тебя. Мне пришлось сменить пять компьютеров – «Гранд», как ты видишь, не очень заботиться об их рабочем состоянии. Я бегала то по всему офису, то по разным уголкам России – и везде натыкалась на сплошные трудности и отказы. Я думала, что так будет всегда.

Я заглянул за перегородку между нами и посмотрел на количество сделанных ею согласий за день.

– На следующий день, мне уже удалось сделать четырнадцать.

Она пришла на час раньше меня. У неё было двадцать согласий.

Затем, у меня отрубило интернет и ещё минут десять мне пришлось провести под столом в поисках кабеля. А после, у меня снова сломались наушники. Затем, я снова попал в какой-то дремучий русский городишко, в котором непонятно с чего вообще устраивать какие-либо мероприятия – ни мне не понятно, ни самим жителям города. И снова: отказ, отказ, отказ… Вход же бесплатный! И после мероприятия, которое вас ни к чему не обязывает, вы получите гарантированные подарки! Люди, что не так?!

Я пришел домой с двенадцатью согласиями в голове. Мне не хотелось ни с кем говорить; ни о чём думать. Я просто лежал на кровати и сочинял новую мантру:

– Пристрелите меня, пристрелите…

И так целую неделю: я приходил домой, ложился на кровать и засыпал с одной только мыслью в голове. Работа занимает всё время – о ней невозможно забыть. И дни становятся такими долгими – и так быстро уносятся одни за другим прочь.

Однажды, сильные офиса сего увидели, как страдают мелкие и жалкие их рабы-опера. Потому, порешали они, сговорившись меж собой, что настал час перемен в офисе сем.

Тренера отозвали нас со своих рабочих мест и позвали на общее собрание. Там они сказали нам, что работать и жить отныне будет веселее. Каждую неделю будет проводить морской бой между командами. Каждый, кто сделает одно согласие – будет иметь право выстрела. Он скажет, по какой клетке бить. И если ему удастся сделать это, то в подарок он получит шоколадный батончик – за одно попадание.

Чего только эти бедные офисные опера не выдумают, чтобы избавиться от скуки?!

Так же, каждую неделю будет проводиться так называемый «энерджи»: на весь офис на полную громкость включается музыка, стулья у оперов изымаются. И каждый должен будет в танце делать согласия. Кто не танцует – проиграл. Кто собрал мало согласий – проиграл. И лишь рекордсмен – победит.

Энерджи будет устраиваться каждую неделю. Призом победителю будет ящик кока-колы на десять литров. Но раз в месяц, вечером, когда все несовершеннолетние опера покидают офис, будет разыгрываться ящик пива – пятнадцать литров, тридцать банок. И ради такого приза я готов был раз в месяц не только делать согласия в танце – я готов был стоять на голове и уговаривать людей прийти на мероприятие.

Каждую неделю я участвовал в энерджи – два раза мне даже удалось победить. В доме как раз заканчивалось моющее средство. Но я ждал с нетерпением вечерней битвы оперов за ящик пива. И когда оно наставало – программа, как назло, отправила меня куда подальше – до самого Оренбурга – и я оказался последним.

Я спал. И видел сны о том, как приглашаю президента посетить совершенно бесплатное мероприятие, посвящённое тяжёлой атлетике, а если он придёт со своей женой – то получит президентский подарок. Отдохните от выборов, приходите тестировать мебель. Вы сможете сами убедиться в её первоклассном качестве, да-да, господин президент. Я приводил аргумент за аргументом. Он угрожал мне; говорил мне, что бы я не тратил ни его, ни своё время впустую. Но я не сдавался.

И затем, я просыпался. Это происходило в тот самый момент, когда президент должен был послать по моему следу наёмных убийц; или же дать мне свой адрес и подтвердить своё согласие. Я стал тем же, чем была моя работа.

Месяц я готовился к новому энерджи. Я просыпался, шел на работу, приходил, выпивал, засыпал и считал с закрытыми глазами не овец, а согласия. Мне не столько нужно было это пиво, сколько нужна была победа. И наконец, когда настало время, когда на весь офис заиграла громко музыка и мне пришлось встать со стула, чтобы начать танцевать, при этом делать согласия – я побил все свои прежние рекорды и сделал девять согласий за час. За день всего: тридцать восемь. Это был триумф. Ни один опер из моей команды столько сделать не смог. Как раз в этот же день я должен был забрать свою зарплату.

С пачкой денег и ящиком пива в руках, я сказал своему тренеру, что завтра на работу не приду. И послезавтра тоже. И ещё несколько дней.

– Ты же знаешь, что должен меня предупреждать об этом хотя бы за несколько дней, если у тебя нет уважительной причины. И как мне тебя отпустить?!

– Знаю, – кивнул я, – но у меня есть уважительная причина. И не одна.

– Что ещё за причины?

– Я буду болен.

– И чем же это?

– Счастьем.

Она тяжело вздохнула.

– Не думай, что ты первый у меня такой счастливчик. Ладно. Хорошо. Но только возвращайся потом живым – такие опера как ты нужны мне. Они – сокровище моей команды. И я не позволю им умереть так легко.

– Разве я так важен?

– А ты знаешь, что благодаря таким как ты, наша команда стала второй лучшей в стране? Наш средний показатель: три и четырнадцать в час. А показатель лучшей команды «Гранда» – три и сорок восемь в час. Раньше, я и представить не могла, что мы на такое способны, ведь у нас в команде есть и новички, для которых одно согласие в час – большая радость. Поэтому, постарайся не умереть от этого твоего «счастья»; и вернуться обратно.

– Не волнуйтесь. Уж я-то – постараюсь.

Раньше: у меня был только мой голос. Теперь: у меня есть ящик пива, «котлета» и первая в жизни уважительная причина устроить вакханалию на славу.

Я снова встретился со всеми своими старыми друзьями. Я сказал им, что у меня «котлета» + ящик пива. Через час, даже самые несговорчивые были у меня дома. Многие из них пришли за долгами; но меня это нисколько не смущало. Я – был на высоте.

Мы собрались вечером, чтобы выпить всё пиво и вспомнить старые времена. Пиво, само собой, было далеко не единственным пунктом в нашей винной карте. Часа два мы сидели мирно. Зато каким было это время: ведь когда ещё взрослому человеку удастся сердечно поговорить о том, что было и о том, что будет?! И услышать на всё ответы таких же взрослых, уважаемых людей. Но всему этому суждено было продлиться недолго. Когда мы стали достаточно пьяными, а значит, откровенно честными – мы вышли на улицу.

Изначально, в наши планы входило просто весело и задушевно провести время – и ничего больше. Но стоило только нашим носам отведать свежего воздуха, смешанного пополам с угарным газом – всем нам без слов стала ясна наша истинная цель. А именно: не вредить никому; одновременно с этим, навредить всем. Мы не держали личного зла ни на кого. Мы были злы на всех; на всех, кроме друг друга.

Без лишних слов, мы решили украсть и продать фонарь; и забор неподалёку от моего дома, ограждавший путь на забытый всеми, кроме последних хроников, пустырь.

Сначала один подымался в перчатках на самую вершину фонарного столба – хорошо, что они недостаточно высокие, что после падения с них не будет серьёзных последствий. С помощью ножа, острого, как чувство юмора Господа, он перерезает все кабели и вынимает лампочку из фонаря. Обычно, после этого вся улица остаётся без внешнего освещения. Затем, минут через пять, массивными ударами кувалд нам удавалось свалить фонарный столб на землю. А затем: мы собирали все провода, до которых только могли дотянуться.

Мы знали: даже услышав грохот падающего фонаря и обнаружив исчезновение света по всей улице – полицейские нашего района всё равно заявятся не скоро. В худшем случае: они приедут на чей-нибудь вызов. Но вероятность этого была крайне мала. Весь город давно махнул рукой на наш район. И мы могли делать здесь, что угодно: к примеру, украсть фонарь. Не потому что нам нужны были деньги, которые мы получим, сдавая провода. Просто: нам нужно было избавиться от скуки.

Дальше: пришло время забора. Для чего вообще он здесь стоит?! Чтобы никто не мог что-нибудь за ним украсть?! Но там ничего не было! А если бы и было, то всё равно – нам нужен был именно забор. Вандализм во имя самого вандализма. Мы просто разбросали его по зубочкам, украли и продали. В самом процессе продажи частей от фонаря и забора я не участвовал. Догадывался, что поставить их было в десять раз дороже, чем продать. Но какие-то деньги всё равно от этого были. К тому времени – я уже был мертвецки пьян – куда сильнее, чем кто-либо из моих друзей.

Как мне рассказывали позднее, я вёл себя, как последняя скотина. Моим друзьям пришлось меня вырубить, чтобы я всё не испортил; и отнести меня в тихое место, где смог бы прийти в себя и снова начать нормальную жизнь. Я не злюсь на них. Мне просто было плохо.

О том, чем занимались всю ночь я узнал только через несколько дней – от своего лучшего друга, который позвонил мне и зашел отдать мою долю с продажи проводов, забора и металла.

– Отдай их, – прошипел я, – каким-нибудь бедным.

Так и сказал.

– Ладно, – пожал он плечами.

Я нашел в себе силы встать и подойти к плите. Я сварил ему и себе кофе. Теперь, я умел готовить его лучше, чем раньше. Я поставил чашку перед ним и сказал:

– Знаешь, всё же, лучше оставь деньги мне.

– Хорошо, – добавляя две ложку мёда в кофе, кивнул он, – как скажешь.

Он добавил:

– В любом случае: ты и бедные – между вами нет никакой разницы. Денег здесь всё равно не много. Свою долю я уже потратил.

– И на что?

– Купил флешку.

– Ясно. И стоило оно того?

– Не знаю. Ты мне скажи.

Он ушел, оставив чашку наполовину полной.

Свой маленький отпуск я провёл в постели, с температурой лба близкой к извергающемуся вулкану. Я пытался вспомнить всё, что происходило со мной в ту ночь и до неё. Но каждый раз я натыкался на перегородку в памяти, лишавшей меня сил и клонившей в сон. Восемнадцать часов я спал и шесть готовился ко сну.

Так прошло несколько дней. Я выздоровел. Сказал себе, что никогда больше не встречусь по своему желанию со своими друзьями. А затем, пошел на работу.

По непонятным мне самому причинам (назовём их удачей) мне удалось собрать невообразимое количество согласий в те дни, когда я боролся за сундук мертвеца. Но после отпуска, у меня не осталось и капли былого везения. Первый день после моего возвращения – был худшим днём. А все последующие – не лучше.

Если спортсмен долго не поддерживает свою форму – он теряет навыки, которых он добился с таким трудом. И за один день прогула – ему приходится отрабатывать три. С физиологической точки зрения, это легко объяснить. Но этот закон не может и не должен работать с операми. Ведь звонить людям и предлагать (умолять) прийти на мероприятие – это вовсе не спорт, в котором можно развить свои умения.

Восемьдесят процентов здесь зависят от удачи; и лишь двадцать от самого опера, если он заведомо всё не испортил. Интонация, порядок слов, улыбка в голосе – всё это нужно для того, чтобы напугать человека так, чтобы он не бросил трубку на первой секунде. А дальше – как повезёт. Мелкие и дешёвые трюки – настолько незначительны в разговоре с большинством людей, что ни один уважающий себя статистик не стал бы брать их в расчёт.

И, тем не менее, простой удачей невозможно объяснить тот факт, что одни получают всё, а другие ничего; что одни опера хватают согласия с неба, а другие откапывают жалкие их крохи в грязи. Может, дело в харизме? Но мы ведь не видим того, с кем говорить. А значит известная всему человечеству магия, опять-таки, бесполезна.

Может быть, секрет хорошего опера кроется в том, что он не тратит зря времени на заранее безнадёжных собеседников и работает только с теми, кто, как ему кажется, сами готовы прийти? Мне уже удавалось говорить с такими людьми, которым только скажи про халяву, так и лишний раз уговаривать не нужно. Но таких очень мало. Почти все – отравлены подозрительностью, которую опера ненавидят больше, чем проклятый Оренбург.

Согласный человек – скорее, исключение из правил, ради которого мы все здесь и собрались. Иногда, трубку бросают сразу же, не успев даже договорить до конца слова «Здравствуйте». И что в таком случае делать оператору? Даже величайший в мире манипулятор и гипнотизёр не смог бы уговорить того, кто заранее отказывается слушать. И какими средствами рядовой опер может обратить на себя внимание собеседника, не нарушая при это этикета официально-делового разговора – ведь нарушение этики карается серьёзным, с точки зрения нашей зарплаты, штрафом.

Я устал. Мне нужно передохнуть. Мой язык отваливается на части – одна и та же речь каждый раз. Ах, эта симфония автоответчиков и голосовых ящиков! «Оставьте своё сообщение после сигнала». После этого, нужно сразу нажимать кнопку: «Не отвечает». Но каждый раз, я задерживался на этой ноте: «…после сигнала». Никогда я и представить не мог, какое невиданное наслаждение приносит молчание и тишина. А затем снова: «Дзынь-дзынь-дзынь» – самая привычная и ненавистная мне музыка на этой Земле.