Из страниц чужой реальности

– Слышал от тётушки Катрин, что Владимир Владимирович стесняется своего зятя, потому не позвал дальних родственников, – шептал длинноносый молодой человек лет девятнадцати Георгию. – Ты веришь в это, Жорж?

– Отчего бы нет? Конечно, верю. Лев странный. Крайняя наша встреча значилась в начале месяца. Тогда он находился под великим впечатлением от немецкой книжки, написанной годами двадцатью ранее (увольте от упоминания автора – отец может услышать). Представьте, сравнивая себя с многострадальным Вертером, Лев переложил пистолет на письменный стол, поближе к себе (вероятно, предвидит, что кузина Юлия будет не в силах забыть нашего кузена. Помните, как полтора-два года назад, при пособничестве Михаила Владимировича и втихаря от его вернувшегося с войны брата, Николай и Юлия читали у озера «Новую Элоизу», любимый роман, кстати сказать, тётушки Марины?). А «Страдания» – редкостная литературная дрянь (сам я, признаться, и первой страницы не открывал, но оную оценку дал мой приятель из Петербурга. Какие могут быть сомнения?). Поведение жениха кузины, уже видящего себя её несчастным, пусть и влюблённым, мужем, и впрямь настораживает. Что скажешь, Константин? – Георгий повернулся к третьему в их компании: высокому статному мужчине около двадцати пяти лет.

– Я не согласен с Платоном. Думаю, у Владимира Владимировича был на это иной взгляд: лучше дать достойное приданное, чем достойный званый обед. Касательно тётушки Катрин, то, считаю, её бы (даже если бы и устраивали торжество) всё равно не позвали. Если бы и позвали, то она бы наверняка не пришла. Разве появится оскорблённая мать сурово отвергнутого Николая на свадьбе кузины Юлии?

Платон поддержал рассуждение Константина:

– Слышал, отец поддерживает решение Владимира Владимировича о нашем кузене…

К счастью жениха, непрекращающийся поток сплетен он не слышал, так как был полностью погружён в свои мысли – у него имелось собственное мнение о несостоявшемся банкете:

«Хоть что-то радует. Нет «семейных» посиделок – нет нужды ни с кем общаться, поедем сразу домой… чёрт. Лучше бы общался, – Лев приложил ладонь ко лбу, как бы измеряя температуру. – Может, получится перенести?».

Он до последнего верил в потустороннюю помощь, способную избавить его от свадьбы – первой, но нежеланной настолько, что это не поддавалось никакому сравнению.

Мужчине на секунду почудилось, что время перестало течь, чему он, конечно, был бы очень рад. Счастье длилось недолго, так как вскоре прибыла карета, из которой нехотя вышла Юлия с девушками, держащими подол платья и фату, и мальчиком лет десяти, Лев понял, что теперь точно обречён на духовную погибель – совместная жизнь с родственницей (пусть и очень дальней) казалась аморальной. За девушкой – из другой кареты – вышли её родители и Софья Александровна.

«Где же этот толстый хохмач?» – жених искал глазами дядю будущей жены, но, решив, что, будь он здесь, его было бы видно издалека, перестал.

Михаил Владимирович не приехал.

Алексей Матвеевич и его сыновья радостно поприветствовали прибывших, а Лев едва смог выдавить из себя «добрый вечер», впрочем, как и Юлия – они оба старались не смотреть друг на друга.

– Пора, мой ангел, – произнесла ласковым голосом прослезившаяся Марина. Невеста вздрогнула.

«Из уст Николая ей эти слова нравились куда больше» – Лев чуть поднял голову – он видел в этом способ ослабить беспокойство. Он случайно встретился взглядом с будущим тестем, покачивающим тростью. В глазах этого нахмуренного человека Лев прочитал столько тоски и горечи, что ему стало жаль Владимира – грозного и хладнокровного военного. По подавленным (или полностью безразличным, как в случае с сыновьями Алексея Матвеевича) лицам присутствующих Льву стало очевидно, что действительно желавших свадьбы здесь не было.

– Маменька, папенька, вы не идёте со мной? – Юлия ухватилась обеими руками за недлинные пальцы матери.

– Нет, милая, не положено родителям идти на венчание, – Марина ласково погладила щеку дочери. – Мы, кажется, это обсуждали.

– А Вы, тётушка? – девушка с надеждой оглядывалась по сторонам, ища кого-то.

– Юлия, крёстным родителям тоже нельзя, – Софья усмешливо улыбнулась. – С тобой будет Лидия – твой поручитель, – она помахала немолодой, но красивой полной женщине.

– Прости меня, доченька… – к Юлии осторожно подошёл отец и поцеловал её в макушку. Она ошарашено посмотрела на Владимира, не ожидая от него чего-то подобного. – У меня не было другого выбора, – Юлия непонимающе глядела на родителя.

«Здорово, меня ни во что не ставят» – Лев почувствовал на своём плече тяжёлую руку.

– Мы сильно задерживаем батюшку Иоанна, – Алексей Матвеевич, похлопав Льва по плечу, обратился ко всем.

– Любви вам, дети мои, – Марина и Владимир трижды перекрестили побледневших брачующихся.

***

Священник взял с алтаря кольцо. Надев его на безымянный палец жениха, он трижды повторил крёстное знамение:

– Обручается раб Божий Лев рабе Божией Иулии во имя Отца и Сына, и Святого Духа.

Батюшка надел второе кольцо на трясущуюся руку невесты.

– Обручается раба Божия Иулия рабу Божиему Льву во имя Отца и Сына, и Святого Духа.

Юлия и Лев встали друг к другу лицом; девушка смотрела с абсолютной ненавистью на редко дышащего жениха с широко распахнутыми глазами – в них был только животный испуг, ничего больше.

«Нужно обменяться кольцами… три раза… Господи, зачем я это делаю? Я же просто могу убежать! Точно, убежать! Почему я не бегу? Нельзя… от этого пострадаю не только я – Юлия будет опозорена. Боже, помоги!»

Дрожащими пальцами молодожёны обменялись украшениями, чуть не упавшими на мозаичные плиты храма.

– Имаши ли произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию Иулию, юже зде пред тобою видиши?

«Нет, нет, нет! Единственное, что я сейчас желаю – оказаться рядом с Инной в нашей маленькой квартире» – но, понимая, что желание неисполнимо, Лев ответил: – Имам, честный отче.

– Не обещался ли еси иной невесте?

      «Если не считать Ярославу в начальной школе, то, наверное…» – мужчина затаил дыхание. – Не обещался, честный отче.

– Имаши ли произволение благое и непринужденное, и твердую мысль, пояти себе в мужи сего Льва, егоже зде пред тобою видиши?

Юлия молчала; она хотела дотронуться до своих пальцев, но одёрнула себя – церковь не лучшее место для открытого проявления нервов. Батюшка терпеливо ждал ответ.

– Имам, честный отче, – в отблеске свечей Льву показалось, что по щекам невесты текут слёзы. Что, впрочем, так и было.

– Не обещалась ли еси иному мужу?

«Скажи правду, и мы оба освободимся. Ну же!»

– Не обещалась, честный отче, – Юлия опустила голову, чтобы священник не увидел её состояния.

«Что ты делаешь?! Что ты творишь?!» – мужчине не хватало воздуха, он весь вспотел. Сил хватило лишь на поцелуй образа Спасителя.

– Венчается раб Божий Лев рабе Божией Иулии во имя Отца и Сына, и Святого Духа.

Юлия была на грани того, чтобы свалиться с ног – она едва смогла приложиться к иконе.

– Венчается раба Божия Иулия рабу Божиему Льву во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Господи, Боже наш! Славою и честью венчай их! – батюшка повторил эту фразу три раза, перекрестив венчающихся.

«Всё, я женат. Пути назад нет. Мало того, что я попал в восемнадцатый век к своим пассивно-агрессивным родственникам, так ещё на одном из них женился. Я ничего не попробовал, чтобы исправить своё положение. Абсолютно ничего. Я даже не попытался объясниться. Но что бы это изменило? Меня бы отправили лечиться. А что дальше? Что я уже натворил? Что уже успел изменить? Боже, только бы не сделать ничего, что лишит жизни мою милую Инну! Господи, помоги!»

IV

Они стояли лицом к лицу в тёмной комнате, освещаемой только приглушённым лунным светом из слегка приоткрытого окна. Редкое, но горячее дыхание друг друга обжигало обоих, вызывая мелкую дрожь на руках. Никто не спешил делать шаг вперёд: два человека замерли на одном месте, вжимаясь ногами в холодный пол. Сердце безжалостно стучало и у него, и у неё. Наконец, глубоко вздохнув и вытерев проступившую слезу, она двинулась с места и нерешительно приблизилась к уголку бледных губ, прикрыв веки.

– Не надо, Юля, – он резко отпрянул, но не оторвал испуганный взор от девушки, испепеляюще смотрящей на мужа. – Ты же тоже этого не хочешь.

– Тоже? – непонимание и злость сменили отчаяние и стыд в её больших глазах. – В каком смысле «тоже»? – Лев был готов провалиться на месте от этого полного боли и ненависти взгляда.

– Я же знаю, что ты… Боже, дело даже не в тебе! Нет, наоборот… как раз в тебе, – у него не получалось сформулировать свою мысль, но ему не хотелось показаться ещё более глупым. – Я не могу тебе сказать… – мужчина крепко держался за свои волосы, расхаживая туда-сюда по просторной комнате.

– Ежели ты знаешь, – Юлия выпрямила спину, – зачем ты согласился на брак? – её шёпот буквально сводил с ума, проникая прямиком в приложившуюся к стене голову. – Ежели ты знал, что я люблю Николая, зачем ты не дал мне возможность выйти за него? – она угрожающе приближалась. – Ты был моим самым близким другом, но сейчас… я тебя презираю, я тебя ненавижу! Я бы без раздумий променяла тебя на него! – находясь в нескольких шагах от закрывшегося ладонями Льва, Юлия тяжело выдохнула, вспомнив недавний разговор с Николаем – она прекрасно понимала, что ни за что не пошла бы против родителей, но ведь нелюбимый муж этого не знал?

– Прекрати пытаться сделать мне больно, – Лев опустил руки и склонил голову, опираясь о стену, в сторону жены. – Я достаточно наслушался «за двадцать восемь лет. Почему я не сказал это вслух?». Я уже не уверен, что хочу жить с тобой «что значит «уже не уверен»? Я просто не хочу! Давно ли я перестал контролировать собственный язык?» – он сделал резкий шаг, оказавшись перед носом Юлии. Она оскорблённо-обиженно заглянула в серо-зелёные глаза, но не смогла разглядеть ни тоски, ни страха, ни сожаления только по той причине, что в комнате было темно. – Юля, прости, я не… – Лев не сумел договорить извинение.

– Lasst du mich in Ruhe!* – Юлия сказала это с той же интонацией, что и её отец в абсолютном гневе. Девушка одним рывком выбежала из комнаты, громко захлопнув дверь.

Лев сел на пол.

– Сколько же мне ещё это терпеть? – он тихо произнёс: – Я устал… – и измученно прикрыл глаза.

V

Вокруг большого вытянутого стола суматошно носились люди, пытаясь обслужить всего одного человека – новую хозяйку дома, мирно что-то попивающую из фарфоровой чашки, украшенной рисунками.

– Хотите ли чего-нибудь, Юлия Владимировна? Вы уже целую неделю почти на одном чае, – женщина в платке покачала головой. – Якоже Вы исхудали!

– Нет, Фрося, спасибо, – девушка сделала глоток, – Передай Фёкле, что она может отдохнуть. У её дочери, кажется, сегодня праздник, – Юлия ласково улыбнулась служанке. – Ты тоже пока свободна, – она вновь пригубила чай.

– Ох, Юлия Владимировна, благослови Вас Господь! – Ефросинья перекрестила Юлию правой рукой. – Но, Юлия Владимировна, сердце у меня болит! – она скрестила пухлые мозолистые ладони на груди. – Лёва… Лев Петрович у меня единственная отрада! Двое сыновей на войне полегли, троих холера замучила (Господь, упокой их души). Всех дочек Пётр Кириллович (замечательнейший был барин! Никогда не порол ажно Лукьяна-попрошайку. А стоило бы) замуж повыдавал. А мой-то, мой-то Тимофей, запойник непробудный, до того догулялся, что слёг с болезнью неведанной, да так без носа и закончил. Лев-то Петрович для меня яко сын. Через день после вашей свадьбы пришёл ко мне, да и бает, что как-то сильно Вас, Юлия Владимировна, обидел, еже Вы его молча обходите. Больше ничего не сказал. Я расспрашивала, что его ещё тревожит, а он ни слова. Бает, не пойму я (и правильно. Куда мне, деревенщине, в делах барских разбираться?). Он, Юлия Владимировна, иногда бывает в бреду (от покойницы Ольги Александровны передалось. Не любила она нас, простых людей. Ох, как не любила: смотрела яко на червей. А какими словами бросалась! Ажно поминать неприлично), – Ефросинья, цокая, покачала головой, – Неправильно это. Все мы создания Божьи и должны заботиться о слабых (так покойный барин, Царствие ему Небесное, молвил), – но, поверьте, Лёва добрейшей души человек – никогда никого не обижал, наоборот, защищал деревенских девок от Вашего, помилуйте, дядюшки (тогда ещё Пётр Кириллович, Царствие ему Небесное, был жив). И Вас он, Юлия Владимировна, очень любит! Из-за чего ему ещё страдать? Сердце у меня разрывается, Юлия Владимировна! Простите Вы его! Негоже мужу с женой долго друг на друга обиду держать. Не по-людски это! – Фрося протёрла широкий морщинистый лоб перекинутой через плечо тряпкой.

– Иди, Ефросинья, – девушка безразлично посмотрела на женщину, напомнившую о своём «воспитаннике», с которым Юлия не общалась по меньшей мере семь дней – после той ночи.

– Помилуйте, Юлия Владимировна! Я ведь только добра желаю… – поймав на себе очередной недовольный взгляд, Ефросинья, поклонившись, послушно вышла, а за ней и остальная прислуга, сосредоточенно подслушивающая монолог подруги, покинула комнату.

– Доброе утро, – рядом с пьющей чай Юлией появились жёлтые гиацинты, на которые она кинула вопросительно-недовольный взгляд. – Ты не можешь игнорировать меня всю жизнь, – Лев сел напротив жены. – «Хотя, может, это и не худший вариант? Был бы, если бы я думал только о себе».

Неделя – большой срок. У Льва было достаточно времени переосмыслить свои взгляды на некоторые вопросы: например, аморальность этого брака (хоть самое его существование до сих пор казалось абсурдом). Отойдя от первого потрясения, мужчина задумался, что за двести пятьдесят лет у него было так много родственников, что, пожалуй, с Юлией родство самое отдалённое. Лев решил, что лучше «поддаться течению» – теперь это единственный способ не быть униженным молодой женой.

– Решил ещё сильнее меня оскорбить? – Юлия поставила чашку и претенциозно покрутила в руке цветок.

– Прости?

– Жёлтый гиацинт – недоверие и ревность на языке цветов, – она пристально оглядела Льва. – Тебе ли не знать.

«Ну да, я же помимо французского и немецкого в институте изучал язык цветов, конечно» – мужчина недоумённо вскинул бровь.

– Нас этому учила твоя маменька, Царствие ей Небесное – даже дядя Михаил что-то запомнил и рассказал семье Павла Матвеевича, – Юлия нервически приподняла округлый подбородок, – А ты, похоже, запамятовал, – девушка, чуть опустившись на стол, положила гиацинт перед мужем. – Не только это, но и этикет. Разве позволительно хозяину откровенничать с челядью? Несомненно, к ним нужно относиться с заботой и даже уважением (они, право, не вещи), коли вверил Господь нам опеку над ними, но не переходить границы.

«А Инне они очень нравятся. Видимо, у них и вправду похожи только носы, – Лев постучал пальцами по цветку. – Как люто она меня не терпит. У меня сердце уже разрывается. Столько ненависти к моей персоне я ещё не наблюдал даже от повальных двоечников. Неужели Фрося всё доложила? Какая говорливая. Если ещё раз пойду, то нужно взять с неё обещание молчать».

Юлия отвела взгляд от ушедшего в раздумья мужчины и снова взялась за чашку.

– Я хочу извиниться, – она, выпрямив спину, заинтересованно посмотрела на напряжённого Льва, старающегося не заикаться. – Мы всё равно не полюбим друг друга, но мучить тебя «и себя» ещё больше, чем есть, я не желаю.

– И что ты предлагаешь? – грудь Юлии вздымалась от волнения и неприязни к говорящему. Девушка, поставив чашку на стол, сложила руки в замок, ожидая ответ.

– Я предлагаю… – он задёргал ногой, – просто жить как муж и жена – другого выбора у нас нет, «Боже, вот бы она не согласилась и предложила мне роль друга. Хотя до возможности таких предложений мужчине, с которым ты в браке, должно пройти ещё лет двести».

Повисло молчание. Юлия встала из-за стола.

– Попроси Фросю поставить цветы в воду, – подойдя к выходу, она вполоборота обернулась. – И передай Лукьяну, что скоро прибудут родители – пусть подготовит конюшню.

«Глупее решения я ещё не принимал» – Лев собрал цветы в кучу и принялся грустно разглядывать каждый лепесток.

4 часть.

I

В деревянной беседке сидела маленькая девочка, рассматривающая тонкую книжку. «Ма-ма го-во-рит» читала она по слогам, наивно-детскими глазками оглядываясь на прижатую вплотную к ней девушку, указывающую острым ногтем на следующую строчку.

– Ну-ка, солнце, а что здесь? – Юлия ласково улыбнулась ребёнку, сосредоточенно въедающемуся глазами в книгу.

– Мо-ре, – девочка резко повернула голову. – А что такое «море»?

– Видишь вон то озеро? – Юлия убрала длинную белую косу за маленькую спину и приобняла девочку за плечо, другой рукой указывая на водоём; ребёнок быстро кивнул. – Море – это бесконечно огромное озеро. Правда, я там никогда не была – мне рассказывал папа. Он рядом с морем провёл несколько лет.

– О-о-о, как здорово! Вот бы и мне там побывать! – глаза малыша загорелись, но это быстро прошло – они вновь стали чернее тучи. – Жаль, что это невозможно, – ребёнок опустил голову и быстро-быстро задёргал под столом ногой.

– Всё возможно, маленькая, – Юлия гладила девочку по тонким золотистым волосам, но старалась не смотреть на неё, чтобы не выдать собственного волнения – она понимала, что этот ребёнок прав: ей никогда не побывать за пределами их уезда. – Давай продолжим? Вот здесь…

– Юлия Владимировна, Ваши родители прибыли, – Фрося опёрлась ладонью о спину, выгнув её настолько, что та издала ужасный хруст.

– Беги к маме на кухню, Акулиночка, – девушка закрыла книгу и подала её расстроенной Акулине, желавшей продолжить занятие.

Юлия подошла к Фросе. Вместе они вышли из сада, листья в котором уже собирались опадать: деревья сильно ослабли в по-осеннему холодный август.

– Маменька, папенька, как я рада вас видеть! – она смотрела на родителей с неподдельным обожанием, но не сделала ни шагу в их сторону, лишь сдержанно поклонившись – всё, как учил отец.

– Здравствуй, милая! – Марина Александровна, воспитывающаяся в менее строгих условиях, с вытянутыми руками подошла к дочери и поцеловала ту в макушку. – А где же Лев Петрович? – женщина озадаченно искала взглядом зятя.

– Здравствуйте, Владимир Владимирович, Марина Александровна, – тихо промолвил скромно стоящий рядом с женой Лев. – Я здесь, – он неловко улыбнулся.

– Как же я Вас не заметила? – она театрально изобразила удивление.

«Не заметила, конечно. Третий месяц так делает. Пытается меня унизить, как и Юлия. Ничего, я привык, – Лев слегка опустил голову – он не хотел доставлять удовольствие тёще своим подавленным видом. – Когда же во мне перестанут видеть козла отпущения? Чем я это заслужил?»

Откуда-то из-за статуи выглядывал старик Лукьян, молниеносно убежавший, завидев на себе пристальный недружелюбный взор Владимира.

– А вот и я, господа, – с распахнутыми руками из-за кареты вальяжно выкатился Михаил Владимирович. – О-о-о, привет, Фросенька! Как ты похорошела с нашей последней встречи! – в его глазах пробежало что-то животное. Женщина неприветливо хмыкнула.

«Ещё этот явился. Три месяца не являлся и вдруг решил, – Лев отвернулся, чтобы не выдать свою неприязнь. – Какого чёрта он так на неё смотрит?».

Несмотря на то, что через пару недель Юлия приняла предложение Льва жить как супруги, её не покидала въевшаяся мысль – она не могла стать хорошей женой этому человеку. Сохраняя ему верность физически, она была полностью во власти другого духовно, что её сильно корёжило. Не видя иного варианта разрешения внутреннего конфликта, Юлия высказывала всё мужу, чтобы хоть как-то облегчить свои страдания и душу, не заботясь о его чувствах. Девушка искренне считала Льва виноватым во всей сложившейся ситуации.

Так как самого мужчину уже не беспокоил факт родства с Юлией, это «недоразумение» отошло на второй план. Главной проблемой являлись постоянные унижения со стороны жены – каждый раз хотелось удавиться, чтобы она больше не мучилась и не мучила его. Поэтому, понимая и терпя юную супругу, у которой ещё не прошёл подростковый максимализм и первая любовь, Лев уходил к Фросе. После задушевного разговора через сутки после свадьбы Лев начал испытывать родственную симпатию к служанке. Не зная материнской любви, он сильно привязался к Ефросинье, поддерживающей его в трудные минуты. Даже после очередной ссоры с Юлией – вернее, после очередного её упрёка о том, что она не вышла за Николая – крестьянка находила нужные слова.

– Фрося, Вы можете идти, – взяв себя в руки, Лев впервые приказал своей крепостной, но исключительно для её блага. Женщина гордо выпрямилась и, машинально покачивая бёдрами, отправилась проверять работу остальных крестьян.

– Дяденька? – округлив от удивления глаза, девушка обратилась к хищно глядящему на Ефросинью толстяку. – Как Вы долго не заезжали! – и Юлия отнюдь не была счастлива его возвращению.