Помоги проекту - поделись книгой:
Трудно найти в нашей стране семью, которой не коснулась бы своим черным смертоносным крылом самая масштабная, самая кровопролитная, самая жестокая и беспощадная война. Война несправедливая, не мотивированная, не за какую-то незначительную территорию, война не на жизнь, а на смерть, война на уничтожение.
Военная, экономическая, политическая, информационная мощь шестнадцати государств Европы и других континентов обрушилась на нашу страну – Советский Союз.
Гитлер и его ближайшее окружение даже не скрывали, что их главная цель не просто победа над Советским Союзом, а его полное уничтожение как государства, большая часть населения которого подлежит просто уничтожению, а оставшаяся часть подлежит превращению в рабов, которым предстоит обслуживать господ завоевателей в основном арийского происхождения.
И блицкриг, и план Барбаросса показали, что эти преступные планы подлежат осуществлению не в далеком будущем, а в ближайшее время. Таким городам как Ленинград и Москва с их великолепными музеями, театрами, архитектурными сооружениями всемирного значения, в том числе бесподобный, не имеющий аналогов в мире Петергоф с Петродворцом и технически совершенными (без насосов) фонтанами, а также прекрасные парки, скверы, мосты должны были быть, по замыслу фашистов, полностью уничтожены.
Москва, Ленинград, Сталинград, Смоленск и ряд других городов подлежали уничтожению, превращению в руины и стёрты с лица земли.
Внезапное нападение, численное превосходство армии фашистов и их союзников, подавляющее господство в воздухе, более мощный морской флот, включая подводный, привели к тому, что спустя уже несколько месяцев армии врага блокировали Ленинград и стояли уже под Москвой, в тридцати километрах от центра. Шли жесточайшие бои в Сталинграде и в Крыму, особенно за Севастополь. Защитникам Севастополя пришлось воевать не только с сухопутными силами, многократно превосходящими их, но и без всякого прикрытия с воздуха. Перед матросами, морскими десантниками стояла задача просто продержаться любой ценой, без права отступать, хотя бы несколько недель, несколько дней, пока Ставка Верховного не сформирует из своих скудных резервов новые отряды защитников и не перебросит их в Крым.
Даже детям войны, знающим не понаслышке, что такое голод, холод, фашистская оккупация, периодические бомбёжки трудно представить себе положение и состояние защитников Крыма и Севастополя в частности. Одно дело, когда воинское подразделение, батарея, взвод, полк, батальон и т.д. держат оборону на определенном участке или, готовясь к решающей атаке, знают, что слева и справа от них свои ребята, готовые помочь в трудную минуту, а сзади надёжные тылы, готовые во время подвезти недостающие боеприпасы, накормить, напоить и поддержать морально. И совсем другое дело, когда ты знаешь, что вокруг тебя одни враги, и помощи ждать в ближайшие часы и дни не приходится, а боеприпасов уже нет и отступать нельзя. Ты даже не можешь вызвать огонь на себя. Единственное, что ты можешь – это отдать свою жизнь как можно дороже, уничтожив побольше фашистов.
Автору этих строк случайно довелось встретиться с двумя участниками боёв за Севастополь и Одессу, чудом оставшихся в живых, вернувшихся на большую землю, послуживших Отчизне, как в военное, так и в послевоенное время. И даже поучаствовать в создании и испытании новейшего вооружения Советской Армии, в том числе и испытании первой атомной бомбы в районе Семипалатинска (Казахстан).
Только после того, как они узнали, что мой отец, тоже защищал Севастополь и числится в без вести пропавшим до сих пор, они рассказали многие конкретные эпизоды о беспощадных боях тех дней и героических бойцах и командирах, отдавших свои жизни за Севастополь и Крым. И хотя о боях за Севастополь, Одессу и других городах Крыма написано не мало, созданы и показаны многие документальные и художественные фильмы, названы имена многих героев, созданы мемориалы и музеи, рассказывающие о подвигах.
Однако много белых пятен в истории и в памяти людей о тех бойцах и командирах, которые бились с врагом не менее героически, но их имена и места захоронения неизвестны до сих пор. И наша задача, ныне живущих, передать эстафету памяти своим детям, внукам и правнукам и всем тем, кто продолжает благородное дело поиска и идентификации и информирования возможных родственников о без вести пропавших героях.
Детство, опалённое войной
Война глазами детей.
Село Красное затерялось в глубинке Ладожского района, прижавшись своими заливными и цветастыми лугами к левому берегу реки Кубань. Состоящее всего из трех улиц и полусотни дворов, село ничем особенным не отличалось от других. Разве только тем, чтоодин из немногих кирпичных домов, принадлежащий когда-то раскулаченному богатому селянину, был отдан под сельскую начальную школу.
Неожиданно для тогдашнего руководства страны, через несколько месяцев после начала войны, фашистская оккупация дошла до городов и сел Краснодарского края.
Во время оккупации мама старалась не отпускать нас с сестрёнкой от себя. И делала всё возможное, чтобы мы как можно реже попадались на глаза немцам. Во время облав и обходов полицаев прятала нас в небольшом погребке. Правда, я не всегда выполнял мамины приказы.
В один из пасмурных дней оккупации к нам пожаловал, назначенный фашистами, староста села. Войдя в дом, он по-хозяйски осмотрел все три комнаты, и, вальяжно усевшись на стул, небрежно спросил у мамы: «А где твои гадёныши?»Мама встрепенулась: «А зачем они Вам?» «Сейчас вопросы задаю я!»– нагло ответил староста и добавил : «Короче, быстро собирайтесь и айда со мной!» «Куда, зачем?»– заволновалась мама. «Там узнаете!» – ехидно усмехнулся староста и дал понять, что разговор окончен. Как выяснилось позднее, кто-то из соседских «доброжелателей» донёс фашистам, что мама – жена советского офицера, что она – еврейка да ещё плохо отзывалась о господах немецких офицерах. И нас вызвали на допрос немецкого трибунала. К тому времени мы уже знали, что из-за «стукачей» две семьи из села были уже расстреляны, а три семьи вместе с детьми были угнаны в Германию.
В просторной комнате за длинным столом сидели трое немецких офицеров. В торце стола, по правую руку от немцев сидел переводчик, по левую сторону сел староста села, поближе к нам, обвиняемым. У двери стоял вооруженный охранник. На допрос были вызваны две семьи: мы – мама, я и младшая моя сестренка, и другая семья – женщина лет тридцати с двумя сыновьями. Мы были вторыми по очереди, так как староста привёл нас позднее. Перед началом допроса первой семьи сестрёнка, дёрнув бледную маму за руку, что-то шепнула ей на ухо. Мама через переводчика попросила господ офицеров сводить дочку в туалет. После обмена мнениями немцы разрешили маме выйти с сестрёнкой в сопровождении часового. Я остался один и стал невольным свидетелем допроса.
Трудно подобрать слова о моих ощущениях и мыслях на допросе. Когда, стоявших рядом со мной мальчишек заставили раздеться догола, я сначала подумал, что сейчас их будут бить плёткой, и сделает это, скорее всего, бородатый староста, который смотрел на нас очень недобрым взглядом. Но вдруг меня, как током шибануло. На какое-то мгновение я оцепенел. До меня дошло, наконец, что этих мальчишек вместе с мамой собираются не просто бить, а – убить! Лишить жизни! И от них через какое-то время ничего не останется. Ничего! Тоже самое эти люди, нет ,нет не люди, а звери могут сделать и со мной, с моей мамой и моей сестрёнкой. Меня охватил жуткий, животный страх. Хотелось закричать на весь мир (свет): какой же это мир без меня, без мамы, без сестрёнки и друзей. Это же невозможно! Этого не может быть! Этого не должно быть!
Но ком застрял у меня в горле. Дрожь прошла по всему телу. Хотелось срочно бежать, куда глаза глядят с этого проклятого места. Но ноги не слушались. И я стоял в полном оцепенении. На мгновение даже мелькнула шальная мысль; вот сейчас, очень скоро я узнаю, как человек переходит черту между жизнью и смертью, и что находится там за чертой жизни. Тут же оборвал себя. Ведь если я умру, то кто и как узнает о моих впечатлениях, о моём знакомстве со смертью. От волнения я не понял, в чём обвиняется эта семья, и не запомнил, что отвечала женщина. Не разобрал и каким был приговор стоящим рядом со мной женщине и двум её сыновьям. Но по тому, как вскрикнула женщина, заплакали мальчишки, как женщина впала в истерику, я понял, что случилось что-то ужасное, непоправимое. Женщина приблизилась к столу, бросилась на колени и умоляла господ офицеров помиловать их, клялась, что они ни в чём не виноваты, но старший офицер дал знак часовому и тот грубо схватил плачущую женщину за волосы одной рукой и за шиворот старшего мальчика – другой, потащил их к выходу. Дико озираясь по сторонам, я хотел рвануться и побежать вслед удаляющейся компании. В это время у входных дверей произошло какое-то замешательство. И в открытую входную дверь в комнату вошли мама с сестрёнкой в сопровождении какого-то офицера. В два прыжка я оказался возле мамы и судорожно обхватил её колени. Казалось, никакая сила не сможет нас теперь разъединить ни на этом, ни том свете. Я что-то громко кричал (так мне казалось). На самом деле, я просто шептал, умолял: «Мама, мамочка, мамуля! не бросай меня, не оставляй одного!»
А мама нежно гладила меня по голове и также шепотом приговаривала : «Успокойся, милый, успокойся, я тебя никогда не брошу. По крайней мере, пока жива». И мы прошли на своё место у стенки по правую руку от входной двери. Сопровождавший маму румынский офицер (в это время Румыния воевала на стороне Германии) подошёл к столу, за которым заседала «тройка» трибунала и шепотом что-то сказал старшему. Переговорив со своими помощниками, председательствующий задал маме несколько вопросов. Переводил их румынский офицер. Мама с заметным волнением, но твёрдо отвечала на вопросы. Ещё раз, переговорив между собой, трибунальщики вдруг, как по команде, встали и председательствующий, уже через переводчика, сказал примерно следующее: «Фрау, Роза, то есть мадам, точнее гражданка Роза (тут он, как мне показалось, даже улыбнулся) Великая Германия, в этом месте он принял торжественную, величавую позу, прощает Вас и надеется на Ваше благоразумное поведение, особенно в части высказываний по поводу офицеров непобедимой немецкой армии». И закончил, как выстрелил: «Вы – свободны!» Мама, поклонившись, схватила на руки сестрёнку и, не отпуская мою руку, быстрым шагом направилась к выходу.
Что происходило за дверями трибунала во время отсутствия мамы и сестрёнки, я узнал позднее из беседы мамы с её лучшей подругой Ольгой. Догадываясь, чем может закончиться заседание трибунала, мама решила бежать с сестрёнкой на руках. Пока их будут искать или догонять, полагала она, обо мне на время забудут и я, как смышленый малый, смогу убежать. Идея, конечно, была бредовой, но ничего лучшего на тот момент мама придумать не смогла.
Когда мама со всей очевидностью поняла, что бежать ей некуда и бессмысленно, повернула назад к зданию, где заседала тройка, думая, что можно предпринять. Недалеко от крыльца группа офицеров в форме румынской армии о чём-то оживлённо спорили. Решение созрело мгновенно: «Ведь я же знаю румынский язык». Ещё не зная, что и кому скажет, она направилась к этой группе мужчин, среди которых особо выделялся высокий, красивый, стройный офицер. Чувствовалось, что он был душой компании. Подойдя поближе и, глядя на этого офицера, она сказала: «Господин офицер, можно вас отвлечь на две минуты? Это очень важно и срочно». Улыбчивый офицер, извинившись перед компанией, подошёл к маме и спросил: «Вы румынка?» «На половину» – ответила она. «Это интересно, внимательно слушаю Вас». Мама, на ходу сочиняя «легенду» рассказала, что её родная бабушка румынка, папа – молдаванин, а муж – русский, который привёз её из Кишинёва в Краснодар и, якобы, бросил перед самой войной. «Всё, дальше можете не рассказывать, я всё понял. Вас вызвали на допрос? Пойдёмте» – и они втроём поднялись на крыльцо. Остальное уже известно. В этот момент пришли к нам на помощь небесные силы. Называйте их, как хотите – Господом Богом, Иисусом Христом. Святой Богородицей, Ангелами Хранителями.
Видимо, на тот момент и я, и мама, и сестрёнка не выполнили ещё своих миссий на этом свете, предписанных нам судьбой. Что же касается нашего спасителя румынского офицера, мама отблагодарила его самой дорогой вещью, которая на тот момент у нас осталась – золотой цепочкой, подарком бабушки перед маминой свадьбой.
Несмотря на то ,что мне тогда ещё не было и пяти лет, в детской памяти четко отпечатались некоторые эпизоды той страшной фашистской оккупации.
Вместе с друзьями, я узнал, что несколько мальчишек, которые пытались выкопать мёрзлую картошку, получили ранения из дробовика от местного охранника, перешедшего на службу к фашистам.
В хорошо оборудованных усадьбах с высокими заборами, разместились в основном господа офицеры арийского происхождения, то есть немцы. В домах похуже поселялись румыны и мадьяры. А поскольку у нас не было ни сада, ни огорода, ни даже забора, в нашем скромном саманном домике постояльцев не было. За исключением усадеб с высокими заборами, усадьбы поскромнее подвергались набегам со стороны рядовых и чинов рангом пониже, которые беззастенчиво забирали у селян свиней, уток, кур и другие приглянувшиеся им вещи. Тем не менее, мои друзья два раза совершили небезопасную вылазку и посетили одну из усадеб с высоким забором, где созрели шикарные яблоки. Как всегда, первым перемахнул через забор и оказался на яблоне, я. Эта вылазка едва не закончилась трагически: в это самое неподходящее время вышел из дома хозяин и направился в сторону яблони, на одной из веток которой сидел я. Пришлось прямо с ветки прыгать через забор. И мы втроем еле унесли ноги. На этом наши вылазки не закончились. Мы еще собрались посетить охраняемое картофельное поле. И, учитывая горький опыт наших предшествующих селян, разработали такой стратегический план: лопат с собой не брать, а захватить по паре длинных гвоздей. План был до гениальности прост: я захожу с одной стороны поля, произвожу шумовое оформление, обращаю на себя внимание, а когда полицай направляется в мою сторону – убегаю. В это время двое моих друзей в скоростном режиме выкапывают картошку. По договоренности встречаемся в овраге. Операция прошла успешно.
Вспоминаю, что наш атаман Пашка нередко отлучался в лесок, как он там тогда говорил, «по грибы». Лишь после ухода фрицев, а точнее, уже после войны мы узнали, что наш старший друг был связным с партизанами. Более тог, он же договаривался о месте встречи с партизанами для передачи сведений о расположении немецкого штаба и офицеров, а также части собранных продуктов и предметов первой необходимости ( в первую очередь мыла, спичек, соли и проч.), а также молока для раненых партизан.
Как видите, и мы, простые мальчишки, не только страдали от голода и холода, не только дрожали от страха, но вольно или невольно способствовали изгнанию фашистских захватчиков с нашей благодатной кубанской земли.
Это страшное слово – голод.
Девчонки и мальчишки, а также их родители!
Когда на ваших глазах на помойку выбрасывают не только куски, но и целые буханки хлеба, над приготовлением которого трудились, если не тысячи, то сотни людей- трудоголиков: пахарь, сеяльщик, тракторист-комбайнёр, пекарь, а также шахтёр, газодобытчик, энергетик, работники торговли й т, д. то знайте, что это большой грех Замедлите свой ход или бег, остановитесь, внимательно посмотрите вслед летящей в мусорный контейнер, буханке хлеба и хотя бы мысленно извинитесь за этих людей – ваших соседей по дому, квартире, работников ближайшей школы, а возможно и ваших родственников. И если ещё живы ваши дедушка с бабушкой, а ещё лучше прабабушка с прадедом, вспомните о них. При первой же возможности спросите их, как дорого ценился этот хлебушко, самый важный для человека продукт в пору их юности и зрелости.
В подтверждение сказанного поведаю вам невыдуманную историю, которая прошлась по моей судьбе и по сей день тревожит мой, стариковский сон.
Многие горожане, испытавшие на себе «прелести» самой страшной и кровопролитной войны в своих воспоминаниях жалуются на то. какими были мизерными хлебные пайки, и как их родители и они радовались полученными из-за океана в виде гуманитарной помощи баночкам тушенки. А мы, сельские дети войны, ни слухом, ни духом не ведали о хлебных пайках (карточках), а о банках тушенки не могли и мечтать.
До фашистской оккупации села, практически в каждом дворе были куры, утки, в каждом втором – поросята, козы, бурёнка, а то и с приплодом. Спустя несколько месяцев после прихода проклятых «фрицев» вся эта живность куда-то улетучилась. Редкостью стали даже собаки и кошки. Колхозные поля и сады стали запретными зонами, где дежурили вооруженные русские полицаи, согласившиеся сотрудничать с фашистами. И началось то, что называется одним коротким страшным словом голод.
Не знаю, как взрослые, но мы , пацаны и девчонки военного времени, засыпали и просыпались с мечтой о пище, со страстным желанием ощутить необыкновенный вкус и запах кусочка хлеба.
Людям, родившимся после 1947 года, когда были отменены талоны на хлеб, всем, кому довелось испытать нищету и голод, не понять этого состояния. Когда за кусок хлеба ты готов отдать, если не всё, то последнюю рубаху, наверняка. Голод так доставал, что когда ты видел, что кто-то жует кусочек хлеба, нестерпимо хотелось броситься, выхватить этот желанный кусочек, быстро проглотить, а там… что будет. Для мальчишек посмелей и бесшабашней в период оккупации большой удачей и радостью была мороженная картошка, выковырянная гвоздем с уже заснеженного картофельного поля, охраняемого полицаем с дробовиком, и запеченная на костре где- нибудь в овраге, подальше от села.. И, хотя риск получить порцию дроби или соли в часть тела, что выше колен, был достаточно велик, но картошечка, пусть и мороженая, но запеченная на костре, стоила того.
На зерно, картошку, подсолнечное масло менялось всё, что пользовалось спросом: одежда, обувь, мебель, уцелевшие изделия из золота и серебра, старинные монеты и т. д. Но, как говорится, всему когда-то приходит конец. Относится это и к оккупации. Когда последние машины, мотоциклы и телеги с оккупантами и с частью награбленного, спешно покидали село, трое друзей- соседей с одиннадцатилетним атаманом Пашкой во главе стояли на пригорке у развилки дорог за селом и с чувством гордости победителей смотрели на то, как «фрицы драпают». Вдруг мальчишки услышали шум и, повернувшись в сторону противоположную удаляющейся колонны немцев, видят, как на большой скорости навстречу им мчатся два мотоцикла с коляской. «Наверное, наши разведчики» – вслух предположил Пашка, и они спокойно остались стоять на месте
Каково же было их удивление, когда рядом с ними резко затормозили два немецких экипажа автоматчиков на мотоциклах с коляской. Один из немецких офицеров на ломаном русском языке спросил, в каком направлении уехали немецкие войска. Богдан уже сделал пол шага вперёд, чтобы указать это направление, когда Пашка, больно ущипнув его, вышел вперёд и уверенно показал рукой. Но не в ту сторону, куда отступили немцы. Мотоциклисты помчались туда, куда указал атаман нашей команды из пяти пацанов. Я был там самым младшим, откуда, как оказалось, наступали наши войска.
Эта неожиданная встреча с фашистскими автоматчиками имела для этой мальчишеской троицы довольно приятные последствия.
На следующий день на площади перед зданием сельсовета состоялся сход граждан села и короткий митинг. Перед жителями освобождённого села выступил политрук, который поздравил селян с освобождением и поблагодарил всех жителей села и местных партизан за содействие и помощь. Эта помощь и поддержка позволила красноармейцам освободить несколько сёл, в том числе и село Красное с минимальными потерями. В конце речи политрук отметил, что советской армии помогали не только взрослые, но и дети оккупированных территорий. Перекинувшись несколькими фразами с «особистом» (представителем НКВД) политработник предоставил тому слово. Чекист тоже поблагодарил селян за помощь в их специфической работе по борьбе с фашистами. В заключение, он достал из планшета листок и, прочитав имена вышеназванной троицы пацанов, попросил их выйти вперёд. Тут-то он и рассказал, что фашисты, которых Пашка направил в противоположную сторону, были взяты в плен нашими разведчиками и дали ценные показания. Эти же пленные на допросе рассказали о трех мальчуганах, которые указали им ложное направление. По их показаниям и были вычислены Пашка и его друзья.. Под одобрительные возгласы и аплодисменты селян от имени командования политрук объявил всем троим благодарность, пожал руки, а Пашке вручил командирские часы. После окончания митинга ординарец политрука повёл всех троих к повару полевой кухни и велел накормить, а также выдать каждому по буханке хлеба.
Такой вкусной армейской каши мальчишкам ни до того, ни после кушать не доводилось. А бережно, без надкусов, доставленная домой буханка хлеба стала праздником для каждой из всех трёх семей. Все трое мальчишек чувствовали себя в этот момент повзрослевшими героями, а соседские пацаны завидовали им белой завистью.
Первая встреча с фашизмом.
Начало войны я встретила в доме бабушки Меланьи Федоровны Мороз, в городе Пролетарск, Ворошиловградской (ныне Луганской) области, куда мы переехали накануне на постоянное место жительства. Дом был не большой, но добротный, сработанный собственными умелыми руками дедушки Ивана Саввича, кузнеца по профессии. К сожалению, дедушку я не застала в живых, так как он трагически погиб в 1934 году. На момент нашего приезда в доме вместе с бабушкой жили две младшие мамины сестры : тетя Дуся и тетя Вера. Кроме описанного дома у бабушки была довольно солидная усадьба с садом и огородом , а также времянкой, где молодые дедушка и бабушка начинали свою семейную жизнь в период строительства дома. Как у хороших хозяев, во дворе были сарайчики для свиней, для кур или как мы их называли поросятники и курятники. Вся усадьба была обнесена высоким, как мне тогда казалось, деревянным забором из штакетника. Папа, устроившись на работу в Площанскую МТС Ворошиловградской области, пропадал там целыми днями, я его очень редко видела.
Мой рассказ о доме был бы неполным, если бы я не рассказала о его некоторых достопримечательностях. Во-первых, дом, в отличие от большинства ближайших домов под соломенной крышей, был под красной черепицей, с высоким чердаком, где зимой и в любую дождливую погоду можно было сушить белье и где хранились продукты, которым не нашлось места в самом доме. Во-вторых, дом имел оригинальную планировку: при входе в дом вы попадали сразу на большую остекленную террасу по всей ширине дома. Пройдя по террасе влево, попадаешь в небольшие сени, из которых был вход в одну из жилых комнат, которая одновременно являлась и кухней. В ней была так называемая плита, обогревавшая сразу обе комнаты. Особый интерес представляла вторая комната, так называемая зала .Она была значительно больше по размеру с замечательным из красного дерева с резными узорами шифоньером, подаренным бабушке её отцом к свадьбе. Шифоньер этот примечателен тем, что его изготовил собственноручно отец бабушки, известный на всю округу столяр-краснодеревщик. В правом верхнем углу комнаты размещался религиозный уголок с образами и висела лампадка,
которую бабушка зажигала по праздникам и во время молитвы. Ниже лампадки была полочка , покрытая красивой кружевной салфеткой. На эту полочку можно было поставить свечи, освященные в церкви куличи и крашеные яйца. А теперь о самой главной примечательности этой залы – необычном, непривычном для тех времен, идеально ровном блестящем, несмываемом покрытии пола. Из рассказов бабушки я запомнила технологию изготовления этого необычного покрытия. Идеально обструганные доски плотно укладывались на строго выверенные лаги, затем доски хорошо пропитывались олифой, по олифе укладывали слой марли. На пропитанную и просушенную марлю укладывали слой ситцевой ткани, которую снова пропитывали олифой, а затем после просушки наносили слой масляной краски .Поверхность получалась ровной и гладкой. Последним этапом было неоднократное вскрытие лаком. Мыть такой пол было одно удовольствие.
Если у большинства домов старушки обычно сидели на глиняных завалинках, то за забором у дома бабушки стояли прочные с металлическим каркасом деревянные скамейки.
Я не случайно упомянула в начале рассказа о высоком, как мне тогда казалось, заборе. Играя с подружками во дворе бабушкиного дома, мы услышали, что какие-то немцы вошли уже на нашу улицу. Мы, естественно бросили свои игры и кинулись к забору. Ловко взобравшись на него, мы увидели следующую картину: несколько огромных трехколёсных мотоциклов с колясками и в каждом из них по три вооруженных немца в шлемах и касках, в огромных защитных очках мчались на большой скорости, как будто куда-то опаздывали. За ними ехали грузовики с открытым кузовом, в которых сидели вооруженные и в касках немцы. Грузовики начали останавливаться у некоторых домов, солдаты спрыгивали и по-хозяйски входили во дворы. На этом наши наблюдения закончились, так как вышедшая из дома бабушка скомандовала нам быстро спрятаться в доме. Едва мы успели забежать в дом, как услышали во дворе поросячий визг, кудахтанье кур и какие-то разговоры и возгласы на непонятном для нас языке. И только голос плачущей бабушки, и её возгласы: «Да что ж вы, ироды, всё забираете» заставили нас забыть о наших детских забавах и шалостях и понять, что произошло что-то страшное, непонятное.
А вскоре мы на себе почувствовали, что такое война, что такое оккупация. Это и была наша первая встреча с нашим злейшим врагом. Дальше было выдворение нас из дома, даже не во времянку, которую они тоже заняли, а в погреб.
Что такое погреб, не все, наверное, знают. Я хочу дать пояснение. Это глубокая яма, вырытая во дворе усадьбы, приблизительно 2 на 2 метра, глубиной где-то 4-5 метров. Вход туда был прямо со двора по деревянной лестнице, которая устанавливалась после открытия крышки (ляда). В погребе хранились в основном зимние запасы картошки, свёклы, моркови, а также соленья в бочках – огурцы, помидоры и квашеная капуста. Как видите, места там было очень мало. А нам надо было разместиться там вшестером. Вентиляции никакой не было. Крышка была очень толстая и покрытая слоем земли, на которой росла трава, так что во дворе, покрытом буйными зарослями, погреб был совершенно не заметен.
В погребе мы тщательно прятали от жадных фашистских глаз мою шестнадцатилетнюю тетю Веру. Хотя зарегистрировать её пришлось, ибо за сокрытие от регистрации могли бы и расстрелять, причем без суда и следствия. Вскоре для всей нашей семьи наступил страшный день, когда местный полицай, перешедший на службу к фашистам, пришел и потребовал, чтобы на следующий день с утра Вера явилась в комендатуру для осмотра с последующей отправкой в Германию. И мама, и бабушка, и вся наша семья была в панике, но к концу дня мама нас всех успокоила и сказала, что она попытается решить этот вопрос. На следующий день мама, напялив на себя какие-то лохмотья и накинув на голову старый поношенный платок, отправилась в комендатуру. Пришла она нескоро, заплаканная, еле держась на ногах, и ничего не говоря, забилась в свой уголок в погребе. И только значительно позже из рассказа бабушки я узнала, что когда она явилась в комендатуру и представилась Верой Мороз, фашисты поняли, что их обманывают, и полицай подтвердил этот факт. Немцы были взбешены и, после короткого совещания, сорвав с нее лохмотья, жестоко избили её плетками, бросив голую женщину на пол. Полуживая мама еле добралась до спасительного погреба. Вот такой была моя мама, готовая ради своих близких жертвовать своим здоровьем и даже жизнью. И этот случай самопожертвования, заступничества и взаимопомощь были её характерной чертой. Забегая вперёд, могу рассказать и такой почти забавный эпизод опять же с той сестрой Верой. Уже после изгнания фашистов с нашей земли, будучи совершеннолетней, едва окончив школу, тетя Вера нигде не работала, не собиралась продолжать учёбу и не очень помогала бабушке по хозяйству. Была на бабушкином иждивении, но мама не оставляла её без внимания. Наконец после длительных уговоров убедила её подать заявление для поступления в один из ближайших институтов. Но когда пришел вызов на сдачу экзаменов, она со страху отказалась ехать, мотивируя свой отказ тем, что она всё равно не сдаст. Но мама и тут нашла оригинальный выход. Поехала и сама сдала за неё экзамены. Но тетя Вера не воспользовалась «подарком» мамы, и проучившись некоторое время, бросила институт и вернулась домой на вольные хлеба.
Но самое страшное было еще впереди, когда немцы дали нам полчаса на сборы и велели построиться на улице в колонну. Разрешили взять с собой только то, что сможем унести в руках и на себе. Под охраной немецких солдат и полицаев из местных заставили нас идти несколько дней пешком до какой-то неизвестной нам железнодорожной станции. Мама катила детскую коляску с недавно родившимся братиком, в которой кроме детских вещей был небольшой запас продуктов и наспех схваченные кружки, ложки, ножи и проч. Кроме того несла в руках еще небольшой узелок с вещами. Меня мама поручила заботам бабушки. зная мой сверх любопытный характер, наказала не отпускать ни на шаг. Шли мы световой день и в дождь и в ветреную погоду по разбитой грунтовой дороге, порой проваливаясь по колено в грязь. А ведь это был уже дождливый сентябрь-октябрь. Останавливаться без команды строго запрещалось. Полицаи могли и прикончить. Для острастки они порой даже без особой надобности стреляли вверх. Как на грех у мамы сломалась детская коляска. С трудом уговорила ближайшего охранника остановиться на пару минут, чтобы переложить вещи из коляски в узелок и взять на руки грудного ребенка. В это время колонна не останавливалась, а продолжала движение, и мы оказались в самом конце.
И вот, наконец, мы дотопали до небольшой, незнакомой нам железнодорожной, станции, где нас погрузили в товарные вагоны под названием «теплушки». Я не зря употребила слово погрузили. Например, в нашем вагоне нас нагрузили как селедку в бочке. В вагоне из сидячих и лежачих мест была только солома на полу. Спали по очереди. В первую очередь укладывали детей, потом по очереди могли прилечь и взрослые. Казалось бы в таких стесненных условиях не может быть и повода для каких-либо приключений. Но не тут-то было. И приключение это связано с моей персоной. По возможной халатности, а, может быть и специально для проветривания, массивные двери вагона были слегка приоткрыты. Уложив меня спать, мама с братиком на руках сидя рядом, задремала. А я, проснувшись, захотела пить. Найдя кружку, я тихонько обошла маму, и, видя просвет в дверях, направилась в ту сторону. Я услышала шум дождя и решила, что это подходящее место, где можно набрать воды и напиться. Я уже стояла у самого края вагона и просунула руку с кружкой, когда кто-то крепко схватил меня за шиворот и затащил назад вглубь вагона. Оглянувшись назад, я увидела испуганные глаза мамы и получила пару крепких подзатыльников. Уже опустившись на свои места, мама после длительной паузы рассказала бабушке о том, что произошло: «Я на некоторое время задремала и вдруг меня как кто-то подтолкнул, открываю глаза и вижу в просвете дверей у самого края вагона стоит Людмила с кружкой в руках. Поезд мчится на полном ходу и идет довольно сильный дождь. Меня как будто подбросила какая-то сила и в одно мгновение я оказалась у злополучного просвета. До сих пор мне страшно представить, что могло случиться, если бы поезд внезапно затормозил».
Не успели мы остыть от описанного приключения, как поезд, действительно резко затормозил и остановился. Распахнулись двери теплушек и последовала команда всем выгружаться и бежать подальше от вагонов. По гулу приближающихся самолетов, все поняли, что будет бомбёжка. Мама с братиком на руках и я сзади успели добежать до высокой травы и залечь. Мама закрыла своим телом братика, а мне велела лечь рядом. Но если все, рядом лежащие попрятали головы в траву, а я легла на спину, чтобы увидеть что происходит, какие там вражеские самолеты. И вдруг, прямо над нами, на предельно низкой высоте, на большой скорости со страшным воем пролетел самолет, до которого казалось рукой подать. Я даже успела рассмотреть лицо лётчика. И когда мама меня отчитала за то, что я не выполнила её требования, в возбуждении, как бы оправдываясь, сказала ей: « А ты знаешь, у него вот такие огромные глаза» и показала руками размер этих глаз. После небольшой паузы, мама, слегка усмехнувшись, сказала: «Это не глаза, а наверное были большие очки». Но мне это уже было не интересно. К счастью бомбёжка не состоялась и даже не было стрельбы. Видимо, самолеты уже отбомбились в другом месте и у них закончились боеприпасы. А немецкий пилот, забавы ради, решил нас попугать.
Вот так с такими приключениями мы доехали до станции назначения вблизи какого-то крупного села Запорожской области, где нам приказано было выгружаться. Село располагалось на берегу речки. По улицам важно прогуливались гуси, утки и даже свиньи. Вокруг каждого из домов были сады и огороды, чувствовалось, что село, несмотря на войну, далеко не бедное. Правда, местная детвора, которая первой бежала нам навстречу, встретила нас недружелюбно.
Поскольку ни еды, ни воды с нами не было, нам ничего другого не оставалось, как идти по домам и попрошайничать. Что это такое и как это делать рассказала бабушка. Она дала мне небольшую сумку и сказала, что надо идти в дом и произносить: «Подайте милостыню, люди добрые, ради Христа»! Я никак одна не хотела идти, боялась. Тогда бабушка пошла вместе со мною и мы прошли несколько дворов, где нам давали что-либо. Под конец я уже осмелела и на следующий день ходила одна. Но в одном доме мне вдруг сказали: «Бог даст»! Я так растерялась, что не могла понять, где это Бог? Постояв у порога, я ни с чем ушла домой. Дома бабушка объяснила мне, что это значит. Наученная и натренированная, я уверенно обходила указанные бабушкой дома и всегда приносила почти полную сумку продуктов.. Но вот однажды, проходя по берегу речки, я не обратила внимания на стайку гусей, а один гусак заметил меня и шипя подбежал ко мне, ущипнул меня очень больно. По его примеру остальные гуси подбежали и тоже начали меня шипать. С криком я бросилась наутек, но они схватили меня за сумку и я чуть не упала. Бросив сумку я еле убежала от них. Запыхавшись и с рёвом я влетела в комнату быстро закрыла дверь. боясь что они меня настигнут и дома. Бабушка долго меня успокаивала, а мне уже не так было больно. как обидно,, что потерялся весь дневной «заработок». Трудно словами описать ,как мы жили в первые месяцы на новом месте. Представьте себе, у нас не было ни постельного белья, ни одежды теплой, ни сменной обуви, ни необходимой посуды. Спали, не раздеваясь, на земляном полу, кроме всего прочего донимали блохи. искупаться было негде. Завелись вши. Чтобы избавиться от них, меня постригли налысо. Особенно в первые дни, недели и месяцы. Светлая память и низкий поклон бабушке Мелаше, которая и в таких сложных условиях умела минимизировать наши тяготы и помогла выжить. Всего лишь один пример. Даже при спешной высылке из дома, бабушка успела прихватить с собой баночку соли, коробок спичек, обложенных ваткой и завязанных в сумочке, а еще два ножа с ложками, которые так пригодились. На первых порах за щепотку соли можно было обменять на дюжину картошек или морковок, а на коробок спичек ковшик зерна или пшена. Особая благодарность маме, которая делала все возможное и невозможное для того, чтобы мы не голодали, не падали духом и верили в нашу скорую победу, а мы, в свою очередь, были непривередливы, ели любую ,приготовленную бабушкой и мамой пищу, в том числе сусликов, которых мама выливала водой из норок, резала и готовила «жаркое», а я принимала за курятину, супы и борщи из мороженой картошки, а также пирожки из лебеды, макухи и сахарной свеклы. Все было такое вкусное! Порой мама ради того, чтобы нас накормить рисковала своим здоровьем и даже жизнью. Отступая под натиском Красной армии, немцы подожгли склады с зерном, чтобы оно не досталось нашим людям. И вот мама, закутав голову платком, сквозь огонь пробиралась к зерну, несмотря на мольбу бабушки не рисковать жизнью, набирала в ведро, выносила из огня, высыпала в мешок и снова ныряла в огонь. Таким образом она обеспечила нам пропитание на несколько месяцев. К тому времени мы уже жили в другом доме, где были установлены деревянные кровати, но на них не было ни матрасов, ничего. Поэтому когда мама принесла зерно, она высыпала его в каркас кровати и накрыла какой-то тряпицей. На улице шёл сильный дождь, а мы с братиком улеглись спать на это тёплое зерно. Отступающие немцы зашли к нам в дом поживиться чем-нибудь. Пока бабушка готовила им еду, один из них сел на кровать, так как стульев у нас не было. И сел прямо на меня, я с испугу закричала. Немец тоже испугался, вскочил, закричал: “Партизан!” – и выхватил пистолет. Мама в одно мгновение подскочила к нему и ударила его по руке. Выстрел пришёлся в потолок. Немцы настолько испугались, что уже не стали ни есть, ни пить, и быстро ретировались.
Запечатлелось в памяти, как я тоже пыталась добывать на пропитание не только попрошайничая. Проходя по одной из улиц села, и учуяв приятный запах пищи, случайно набрела на немецкую полевую кухню. Любопытство пересилило страх, и я подошла поближе. Кашевар меня заметил и поманил пальцем, как ни странно, я без особого страха подошла, и он угостил меня вкуснейшей манной кашей. Этой приятной новостью я поделилась со своими подружками, и на следующий день к этой полевой кухне мы подошли уже втроем. Как ни странно, кашевар нас не прогнал, а угостил такой же вкусной манной кашей. Мы обнаглели и решили еще раз посетить это злачное место. Но на том месте кухни уже не было. Зато на этом месте столько было игрушечных металлических тарелочек, что пройти мимо них и не подобрать несколько штук было выше наших сил Ведь у нас, детей не было никаких игрушек, играли мы, в основном камешками, обточенными со всех сторон. Всего было 5 камешков, надо было один подбросить и, пока он летит, взять с земли другой и так пока все не возьмёшь, а потом по два камешка брать и т.д. И вдруг мы видим такие красивые серенькие тарелочки. Можно играть в «дочки-матери»! Больше всех затарилась я, так как на мне была надета кофточка и юбка, а подружки были в одних трусиках, поэтому тарелочки у них были в руках. Накидав за пазуху полдюжины этих тарелочек, счастливые мы шли домой играть. На наше счастье навстречу нам шел уже советский солдат. Заметив в руках моих подружек красивые и весьма опасные игрушки, он строгим голосом спросил: «Что это у вас, где вы взяли»? Мои подружки испугались, побросали игрушки и убежали. И только я прижала к груди свою добычу, не собираясь её кому-либо отдавать. Развернувшись, я бросилась наутёк. Уже недалеко от дома солдат настиг меня, насильно извлек из меня опасный груз и швырнул его подальше от того места, где мы стояли. Раздался оглушительный взрыв и от рядом стоящей уличной уборной ничего не осталось. Тут уж я по-настоящему испугалась, вбежала в дом и со страху спряталась под кровать. Откуда меня мама извлекла и предметно отпорола. Вот так мы выживали до того знаменательного дня, когда нам сообщили радостную вещь, что Пролетарск освобожден и очищен от захватчиков и мы можем возвращаться домой. Вернувшись в Пролетарск, мы были приятно удивлены и обрадованы, что наш дом и даже времянка целы и невредимы, а на доме висел замок, который бабушка открыла своим ключом. Еще больше были удивлены и поражены, что вся мебель стояла на месте и даже иконы были нетронуты. Остался на месте, хотя и опустошенный очень оригинальный бабушкин сундук, который заслуживает того, чтобы о нем рассказать поподробнее. Как выяснилось, этот необычный, ручной работы сундук, был подарен бабушке её отцом, известным в округе столяром- краснодеревщиком Фёдором Адамовичем, ко дню её свадьбы. Сундук был огромных размеров, по крайней мере, мне тогда так казалось. Был он чёрного цвета, блестящий , служил для всей семьи одновременно и обеденным столом. И если все взрослые члены семьи во время обеда сидели за столом, то я восседала справой его стороны на сундуке. В один из памятных довоенных дней я проснулась от того, что услышала необыкновенную приятную музыку. Едва открыв глаза я увидела следующую картинку: буквально в шаге от меня перед сундуком стояла бабушка, а из чрева сундука лилась эта музыка. Затаив дыхание на цыпочках подошла к бабушке и полушёпотом спросила, что это была за музыка и нельзя ли её повторить? «Можно» – также шёпотом ответила бабушка и закрыла крышку сундука. Держа в правой руке маленький ключик, она протянула его мне и показала узкую щелочку, куда надо было вставить ключик. Я быстро это сделала и легко его повернула. В этот момент и заиграла божественная музыка. Несколько мгновений мы с бабушкой стояли и наслаждались этой прекрасной музыкой. Затем бабушка с легкостью подняла огромную крышку сундука, и музыка исчезла. Кстати, это была моя первая встреча с музыкой в самом высоком смысле этого слова. Ведь у нас в доме не было ни радио, ни патефона, ни других музыкальных инструментов и источников музыки. Впечатляло и внутреннее содержание сказочного сундука. На внутренней стороне крышки было множество цветных красивых наклеек. Как потом оказалось это были обёртки от довольно дорогого туалетного мыла известных в те годы фабрик, чуть ниже этих обёрток красовались фантики от подарочных дорогих конфет. В правом верхнем углу был приделан небольшой деревянный ящичек, в котором хранились предметы для шитья: нитки, иголки, напёрстки и прочая мелочь, также лежал, как бабушка его называла «аршин» для измерения ткани, хотя , по моим понятиям это был простой метр, который служил одновременно и опорой для удержания крышки сундука в открытом виде. Внутри самого сундука хранилось всё бабушкино богатство: свадебное платье, украшенное кружевами, воздушная кружевная фата, миниатюрные на небольшом каблучке белые туфельки, сменная обувь в виде высоких из мягкой кожи ботиночек со шнуровкой на небольшом каблучке. Еще глубже, ближе ко дну сундука лежали всевозможные аккуратно уложенные кофточки с кружевами и вышивками, фартуки разного назначения, разного цвета льняные юбки с подъюбниками, шали и полушалки, отрезы и лоскуты дорогих тканей. Вот таким оказался этот сказочный сундук, который прослужил верой и правдой бабушке и членам её семьи с момента свадьбы и до последних дней этого дорогого мне человека.
Вскоре после нашего возвращения маму вызвали в военкомат, выдали «аттестат», по которому она стала получать деньги на содержание семьи за участника военных действий . Хотя война ещё продолжалась, а в городе уже начали работать и восстанавливаться заводы и шахты. Начали работать школы и детские сады. Пришло время и мне идти в школу, но не было ни тетрадей, ни ручек. Правда, газеты печатались, и мы их использовали вместо тетрадей – писали между печатными строками карандашами. Карандаши были «химические». то есть послюнявишь и он пишет как чернилами. У всех учеников были синие языки от таких карандашей.
В мае, когда на улицах буйно цвела акация, мы вдруг услышали из репродуктора, висевшего на столбе посреди улицы, что закончилась война, мы так обрадовались: детвора кричала, взрослые кто плакал, кто смеялся. Мы знали, что скоро вернутся домой отцы. Многие возвращались, а папы всё не было. И только в декабре месяце, незадолго до Нового 1946 года папа вернулся домой да ещё с какими подарками, которых мы никогда не видели: мандарины, айва, гранаты и ещё какие-то экзотические фрукты. Постепенно жизнь начала входить в мирное русло.
Невыдуманные истории
Молюсь на небосвод прозрачный, звёздно-синий
И на молчанье боевых стволов,
На удивительно красивый здесь, в России,
Волшебный перезвон колоколов.
Глаза Фортуны-феи мне не часто улыбались:
Случались неудачи и ушибы, и ненастья.
Однако в цепкой памяти зарубкою остались
Победы трудные и редкие минуты счастья.
Извилистая тропа, начертанная рукой непредсказуемой Дамы по имени Судьба, привела автора этих строк, его супругу Людмилу вместе с тёщей Марией Ивановной в «дефолтовом» 1998 году из благодатной Кубани в столицу Православия – священный Сергиев Посад. Именно здесь, в тихом несуетливом богомольном городе возникла идея о создании Книги Памяти своей большой семьи. Непосредственным толчком к действию послужило следующее обстоятельство.
Перед 60-летием праздника Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945г. г. на радио был объявлен конкурс на лучший рассказ, стихотворение, повествующие о боевых наградах родственников – участников битв с немецко– фашистскими захватчиками. Многие слушатели с гордостью описали историю получения родственниками боевой или трудовой медали. В это время, в апреле 2005 года, мы отмечали 90-летие живущей с нами тещи Марии Ивановны Бобрик, вдовы Антона Тимофеевича Бобрика, боевого офицера-танкиста, кавалера 22 правительственных наград – участницы и свидетельницы тех страшных грозных событий.
Праздник оказался вдвойне приятным, так как представители администрации г. Сергиева Посада от имени правительства РФ вручили имениннице юбилейную медаль «60 лет Победы в Великой Отечественной войне» и поздравительное письмо Президента России В. В. Путина. Было много воспоминаний о войне, о тяжелейших работах в тылу, о трудностях и лишениях тех лет. Воспользовавшись воспоминаниями Марии Ивановны, мы по горячим следам записали наиболее интересные факты, события, необыкновенные истории, связанные с жизнью этих двух скромных, простых замечательных людей. Эти воспоминания явились существенным дополнением к тем многочисленным рассказам ныне покойного Антона Тимофеевича Бобрика о его голодном батрацком детстве, трудных годах учебы и работы, о войне, восстановлении разрушенной страны, казахстанской целине и встречах с выдающимися людьми нашего государства.
Воспоминания эти писались не для печати, а скорее для семейного архива, чтобы наши дети, внуки, правнуки и их дети знали и помнили своих героических предков, трудом, потом и кровью которых была одержана великая победа и поднята из руин огромная многонациональная страна под названием Советский Союз. Многочисленные рассказы радиослушателей убедительно показали неподдельный интерес молодого поколения к героическому прошлому своих предков. Именно это и побудило автора этих строк к написанию серии небольших рассказов под общим названием «Невыдуманные истории».
Новороссийская «фазенда».
Новороссийск – южные морские ворота России. Ежедневно из Цемесской Бухты отправляются в разные места планеты гигантские танкеры, безразмерные трюмы которых полны российской и азербайджанской нефти. Огромные сухогрузы отходят от причалов порта с превосходным нашим лесом и пиломатериалами, цементом, металлом, сельскохозяйственной и военной техникой. Встречным курсом приходят в порт суда со всевозможными грузами для России.
Именно сюда, к морю, после 14-летнего вкалывания в целинной глубинке Актюбинской области Казахстана, приехала в 1969 году семейная чета двух пожилых трудоголиков – Антона Тимофеевича Бобрика и его верной спутницы Марии Ивановны Антон Тимофеевич буквально светился от счастья: сбылась его голубая мечта «жить у самого синего в мире» Черного моря. Что же касается Марии Ивановны, то ей город не понравился – шумный, пыльный, с частыми сильными ветрами, нехваткой питьевой воды.
И действительно, портовый Новороссийск – далеко не идеальное место для проживания и отдыха: значительная территория города покрыта цементной пылью, каменистая трудная в обработке земля. Частенько свирепствует противный норд-ост, нарушающий привычный ритм жизни и работы горожан, срывающий крыши, заборы и другие части недвижимости. Нередко налетает на город и другой нежеланный гость новороссийцев – бора, скорость вихрей которого порой превышает 25 м в секунду.
Да и «фазенда», которую приобрел благоверный на все накопленные за трудовую жизнь деньги, не вызывала восторга: половина каменного дома, состоящая из двух небольших комнат, площадью 25 квадратных метров, кухоньки-прихожей и трех соток земли. В доме только вода и батареи отопления. Ни ванной, ни туалета, все удобства – во дворе.
«Зато море рядом, и магазины, и кинотеатр «Нептун» близко и поликлиника недалеко. Что еще надо нам, пенсионерам?» – оптимистично отвечал на оханье жены Антон Тимофеевич. «И
место какое, какая замечательная виноградная беседка, а яблонька, черешня, абрикосы, сливы!» – восторгался бывший агроном. – Посадим еще малину, клубнику, зелень и будем жить «як в раю».
А место и в самом деле было неплохое: сложенный из гранитного камня дом размещался на небольшой тихой улочке Глухова, защищённой от шумного проспекта имени Ленина многоэтажными домами с фасадной стороны и зданием телефонной станции, окруженной « высотками» с другой тыльной стороны. Даже во время налётов норд-оста и боры здесь было относительно спокойно, царил свой особый микроклимат.
Поделиться книгой: