Помоги проекту - поделись книгой:
Ипатий Силыч размашисто ударяет игральными костями о зеленое сукно.
– Шесть и пять! – лицо мильёнщика краснеет от радости. – Вот же! Вот же! – кричит он, обращаясь по очереди ко всем в комнате. – Не отвернулась Фортуна!
«Не будет золотых часов», – горестно думает Бобо, начисто забыв, что у него нет караванов с хлопком.
– Надо выпить водочки по случаю проигрыша, – участливо говорит незаметный человек.
Алексашка морщится, берет со стоящего в углу резного столика графин, чистую стопку и, налив водки, ставит перед бусурманином.
Узбеки не любят русских за пристрастие к горькой, но сейчас Бобо думает не об этом, поэтому храбро опрокидывает стопку в рот и на глазах у него выступают слезы.
Он выходит в коридор и понимает, что на него надвигается густая, вязкая темнота. Квадратное жерло коридора старой коммунальной квартиры уходит в бесконечность. Стены, крашенные зеленой масляной краской, наверху замыкаются когда-то беленым, а теперь желтым от протечек потолком, который оказывается кривым и узким.
Коридор завален хламом, который хозяйка берет в счет долга у незадачливых жильцов, не имеющих средств расплатиться за комнаты. Здесь стоит колченогий вытертый диван, маленький, покрытый пылью холодильник с магнитиками, раньше принадлежавшими жившему здесь ребенку, тумбочка, накрытая линялой полотняной салфеткой, и треснутая ваза на ней. В дальнем углу – хозяйственный инвентарь: швабра с вылезшей щетиной, обломанный веник, дырявая половая тряпка и ржавое жестяное ведро. И деревянное, полированное десятками рук топорище, нелепо торчащее из ведра.
– Как вы его, Ипатий Силыч! – раздается из комнаты подобострастный голос незаметного человека. – С кем взялся играть бусурманин? Еще за стол его посадили.
– Что они, что китайцы – все на одно лицо, – произносит задорный голосок Марьи Никитичны. – Понаехали тут, а сами курят опиум.
Тусклые крашеные стены наваливаются на Бобо, пол с потолком сходятся в одну точку в конце коридора, и в руку скользит гладкое топорище. Тепло дерева согревает холодные пальцы. Узбек перехватывает топор обеими руками и возвращается в комнату.
Ипатий Силыч сидит, повернувшись к двери спиной, и гладит подвешенную на жилет золотую цепочку часов. Марья Никитична и молодой князь стоят у окна и со смехом читают закладную Бобо. Незаметный человек снова растворился в складках оконных портьер. Алексашка Михайлов с тоской смотрит на занимающийся рассвет. На вошедшего никто не обращает внимания.
Топор в руках становится невероятно тяжелым. Узбек силится поднять его кверху, но ему едва хватает сил, чтобы удержать его на уровне груди. Мильёнщик наклоняет голову. Бобо видит его седые сальные волосы на макушке – все до единого волоска, испарину на толстой шее, выглядывающей из сюртука, и понимает, что сейчас ударит топором в этот загривок. Ударит ради золотой луковицы часов с бриллиантами и массивной цепочкой. Нет – ради маленького домика с резными дверями и теплыми желтыми дынями, растущими во дворе. Сознание сужается до капель испарины на шее Ипатия Силыча. Бобо поднимает топор.
***
Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Ревет гудок тепловоза, и за окнами проносится фирменный скорый поезд Санкт-Петербург – Рига.
Бобо просыпается и смотрит на свои пустые руки.
В комнате шесть шагов на девять держится тяжелый, спертый воздух. Пошатываясь, узбек выходит в коридор и долго открывает входную дверь, пока замок со скрипом не сдается его упорству.
Ноги скользят по стертым каменным ступеням лестницы парадного подъезда. Бобо падает, скатывается до ближайшей лестничной клетки и остается там лежать в нелепой изломанной позе. Мелочь со звоном высыпается из карманов и разлетается на несколько этажей. Он не скоро встает. Неизвестно откуда появляется дворничиха:
– Э! Да ты совсем пьяный! Вставай, иди в свою комнату! – и привычно прибавляет: – Понаехали тут… Хозяйке на тебя пожалуюсь, будешь знать.
Но Бобо выходит на улицу. Внезапно он вспоминает про свою счастливую кошку и шарит в карманах. «Надо задобрить питерское счастье». Кошка на месте: выглядывает из подвального окна в ожидании еды. На секунду человек заглядывает в ее глаза. На что похожи светло-желтые кошачьи глаза? На белый виноград кишмиш, когда через прозрачную кожицу светит жаркое узбекское солнце.
Бобо садится на асфальт рядом с подвальным окном.
– Не будет дома для младший брат, – говорит он кошке. – Потому что Питер не настоящий, Питер – город-призрак…
– Опять развалился тут! Пожалуюсь хозяйке, завтра же съедешь! – кричит дворничиха, размахивая руками. – Забирай кошку и уезжай в свой Узбекистан. Проваливайте домой, а там хоть кошатник разводите.
– Заткнись ты, глупый женщина! – досадливо отмахивается Бобо.
***
Бобо стоит перед входом в вестибюль станции метро «Площадь восстания». Разноцветные сердечки, Микки-Маусы, голуби-переростки и просто надувные «сосиски» бешено рвет у него за спиной осенний ветер.
– Мальчики, – незамысловато предлагает Бобо пробегающим мимо школьникам, – купите подарок девочкам!
– Зачем им подарок? Они вредные!
– Правда, вредный, – смеется узбек. – Тогда купите маме мыльный пузыри, пусть вспомнит детство.
Один мальчик останавливается у лотка, достает из кармана груду мелочи и отсчитывает двадцать пять рублей.
– А котята почем? – указывает он на коробку с разноцветными пушистыми комочками.
– Возьми счастье даром, – подмигивает ему узбек.
– Мама заругает.
– Сначала заругает, а потом полюбит! – возражает Бобо.
Духовой оркестр ветеранов играет на площади «Врагу не сдается наш гордый «Варяг». Старушки, тайком утирая слезы, кидают монетки в потрепанный раскрытый футляр какого-то музыкального инструмента. Бобо выучил эту песню, но не понимает, почему люди плачут. Он – продавец счастья.
***
Десять часов вечера. Осеннее питерское небо расцвечено багровым закатом. По-прежнему тускло горят фонари в переплетенном проводами просвете Лиговского проспекта. Бобо продает последнего Микки-Мауса влюбленной парочке, собирает пустой лоток и запихивает его в узкую кладовку, куда торговцы-узбеки прячут свой нехитрый скарб от полиции. Берет коробку с одним оставшимся котенком. «Разноцветная кошка», – думает Бобо, рассматривая животинку, потом аккуратно берет ее, словно тонкую яичную скорлупку, чтобы не повредить невидимую ниточку жизни, и прячет за пазуху. «Отвезу брату питерское счастье».
Можно пойти прогуляться по Невскому или посмотреть отражение звезд в черной беспокойной Неве. Но Бобо не любит север, да и устал – ноги совсем распухли за день, поэтому он садится в подошедший пятьдесят четвертый и едет в свою тесную комнату шесть шагов на шесть. Автобусы всегда выручают там, где нет метро.
Устроился он хорошо, только ездить далеко, на самую окраину. Хрущевки – это не дореволюционные дома с бесконечным лабиринтом коммуналок. Никаких сюрпризов и призраков. В декабре Бобо поедет домой. Привезет матери русский кружевной платок, а племяннице – матрешку. В доме соберутся все родственники, придут гости, будут угощаться пловом, разрывая руками горячий красный узбекский лаваш, испеченный сестрой. Мать поставит на стол изюм и орешки, без которых узбеки не встречают гостей, и их соседка, старая болтливая Зухра, опять скажет: «Эй, хорошо живут!»
Богатства Бобо
Бобо высунул нос из ларька, на улице стоял мороз. Он торопливо развязал узелок на полиэтиленовом пакете и впился крепкими белыми зубами в горячий лаваш.
– Приходи еще! – крикнул молодой Исмаил. – Каждый день с утра приходи! Ешь хороший свежий лаваш!
Лаваш Бобо всегда выручал. Он стоил пятнадцать рублей, а сытость от него на полдня. «Зимой никто не берет шарики…» – грустно подумал Бобо, оглядывая свое воздушное хозяйство, и сам себе ответил: «Кризис! Туриста надо приманивать, а они границы закрывают!» И правда, в последнее время карман у Бобо совсем прохудился.
Подошел Исмаил и зашептал горячо:
– С утра-то лаваш у меня горячий, только из тандыра – как мама пекла. А с вечера он черствый – фу-у-у! Ты выгоды своей не упускай – бери с утра, цена-то одна!
«Отстань от меня со своим лавашом…» – тоскливо подумал узбек. – «Мясо надо кушать – баранина, говядина, плов с изюмом!»
И тут он, проглотив слюну, вспомнил, что сегодня православный праздник – значит в столовой при русской церкви подают пустые щи.
Незаметно лаваш закончился до последней крошки. Бобо с досадой отбросил пакет из-под лаваша на тротуар, потом наклонился, подобрал его и аккуратно положил в урну.
– Заходи, погрейся! – снова высунулся из дверей ларька Исмаил, и Бобо послушно потрусил внутрь, забыв про свои шарики.
– Исмаил, дай пять тысяч в долг…, – жалобно пропросил он. – За комнату платить надо…
– И-и-и! – протянул Исмаил. – Нет пять тысяч, хозяин платит мне восемь – в месяц. Иди в работный дом, или домой собирайся.
– Как я домой приеду? – снова жалобно протянул Бобо. – Что скажу апа?
– Эй! – вскричал Исмаил. – Не думай так про мать! Мать примет тебя любым!
Тут пронзительно закричал телефон Бобо.
– Апа звонит…, – буркнул он, снял трубку и заговорил по-узбекски.
***
– Радость какая, Исмаил! – кричал Бобо, обнимая азербайджанца.
– Какая радость? – спросил тот, не обращая внимания на толпящихся посетителей. – Родился кто?
– Умер! – подскочил от счастья Бобо. – Брат дедушки в тюрьме умер! Оставил наследство в десять миллионов!
– Рублей? – деловито спросил азербайджанец.
– Рублей! – радостно вскричал Бобо.
Исмаил потоптался, запустил обе руки в мешок с изюмом, зачерпнул и крикнул:
– Бери кишмиш, Бобо! Хороший изюм! Бери орехи – кушай! Бери пять тысяч на комнату!
Это немного отрезвило узбека и он, кинув в рот пару сушеных ягодок, бережно припрятал пять тысяч.
На шум прибежал хозяин ларька, старый православный армянин Давид, и накинулся на Исмаила:
– Что хозяйство раздаешь?!
– Счастье у нас! – радостно крикнул Исмаил. – Бобо стал рублевым миллионером!
Давид хищно осмотрел приземистую, бедно одетую, фигуру Бобо и спросил:
– На родину теперь вернешься?!
– Нет! – потупился Бобо. – Сюда всех привезу! Квартиру купим – двухкомнатную…
– Будешь коренным, Бобо! – восхитился Давид. – Женишься, детей в русскую школу отдашь, а там и в институт!
– Да рано об этом думать…, – промямлил узбек. – Устроиться бы… с пропиской…
– Ты теперь ему не ровня, – Давид кивнул на Исмаила. – Ты теперь почти коренной! Деньги-то бери, потом отдашь! Обзаведешься связями – не забывай старых друзей!
Давид еще что-то говорил, но Бобо аккуратно складывал шарики и его не слушал.
***
Узбек теперь снимал комнату в бывшем олимпийском общежитии в Купчино. Из русских там никто не жил, все сдавали. В одной комнате с Бобо жил желчный старый дагестанец Амир, они снимали комнату на двоих.
Бобо вошел и стал искать глазами бутылку с водой, чтобы попить. В его голове вертелись слова Давида, что он, Бобо, теперь коренной.
– За комнату заплатил? – сипло спросил Амир, вообще не переносивший морозы. – Твоя очередь!
– Заплачу! – сдержанно пообещал Бобо. – Сегодня заплачу!
Он как-то свысока посмотрел на дагестанца и подумал: «Буду с семьей жить в отдельной квартире, я тебе не чета!». Потом узбек развалился на старой тахте и приказал Амиру:
– Подай воды!
– Сам возьми! – отозвался дагестанец. – Чего раскомандовался?!
Бобо приподнялся на локте и принялся ему растолковывать:
– Ты теперь со мной не того! Я тебе не чета, я – миллионщик!
При слове «миллионщик» он вспомнил свое недавнее приключение с привидениями в старой питерской квартире – оттуда оно, это слово – нехорошее оно.
– Да не спятил ли ты?! – возмутился Амир. – Ты – последняя собака, кто тебе миллион даст!
– Десять! – объяснял Бобо. – Десять миллионов у моей семьи!
– Откуда?! – саркастически хмыкнул дагестанец.
– Заработал… – отчего-то тихо соврал Бобо.
– На шариках?!
Бобо сам не знал, отчего он начал врать, но тут его понесло:
– Я – не чета тебе… квартиру куплю… буду коренным…
– Откуда деньги?! – ошеломленно спросил Амир. – Ограбил кого?!
Поделиться книгой: