— Да ладно! — Бирюк согласился с поразительной легкостью. Махнул рукой. — Не надо — не буду. Только я постарше буду. И мой тебе совет, пан рыцарь, — не грусти о мертвой нежити, когда живая девка под рукой имеется. Уяснил?
— Это ты про…
— Во-во. Про королевну нашу.
— Ну, какая ж она королевна?!
— А это с какой стороны поглядеть. Жалко, что она в Ошмяны поехала. Надо было тебе уговорить ее остаться.
— Скажешь тоже… Пускай едет.
— Гляжу я на тебя, — разбойник уже завершил обход выгорелого пятна и остановился прямо напротив рыцаря, — и диву даюсь. Рыцарь ты или монах какой?
— Ты это на что намекаешь?
— Да я не намекаю. Я прямо могу сказать. Девка-то она не королевских кровей, елкина моталка. Но все что надо, все при ней. И тут, и тут…
— На себе не показывай, — попытался перевести разговор в шутку Годимир.
— А ты не учи меня, пан рыцарь! — сердито откликнулся Ярош. — Тебе дело говорят, а ты… Неужто тебе интереснее за драконами по горам гоняться, королевен там всяких искать — леший пойми еще живая она или нет, а может, уже с новоявленным женихом десяток поприщ[9] отмахала!
— Не смей!
— Помолчи, помолчи, пан рыцарь. Послушай, елкина ковырялка. Я хоть и черного роду, а голову на плечах имею.
— Ну, так и…
— Слушай, слушай! Потом еще благодарить будешь. Что тебе толку в сбежавшей Аделии? Ты прям так и думаешь, что найдешь ее и в рыцари тебя посвятят по всем правилам? А после обвенчают с наследницей Ошмянского престола? А после батюшка-король, свет Доброжир наш ненаглядный, и на твою макушку корону взгромоздит?
— А почему бы и нет?
— Эх, взрослый ты парень, пан рыцарь, а в сказки веришь! Прошло то время, когда короли слово, данное принародно, держали насмерть. Прошло и то время, когда в рыцарстве опору любого трона видели, хоть Хоробровского, хоть Ошмянского. Зря, что ли, столько наемников в королевских армиях? Как думаешь, елкина ковырялка?
— Ну… — Годимир замялся.
— Вот то-то и оно. «Ну» да «ну»… На одно это ваше рыцарство и способно. Мечами махать да длиной мериться…
— Чего длиной?
— Да выходит, что копья! Больше вам и помериться нечем!
— Ты говори-говори, да не заговаривайся!
— Прямо! Пугать меня вздумал? Я пуганый. А в этой жизни только удара в спину боюсь, елкина ковырялка!
— Ты, Ярош…
— Да! Я — Ярош. И за тебя же, дурня благородного, переживаю. С чего бы только, елкина ковырялка? Не пойму! Ты, за королевнами да паннами сердца гоняясь, запросто можешь счастье в жизни упустить! Чего ты ее с ошмяничами отпустил?
— Так что ж мне, в ноги ей падать было? Уговаривать? — возмутился Годимир.
— Да ты не то что в ноги, ты поговорить не пытался!
— А что я? Почему я?
— А кто еще? Я? Я — старый уже. Мне бы вдовицу найти добрую да домовитую, и чтоб за бражку не сильно пилила, и все. Большего счастья не надо, елкина ковырялка. Певун? Так он, будь уверен, уже вовсю клинья подбивает! За ним не заржавеет. Вот уведет у тебя девку — локти кусать будешь, а поздно…
Годимир сердито нахмурился. Нравоучения Яроша его изрядно утомили. Добро, был бы ученый мудрец или убеленный сединами благородный пан-рыцарь, а то лесной молодец. И туда же — учить жизни! Хотя нельзя сказать, что хотя бы в глубине души рыцаря тоненький голосок не подзуживал: «А ведь прав разбойник, прав!»
История о том, как они приняли невесть откуда взявшуюся в окрестностях Гнилушек девчонку за королевну Аделию, похищенную из замка в Ошмянах предположительно драконом, сама по себе достойна быть увековеченной как пример глупости и самообмана. Но, задумываясь сейчас о случившемся, Годимир не мог не признать, что их спутница и сама ему подыграла, не возражая, чтоб ее называли «твое высочество», водили по лесу искать пещеру дракона… На испуганную дурочку она никак не походила, а значит, имела свой интерес, как говорят купцы в Белянах, что в Поморье. И когда обман раскрылся — а он не мог не раскрыться с появлением пана Божидара и прочих ошмяничей, знавших истинную королевну в лицо, — она не особо раскаивалась. И на откровение не шла. Всего-то и искренности, что соизволила настоящее имя назвать. Да и то — настоящее ли? Последний раз они говорили вчера, у той же пещеры, после того, как пан Божидар увел Олешека, а Ярош сказал, что пойдет прогуляться по округе — следы посмотрит…
Рыцарь присел на камень рядом с лжекоролевной. Покосился на ее устало опущенные плечи, раздосадованное — кажется, вот-вот заплачет — лицо. Подумал: искренне ли она переживает или по-прежнему обманывает? Сменила одну маску на другую?
— Зовут-то тебя как по-настоящему?
— А что?
— Да ничего… Просто Аделией звать как-то… — Он пожал плечами. — Да ты, пожалуй, и сама теперь не захочешь.
Девушка сверкнула глазами. Должно быть, хотела ляпнуть очередную дерзость. Но сдержалась. Кивнула:
— Верно. Не захочу. Меня в малолетстве Велиной кликали. Вот и зови Велиной. — Она помолчала. Вздохнула и быстро проговорила: — Ты прости меня, рыцарь Годимир. Я не хотела тебя обманывать. Просто так вышло. Иногда бывает…
— Это точно, — согласился словинец. — Иногда бывает. Просто выходит само собой. Уж я-то знаю…
Он собирался сказать многое, но так и не решился. Упрекать или благодарить? С одного бока — обманула, выдала себя за другую, морочила голову… Кто знает, если бы не ее ложь, глядишь, и к Якиму с Якуней не попали бы. А значит, не было бы погони через ночной лес, схватки с горными великанами, обезглавленного дракона, а главное, навья осталась бы жить… Вернее, не жить — ведь она сама любила повторять, что мертва больше четырех сотен лет. Просто ходила бы рядом, разговаривала бы, смеялась.
И правда, зачем помогают?
Кто-то рассчитывает получить выгоду и отдачу от вложенной доброты и участия. Кто-то помогает бескорыстно. И люди, и нелюди. Бросается на выручку, не раздумывая, и теряет… Пусть не жизнь, пусть подобие жизни, подаренное старинными чарами. Все равно нужна смелость и благородство.
Теперь навьи с ним нет. И не будет уже никогда.
Коротенькое слово «никогда». Казалось бы, скромное и невзрачное. Есть много более громких и красивых. Но почему стынет душа от одного его звука?
Никогда.
Никогда…
Никогда!
— А еще говорят — когда-нибудь, — тихонько произнесла Велина. Угадала мысли или последнее «никогда» он прошептал вслух? Она продолжила: — И если не на этом свете, то в королевстве Господа, Пресветлого и Всеблагого. Нужно только верить.
— Верить… — Рыцарь кивнул. Задумчиво поковырял обгоревшей палочкой холодные угли. — Верить мало. Нужно еще бороться. Вера без борьбы — удел слабых духом.
Девушка посмотрела на него долгим взглядом, в котором мелькнуло нескрываемое уважение.
А потом Годимир почувствовал, что хочет спать. Выворачивая челюсти, зевнул. Тихонько сполз с камня, примостил на него голову. Гранитный валун вдруг оказался мягче пуховой подушки.
Как же давно он не спал на настоящей подушке…
А утром, когда стражники во главе с паном каштеляном начали седлать коней, Велина заявила, что желает отправиться в Ошмяны. Мол, надоело ей в дикой глуши ошиваться. А раз Божидар ее лазутчицей обзывал, то тем более должна пойти с ним, чтобы последние сомнения в ее виновности отпали.
Пан Божидар покряхтел, покусал ус для порядку и согласился. А что ему было делать? Слава Господу, что хоть коня девка вздорная не потребовала. Сказала, что пешком ходить привычная.
Олешека усадили в седло связанного. Цистру повесили тут же, на луку, иначе шпильман начинал дергаться и озираться, словно припадочный.
На том и попрощались.
Годимир радовался, что хоть Яроша пан Молотило не опознал. Если бы среди стражников нашелся один, знающий Бирюка в лицо, несдобровать бы лесному молодцу. Скорее всего, его довезли бы до ближайшего дерева с крепкой веткой. А так — ходит, жизни учить пытается…
А может, нужно было его сдать с потрохами Божидару? Ну, просто, чтоб не лез в душу…
— Эх, нужно было тебя Божидару выдать! — ляпнул рыцарь вслух и тут же устыдился. Кем бы ни был Бирюк, а все-таки сражались бок о бок с горными людоедами. Годимир ведь помнил, чьи стрелы сохранили ему жизнь.
Ярош в первый миг не смог ничего сказать. Раззявил рот, пожал плечами…
Наконец выдохнул:
— Ну, ты даешь, пан рыцарь…
Повернулся и пошел прочь, глядя под ноги.
Кровь прилила к ушам и щекам словинца. Вот как бывает в жизни! Одно неосторожное слово, одна дурацкая шутка… Разве сам он не обиделся на Олешека за глупые обвинения? Нет, конечно, ему можно. Он же рыцарь, а тут какой-то лесной молодец. Грабитель и убийца. А то, что это разбойник пробрался в королевский замок его величества Доброжира, вознамерившись помочь тебе, паныч неблагодарный? Разве одно это не стоит всех сокровищ Хоробровской казны?
Годимир потрусил вслед за Бирюком, словно побитый щенок.
— Ярош! Послушай, Ярош! Погоди же!
Бирюк и не думал останавливаться. Шагал и шагал себе.
— Эй, погоди! Ну, погоди же! — Рыцарь несмело коснулся плеча разбойника.
Неожиданно Ярош резко повернулся:
— Что ты тянешься за мной, будто хвостик? Пошел бы поглядел, что там на телегах.
— Я… Ну… То есть, я хотел сказать…
— Все. Сказал. — Лесной молодец прищурился, ухмыльнулся, показывая выбитый резец. — Делом займись, пан рыцарь.
— Так ты не…
— Обиделся?
— Да! Я думал…
— Ты опять думал? — нахмурился Ярош. — Прекращай. Пустое занятие. Лучше погляди что да как. Может, что необычным покажется. А после поговорим.
Годимир вздохнул с облегчением:
— Хорошо. Погляжу.
Он остановился у кромки горелого пятна. В самом деле, что-то не так. Не может свежая трава так гореть. Это же не стерня, высушенная жарким солнцем к концу серпня[10]. Тем более, второго дня дождь шел. Да не просто дождь — ливень с громом и молниями.
А если бы горело перед дождем, сильные струи разбили бы пепел, размыли бы его, развезли по округе, а то и вовсе снесли бы — вон как ложбина уходит под гору. Не иначе поблизости яр или речка, сбегающая с гор. Но если человеку столь сильное пламя развести не под силу, то остается предположить лишь одно…
Молодой человек никак не мог решиться выговорить это слово. Даже мысленно, будучи уверенным, что никто его не услышит, не поднимет на смех.
Нет, чтобы решиться, нужно подыскать еще доказательства. Весомые и неоспоримые.
Марая сапоги жирной черной гарью, он двинулся к ближайшей телеге.
Прежде всего, следует осмотреть трупы, если таковые найдутся.
Они нашлись. Прямо в телеге, поверх каких-то тюков, обугленных коробов, тряпок, мешков муки, превратившейся в черные спекшиеся комки. Четверо взрослых и трое детей.
Рыцарь наклонился над верхним телом. Ни лиц, ни волос разобрать невозможно — пламя не пощадило. Сквозь расползшиеся губы белеет оскал. Судя по зубам, труп принадлежал молодому мужчине. Не старше самого Годимира. А если и старше, то на два-три года, не больше.
Посмотреть бы, кто там еще, но уж больно неохота руки марать. Если копоть так воняет, то и липнуть к рукам она должна тоже, не приведи Господь!
А почему смрад кажется таким знакомым?
Вот загадка!
Где же он мог его слышать? Вернее, чуять. А еще вернее, обонять… Или как там правильно?
— Ну, что скажешь? — окликнул Годимира разбойник.
— Я бы не рубил с плеча, но… — искренно отвечал рыцарь.
— Думаешь, дракон?
Слово, которое так боялся произнести драконоборец, прозвучало.
— Ты сказал, — вздохнул он. — Не я.
Поделиться книгой: